Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

П. Сыченко о колчаковских «баржах смерти»

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

Осенью 1918 года наши отряды… были отрезаны от берегов Белой, Камы, Вятки, Волги и железных дорог, оказавшись в небольшом кольце. Когда белыми были взяты Самара, Симбирск, Уфа, Катынь, Пермь, несколько позднее — Сарапул и все другие у виды указанных выше бывших губерний, когда эсеры сочли нужным порвать с нами общий фронт и покатились к белым, наши отряды вынуждены были разделиться на мелкие партизанские группы… из наших отрядов ушло немало красногвардейцев к местам постоянного жительства, на милость белых. Часть наших раненых бойцов осталась в госпиталях па лечении, а некоторая часть, по тем или иным причинам, не успев выбраться с занимаемой белыми территории, попала к белым в плен.
[Читать далее]Нельзя сказать, чтобы учредиловцы-меньшевики и эсеры в угоду твоим хозяевам, капиталистам, расстреливали всех к ним попавшихся. Они все же кичились «законностью» расправ, организовывали тля виду «процессы» и т. п. Поэтому коммунистов, бывших красногвардейцев или просто подозреваемых в сочувствии большевикам, боровшимся за диктатуру пролетариата — за власть советов, сажали в тюрьмы и подвалы; за нехваткой подвалов особо отобранных наших бойцов белые садили в трюмы речных камских баржей.
Взятие Казани и быстрый поворот от побед к поражениям белых войск заставил их эвакуироваться из Сарапула еще в то время, когда мы находились в ста километрах от Сарапула. Тех, кто сидел в тюрьмах, белые расстреляли или просто уморили голодом, а 700 человек арестованных находились в трюмах двух баржей. К моменту отступления белых за Каму эти баржи живого груза, набитые до отказа арестованными, оказались излишним «грузом». Белые управители, «спасители русского народа», решили семьсот человек ни в чем неповинных пленников утопить в реке. Расчеты были простые: решено было под борта баржей подвести мины и взорвать их.
Баржи на буксире были подтянуты к Воткинской пристани, там пленников объявили смертниками, сняли с них как верхнюю, так и нижнюю одежду, пять суток не давали есть, питье добывали себе пленники с большим усилием через дно баржи, проделывая щели. В эти пять дней от голода, стужи (это было в конце октября, когда уже наступали морозы) и сырости человек 150 умерло, остальные готовились с часу на час к смерти.
Обреченные на смерть пробовали добиться переговоров с комендантом пристани и начальником охраны о скорейшем потоплении их плавучих тюрем, чтобы ускорить смерть. Выслушать их отказались, при подъеме крышки люка часовые стреляли в упор, а после наглухо забили крышки люков, и попытки пленных даже к ускорению расправы над собою были бесполезны.
22 октября наши части узнают, что потопление пленников предположено в ночь на 24. В ночь на 23 ведем на Сарапул сильное наступление, в направлении Воткинска, дивизия делает прорыв и посылает конные части под командой Турчанинова на выручку пленных. 23 к рассвету скачем вверх по правому берегу Камы. Очевидно приняв нас за белых, вверх по Каме на всех парах движется буксир с баржами, на борту вооруженная команда. Буксир подошел раньше нас и занялся причалкой биржей к берегу. Соскакиваем с коней, с нами шесть заранее приготовленных бойцов.
— Где комендант? — спрашивает Турчанинов.
Молодой прапорщик козыряет, показывает на борт буксира. Подходим и объявляем коменданту, что мы получили приказание доставить баржи в Сарапул, предлагаем коменданту и команде сдать оружие, наши бойцы подняли гранаты. Неожиданный налет ошеломил команду и палачей. Разоружив команды белых, объявляем пленникам о том, что они спасены... 20 прибываем в Сарапул.
Приготовлены койки в лазаретах... Пробовали созвать 10-минутный митинг, из смертников, на него могло самостоятельно дойти человек 150—200, остальные не в силах были идти, пришлось их возить на извозчиках и автобусах. Картина была настолько тяжелая — трудно себе представить. Поднимаются говорить ораторы, видят измученных скелетов, а не живых людей, вокруг толпятся красноармейцы, тысячи две населения, плачут освобожденные из баржей и зрители, стонет вся площадь...
История смертников поистине тяжелая. 115 человек, не выдержав холода и голода, нашли смерть в баржах; 35 человек зверски расстреляны охраной, a 35 человек умерло уже после освобождения. Так погибло 188 революционеров.




М. Смирнов о чехах и Колчаке

Из книги М. Смирнова «Адмирал Александр Васильевич Колчак».

Когда Совет Министров прибыл в Иркутск 18-го ноября, Чехо-Словацкий Национальный Комитет в Сибири выпустил меморандум, обращенный ко всем союзным правительствам, в котором заявил, что вследствие реакционности Правительства Адмирала Колчака Чехо-Словацкое войско прекращает оказывать ему поддержку и принимает меры к выезду из Сибири.
Чехо-словаки захватили весь подвижной состав, все паровозы и вагоны от Ново-Николаевска до Иркутска и таким образом лишили отступавшую Сибирскую Армию единственной линии сообщения с тылом. Они также воспрепятствовали Адмиралу Колчаку двигаться быстро на востоке и согласились, чтобы его поезда шли, не обгоняя Чехословацкие эшелоны...
Чтобы понять поступок чехов, надо знать историю сформирования чехословацкого войска в России. Оно формировалось во время революции по законам Временного Правительства, т. е. на основании комитетской системы. Его политические лидеры всегда были в тесной связи с партией социалистов-революционеров Черновского толка. Со времени заключения перемирия в Европе естественным желанием чехо-словаков было уйти из Сибири на родину и перестать воевать. После ухода партии социалистов-революционеров в подполье чехо-словаки продолжали сношения с лидерами этой партии. Во время освобождения Сибири от большевиков чехо-словацкое войско смотрело на ценное имущество освобождаемых ими местностей как на свою военную добычу. В их распоряжении на путях Сибирской дороги стояли поезда, нагруженные русским богатством — мехами, бензином, деньгами, резиной, медью и т. п. Адмирал Колчак как-то заявил, что считает это имущество достоянием России. Как впоследствии выяснилось, Чехо-Словацкий национальный комитет вошел в соглашение с партией социалистов-революционеров, по которому чехи помогут социалистам свергнуть правительство Колчака и придти к власти, взамен чего социалисты помогут чехам эвакуироваться.
Когда отступавшие сибирские армии стали подходить к Ново-Николаевску, то чехо-словакам надо было или принять участие в борьбе с большевиками, или уходить, они предпочли уходить.
Тем временем в тылу образовался социалистический политический Центр, который выставил своей программой мир с большевиками и прекращение гражданской войны. Политический Центр надеялся образовать в Сибири буферное социалистическое государство, которое было бы признано Советским Правительством.
[Читать далее]24 декабря на окраинах Иркутска произошло восстание. Железнодорожный вокзал и предместье Глазково были захвачены повстанцами. Правительство оказалось в осаде. Союзные представители, находившиеся в своих поездах на вокзале, объявили, что повстанцы не большевики и что они останутся нейтральны в сношениях Сибирского Правительства с повстанцами... На самом деле они были не нейтральны, а содействовали повстанцам, объявив полосу железной дороги нейтральной и находящейся под охраной чешских войск. Правительство не могло пользоваться дорогой, а повстанцы могли. Когда Начальник Гарнизона Иркутска хотел начать действия против повстанцев, захвативших вокзал, то генерал Жанен заявил, что не допустит этого и начнет действия против Правительственных войск при помощи чехов. Положение создалось безвыходное... В это время поезд адмирала Колчака и поезд с золотым запасом стояли в Нижнеудинске, в 250 верст. к западу от Иркутска. Генерал Жанен послал телеграмму адмиралу Колчаку с просьбой не двигаться до выяснения обстановки. У адмирала Колчака было при нем около 1500 человек солдат. Этого было бы достаточно для восстановления порядка на железной дороге. Но чехи не позволили применить силу, считая, что это задержит их эвакуацию. Иркутск был взял повстанцами 5-го января 1920 года. Союзные представители дали письменную инструкцию генералу Жанен провезти Адмирала Колчака под охраной чешских войск на Дальний Восток в то место, куда он сам укажет. Сами представители выехали из Иркутска на восток. Генерал Жанен предложил Адмиралу Колчаку оставить его поезд и поезд с золотым запасом под охрану чехо-словаков, а самому с теми лицами, которых он хочет взять с собой, перейти в один вагон, который был прицеплен к поезду 8-го Чехословацкого полка. На вагоне были подняты флаги: английский, французский, американский, японский и чешский, означавшие, что адмирал находится под охраной этих государств. Адмирал взял с собой из поезда 80 человек, все они поместились в одном вагоне. Поезд благополучно прибыл на станцию Иннокентьевскую и дальше не двигался... Помощник коменданта чешского поезда вошел в вагон и заявил, что адмирал выдается Иркутским властям. Адмирал воскликнул: «Значит, союзники меня предают». Как впоследствии выяснилось, выдача адмирала его противникам была заранее предусмотрена соглашением Чешского представителя в Иркутске доктора Благош с Политическим Центром.
Куда же делся золотой запас, который следовал за адмиралом Колчаком? Всего с ним было около 408 миллионов рублей... Этот запас перешел под охрану чехо-словацких войск на станции Нижне-Удинск. По соглашению чехо-словаков с большевиками, последние гарантировали чехам беспрепятственный выезд из Сибири, если чехи передадут им золотой запас. По опубликованным большевиками сведениям, они получили из золотого запаса, следовавшего с адмиралом Колчаком, приблизительно на десять процентов меньше, чем было вывезено из Омска. Истории предстоит выяснить, куда девались остальные 40 миллионов.



Белогвардейский военный прокурор Иван Калинин о белых. Часть XIV

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Под знаменем Врангеля».

Пораженная в самое сердце, армия Врангеля все-таки сумела прорваться за Перекоп и Чонгарский мост, потеряв в Северной Таврии до 60% от своего состава. Мобилизованные красноармейцы, по большей части, разбежались из своих полков в период отступления. Новые формирования, вроде 6-й дивизии, рассеялись. Да и старые, коренные кадры сильно поредели. От корпуса Слащева остались одни воспоминания.
Немало попало в плен и тыловых частей. В Ново-Алексеевке красная конница захватила поезд с разными учреждениями. В их числе был и корпусной суд нашего корпуса. Часть моих коллег, во главе с прокурором ген. Поповым, успела убежать в Сальково…
Пир кончился бедою. Крым снова превратился в осажденную крепость. Но теперь против него стояли уже не красные заслоны, а могучая рабоче-крестьянская Красная армия, закалившаяся в борьбе с Польшей…
Я осмотрел укрепления Перекопа и нашел, что для защиты Крыма сделано все, что только в силах человеческих, - писал Врангель осенью в одном из своих приказов, объявляя благодарность руководителю фортификационных работ ген. Фоку.
Это почти второй Верден, - писали газеты. - Непроходимая сеть проволочных заграждений... Глубокие окопы... Бетонированные блиндажи... Тяжелая артиллерия... Подъездные пути.
Грозные укрепления оказались только на бумаге. Инженеры обманывали Врангеля. Врангель обманывал себя и свою армию. Когда «цветные» части, отступая к югу, увидели этот второй Верден, они ахнули от изумления. Преступная ложь выявилась вовсю.
[Читать далее]Линия жалких окопов, с обычными проволочными заграждениями впереди, но с незначительным обстрелом, никем не охранялась. Окрестные крестьяне сильно повредили эти «укрепления», раскрадывая деревянные части, как то: колья, обшивку и т. д. Тяжелая артиллерия оказалась налицо, но не могла стрелять, так как не имела пристрельных данных, не существовало наблюдательных пунктов, и не была налажена связь между батареями.
Стояли сильные холода, но ни бараков, ни землянок не удосужились соорудить подле позиции. Войска замерзали, проклиная на чем свет стоит своих интендантов, снабжавших иностранным обмундированием одну только Красную армию…
Пока две рати стояли у Перекопа друг против друга, Врангель предусмотрительно начал готовить пароходы…
В одном районе мы натолкнулись на «базу» кавалерии ген. Барбовича, т. е. тыловой район регулярной кавалерии крымской армии. Тут было настоящее царство пижонов-корнетов и изящных жоржиков. Новенькие с царскими вензелями погоны. Пшютовски-утонченные манеры в отношении друг к другу и безбожное «цуканье» одурелых, правда немногочисленных, солдат. Трудно было определить, готовили ли здесь бойцов на фронт или дрессировали двуногих и четвероногих животных для цирка.
29 октября штабной обоз добрался до Сарабуза и нашел здесь столпотворение вавилонское. Иначе и не могло быть. Тут только одних комендантов насчитывалось до 12: комендант района, комендант селения, комендант станции, комендант этапа, комендант штаба корпуса и т.д. Вся их деятельность сводилась по преимуществу к добыванию подвод, так как предстоял последний и решительный «драп».
«Неприступные» перекопские позиции оказались очень доступными противнику…
Литовский полуостров и прилегающее к нему побережье считались менее всего подверженными опасности.
Здесь несли дозорную службу кубанцы Фостикова, только что прибывшие в Крым с Черноморья, куда этих повстанцев загнали красные кавказские войска.
Измученные, плохо одетые, притом привыкшие только к налетам, они оказались негодным материалом для позиционной войны, и в буквальном смысле проспали переправу красных из Таврии на Литовский выступ.
Дроздовская дивизия, на которую обрушились красные из этого пункта, едва не погибла целиком. Все «цветные» войска стали спешно отступать к Юшуню - последней позиции на перешейке.
Со стороны Чонгара двинули, было, на помощь донцов. Помощь запоздала. Утром 29 октября неприятель прорвал и юшуньскую позицию. Для Красной армии открылась широкая дорога в Крым.
Неприступная твердыня пала. Крымская авантюра кончилась.
- Спасайся, кто может! - пронесся роковой клич.
Теперь уже смешалось все вместе: обозы, строевые части, гражданские беженцы. Все хлынули к портам…
Донской виршеплет Борис Жиров так изобразил начало и конец крымской эпопеи:
Вначале шли дела отлично,
Брыкался Врангель энергично
И, развивая в красных злобу,
Разбил в боях упорных Жлобу,
На север Таврии залез,
Но тут-то и попутал бес –
И вместо славы, вместо блеска
Вдруг получилась юмореска.
И в опасности панической
Из губернии Таврической
Мы, намазав салом пятки,
Удирали без оглядки.
Без особенной амбиции
Перекопские позиции
Сдавши красному врагу,
Крым бросали набегу.
Провалился Кривошеин:
План его, как дым, рассеян.
Не помог земельный акт:
Крым проспали... грустный факт!
Унесли лишь еле ноги
В хаотической тревоге.
Стыд и совесть заглуша,
Грабил всякий, в порт спеша...
А ведь эти не спешат! - кричит с задней подводы Маркуша.
Кто? Где?
Вон справа, возле дороги.
Взор падает на группу каких-то милых людей, свернувших с пути. Они расставили столы, стулья, пьют чай из самовара. Разнокалиберное общество. Женщины. Мужчины. Точно пикник. Едут с прохладцей.
Что за учреждение?
Комиссия...
Военно-судебная?
Нет! По реализации военной добычи.
Видим, видим!
Подводы нагружены всяким добром сверху донизу.
А это тоже военная добыча? - кричит Маркуша, тыча в подводу с мягкой мебелью. - У какого неприятеля отбили? У Васильевских молокан или мелитопольских евреев?
В Феодосии уже господствовала местная красная власть.
В этом порту грузились кубанцы Фостикова, успевшие побыть в Крыму не более двух недель. Когда я проезжал через порт, большие толпы злополучных казаков бродили по берегу, усеянному осколками взорванных снарядов, и со злобой поглядывали на морскую синеву, среди которой чернело несколько пароходов.
Почему вы не погрузились?
Та вин бисов сын Хвостик не велел. Нема, бачит, места. Пулеметы выставил.
Что же вы думаете делать?
Та в горы... зеленые примут.
Многие из этих несчастных, брошенных своими, брели по берегу, направляясь пешком в Керчь. Один подарил мне хотя и не ценную, но с красивой резьбой на меди кавказскую шашку.
На якой вона мне бис... Я воевать больше не пийду. Навоевался.
В Керчи этот подарок у меня украли свои же штабные казаки…
Все, что уцелело от крымской армии, так стремительно неслось в порты, что красные много отстали…
В запруженном подводами городе я насилу добрался до ген. Абрамова, остановившегося со штабом 2-й армии в лучшей гостинице. Но прежде чем я попал к нему, на меня набросился очень изысканно одетый генерал генерального штаба:
Где у вас погоны на пальто? Почему их нет? Безобразие... Что вы большевик, что ли? Экая распущенность!
Они были начерчены химическим карандашом, но стерлись в дороге. Ведь три недели беспрерывного бегства...
Генерал долго не мог успокоиться и, если бы командующий армией не подоспел мне на помощь, то готов был отправить меня под арест.
Белый стан погибал, но и, погибая, не мог думать ни о чем другом, как только о погонах…
Оперативная часть нашего штаба заняла гарнизонное собрание. Котик Д-ий, хозяин собрания, готовил ужин. Он тоже остался верен себе до конца: его подводы ломились от баранов и всякой живности, которую его сподвижники хватали, где могли, не боясь теперь никаких военно-судебных комиссий.
Погоны и грабеж. Грабеж и погоны... Кажется, в этих двух словах заключена вся сущность белого стана…
Погрузка началась скандалом.
Вон тыловую сволочь! - орал командир платовского полка ген. Рубашкин, назначенный комендантом парохода «Екатеринодар». Когда же он узнал, что на пароход раньше его полка погрузилась ненавистная ему военно-судебная комиссия, пришел в неистовство.
В нагайки их... Ставь пулемет!
На пристань полетели с бортов вещи злосчастных служителей Фемиды. Выбравшись с парохода, жрецы врангелевского правосудия не знали, как благодарить бога за то, что хоть остались целыми.
Не лучше обстояло дело и в третьей донской дивизии, у ген. Гуселыцикова. Когда обнаружилось, что казакам не хватает места на пароходе, он приказал выгнать всех бывших красноармейцев.
Долой с парохода Ванькёв. На кой нам чорт сдались эти гниды!
Ваше превосходительство! Вы же нас в строй поставили... Мы честно служили... Красные не простят нам измены...
Не рразговаривать!.. И подохнете, не жалко!..
Воевали, так мы нужны были, а спасаете шкуры, так нас по боку. Эх, вы!.. Раньше нас сами подохнете.
Каждый своевольничал, как ему нравилось. О планомерной погрузке не могло быть и речи.
Время шло, а от беспорядка погрузка замедлялась. От замедления же возникала паника, так как красные в любую минуту могли подойти к городу.
Я со своими людьми покорно ждал на пристани, думая, что вот-вот какой-нибудь распорядитель укажет, на какой пароход мне грузиться. Но проходили час, другой, третий. Один из моих писарей успел за это время сбегать в винный погреб, который грабили, и принес несколько бутылок «Массандры». Маркуша купил у бабы два хлеба, но не на деньги, а в обмен на несколько аршин ситца, утащенного в Геническе.
А вы еще бранили тогда меня, что я украл! Сидели бы теперь голодом без ситца, - укоризненно заметил он мне…
Врангель издал приказ, в котором сообщает, что ни одна страна не соглашается принять нас. Но он ведет переговоры.
Вот она - голая правда. Ничем не прикрашенная.
Мы никому не нужны. Ни русскому народу, - в этом убедились мы сами в Северной Таврии, ни Европе, - об этом поведал теперь сам вождь. Первому мы приносили только вред, второй были бесполезны, как актеры, сыгравшие свою роль.
…эвакуация сопровождалась спешкой и беспорядками. Своевольные строевые начальники всюду нарушали планомерность погрузки и вносили дезорганизацию.
Желающих выехать из Крыма набралось такое множество, что не хватало пароходов. Врангель в момент неустойки на Перекопе издал было приказ о том, что, ввиду ограниченности транспортных средств, рекомендует оставаться в Крыму всем, кому не угрожает
непосредственная опасность. Но это благое пожелание среди сумятицы мало кто слышал. Грузились все, - даже и те, кому вовсе не следовало бы грузиться, как, например, солдатские проститутки. Столбовые обломки старой России - бюрократы, аристократия, помещики, коммерсанты - конечно, уселись на пароходы еще до подхода войск и, разумеется, не в трюмы, а в благоустроенные каюты. В Севастополе одну старую графиню несли на пароход в мягком кресле.
Это еще что за нетленные мощи? - раздались голоса.
Это старый режим поехал умирать с комфортом.
Генерал Май-Маевский, бывший командующий
Добровольческой армией, тот самый тучный алкоголик, который так памятен Харькову своими чудовищными кутежами, умер от разрыва сердца в автомобиле, когда его везли на пристань…
Все 67 судов благополучно прибыли в Константинополь за исключением одного миноносца, который плыл на буксире и… оторвался... На нем везли остатки донского офицерского резерва. Этот последний, переименованный в Донской офицерский полк, не так давно двинули на фронт, где добрая половина его погибла во время нажима красных от Перекопа. Теперь морские волны прикончили остальных…
«В лице России №2 Россия настоящая выбросила за границу весь сор, всю гниль, всю заваль», - говорит Г. Н. Раковский в книге «Конец Белых».
Это было правильно уже по одному тому, что навоз обычно не тонет, а плавает по поверхности воды. Борис Жиров так и расценил причину этого чудесного перехода всей врангелевской армии через Черное море:
Хоть дела могли быть плоше,
To есть утлые калоши,
Черноморья корабли
Потопить нас всех могли.
Но уж, видно, суждено,
Что нейдет навоз на дно…
В воде ощущался страшный недостаток, невзирая на работу опреснителей. В день выдавали по небольшой кружке на человека. Но чтобы получить и эту порцию, приходилось рисковать не только ребрами, но и жизнью. Как ни наводили порядок юнкера, единственная сколько-нибудь реальная сила в руках «начальника эшелона» ген. Жигулина и его помощника ген. Гембичева, все равно у крана с пресной водой происходили бои. Слабых затаптывали…
Чтобы получить лишний глоток воды, пускались во все тяжкие. Старые полковники униженно упрашивали молокососов-юнкеров разрешить им присосаться хоть на миг к их флягам. Юнкера, все вооруженные, на пароходе занимали привилегированное положение, как административный персонал. Охрана крана возлагалась на них, так что сами они набирали воды сколько хотели. Судовая команда спекулировала водой вовсю. За бутылку этой ценной влаги иные давали матросам не только смены белья, но и штаны и френчи.
Неимущие от жажды галлюцинировали. Другие сходили с ума. Особенно туго приходилось тем, кто награбил в Керчи корзины вина, первый день на пароходе пил мертвую и теперь страдал от изжоги. 2-я донская дивизия погрузила 6 бочек вина, заявив пароходной администрации, не допускавшей погрузки лишнего хламу, что это - запасы воды. Расплата за такое удовольствие была ужасна. На «Екатеринодаре» один казак, мучимый изжогой, вдруг вскочил на борт, перекрестился, крикнул: «братцы, простите меня грешного» - и бросился в воду. Никому и в голову не пришло спасать его…
Мучился в тифу, который потом свел его в могилу, быв. начальник штаба генерала Шкуро генерал Шифнер-Маркевич; скончалась древняя старушка, жена полковника, а под лестницей нашего трюма разрешилась от бремени какая-то дама. И тут же среди грязи, смрада, рева, мириад паразитов, человеческих испражнений, более или менее удобно примостившиеся на ящиках или на нарах парочки почти открыто совершали любовные акты, влекущие зарождение новой жизни. В этом омуте погас стыд, иссякли все человеческие чувства. Все смешалось в одну гноеточивую массу, - и не разберешь: кто тут хам, кто барин, кто интеллигент, кто невежда, кто солдат, кто офицер. Одинаковые бедственные условия нивелировали всех, показывая, сколь невысока цена внешней человеческой культуры.
…в темноте творился ад кромешный. Ввергнутые в эту бездну грешники отводили свою душу в том, что извергали дикие проклятия по адресу «обожаемого вождя»…
На палубе вместе с людьми везли четырех коров, которых время от времени тут же резали для довольствия судовой команды и для группы избранных с генералом Гембичевым во главе.
Эта компания, по преимуществу хозяйственная часть штаба 2-й армии, все свои помыслы устремила на то, чтобы обеспечить себя возможно больше валютою в Константинополе. Они везли множество всякого добра, кипы мануфактуры и съестных припасов, особенно ценных в турецкой столице. Однако им этого показалось мало. Проведав о запасах керченского интендантства, а равно и донского продовольственного магазина, ген. Гембичев вступил в сделку с судовым начальством и начал предъявлять этим учреждениям беспрерывные требования о выдаче для «нужд судовой команды» (человек 20) то 150 пудов муки, то 5 мешков сахару, то 10 пудов сала. Грабеж шел явный.
Я и донской контролер Абашкин, ехавший тут же, указал начальнику своего продовольственного магазина, чиновнику Ламзину, на незаконность таких ежеминутных требований. Его миссия в кают-компанию, где обитал ген. Гембичев, не имела успеха. Равным образом там начихали и на меня с контролером. Когда же, подстрекаемый нами, начальник магазина наотрез отказался от новой выдачи продуктов, с палубы ему погрозили немедленным преданием военно-полевому суду. Вскоре на наше дно прибыло четыре матроса и начали силою забирать наши мешки.
Станичники! - крикнул несчастный начальник магазина сотне 18-го донского Георгиевского полка, находившейся тут же в трюме, - спасите, если хоть не меня, то наше донское имущество.
Чорт с ним! - отвечали казаки. - Все равно нам оно не достанется.
Матросы произвели изъятие.
Предвидя новые покушения, я дал совет начальнику магазина раздать часть продуктов всем донцам, какие только оказались в трюме, чтобы заинтересовать их в обороне донского имущества. Всю ответственность за такую меру перед командиром корпуса я взял на себя. В кают-компании, видимо, узнали, что в трюме приготовились к гражданской войне, и на время приостановили грабеж нашего магазина.
Ген. Гембичев и его кучка благодушествовала, объедаясь разными лакомыми блюдами, которые им готовили из награбленных продуктов судовые повара. А в среднем трюме в это время мой Маркуша кое-как поддерживал корками черствого хлеба существование инспектора донской артиллерии ген. А. И. Полякова, который беспомощно сидел на своих вещах среди группы калмыков, насилу отбиваясь от одолевшей его армии вшей…
Наша флотилия заполнила Босфор. Вековая мечта ура-патриотов, казалось, сбылась. Русская армия стояла у ворот Стамбула, как во дни Олега. Только, увы! Русская - в кавычках. Французы ожидали, что из Крыма выедет никак не свыше 10-15 тысяч. А тут на их голову свалилось вдесятеро больше. Однако им приходилось принимать гостей. «Любезность» французов начала проявляться, еще когда мы стояли в Черном море, ожидая рассвета, чтобы войти в Босфор. Их санитарное судно подошло к «Мечте» и предложило съестных припасов.
А что можете дать?
Консервированного молока и немного белого хлеба.
Не надо... у нас все есть свое.
Почему не взять? - заволновались на палубе.
Надо показать, что мы не нищие. Больше будут питать уважения, - разъяснил с мостика «начальник эшелона» ген. Жигулин.
Низы, впрочем, отнеслись хладнокровно к молоку и белому хлебу, зная, что если бы эти продукты приняли, то они дальше кают-компании не пошли бы.
После четырех дней томительной стоянки в Босфоре «Мечту» начали разгружать. Командир нестроевой роты штаба 2-й армии поручик Хаджи-Мурат силою оттягал у нас при разгрузке чуть не 50 мешков муки. Судовая команда, взбешенная тем, что мы препятствовали ей грабить имущество донского корпуса, жестоко отомстила нам при выгрузке. Вытаскивая паровой лебедкой мешки из трюма, матросы старались разорвать их о люки. Один раз эта операция кончилась тем, что доски верхнего люка полетели вниз вместе с теми, кто сидел на них. Одного калмыка ранило смертельно, трех тяжело, - душ 10 отделались легкими ранениями. Какому-то добровольческому полковнику разбило в кровь лицо. Я успел вовремя прижаться к стене.
В порту, на пристани Серкеджи, где нас выгрузили, мы почувствовали, что нас французы расценивают не как войско, а как военнопленных. Всюду кругом - чернокожие часовые. Куда ни сделаешь шаг, - allez, allez! (проваливай). В нашей массе французы не различают ни офицеров, ни солдат. Мы для них просто Панургово стадо…
…американский Красный Крест поил нашу братию какао, которое так понравилось казакам, что они, тайно от хозяев, оставили себе на память об этом напитке эмалированные кружки, емкостью в пол-литра.
Пригодятся... дюже уж хороши... а у их не убудет.




О флотоводческих талантах «Верховного правителя России»

Взято у arctus

К столетию расстрела Колчака «Вести недели» отметились таким пассажем о несостоявшемся президенте России: «Колчак был одним и лучших русских флотоводцев, может быть, за всю морскую историю России... его имя стояло бы сейчас для нас всех в одном ряду с именами Ушакова, Синявина, Нахимова, … ».
У специалистов иное мнение. Рассмотрим научную работу коллектива авторов, морских офицеров – «К вопросу об эффективности управления силами флота вице-адмиралом А.В. Колчаком», опубликованную в ВиЖ №2 от 2006 года.
Свернуть[Читать далее]
Авторы отмечают «любопытное обстоятельство», связанное со стремительным взлётом Колчака – в начале 1915 года Колчак
«не только не фигурировал в списке претендентов на пост комфлота (рассматривались кандидатуры начальника Морского генерального штаба вице-адмирала А.И. Русина, начальника штаба Балтфлота вице-адмирала Л.Б. Кербера, коменданта крепости императора Петра Великого вице-адмирала А.М. Герасимова и начальника отряда заградителей Балтийского моря контр-адмирала В.А. Канина), но и не рассматривался в качестве соискателя должности начальника штаба (…) . Однако уже через полтора года именно А.В. Колчак стал первым номером в списке возможных преемников А.А. Эбергарда».

Эксперты обращают внимание читателя, что, вне зависимости от мотивов такого кадрового решения, по факту
«во главе воюющего флота стал адмирал, который ни в мирное, ни в военное время не командовал кораблем I ранга, не говоря уже о соединении тяжелых кораблей, которые оставались «становым хребтом» военных флотов того времени. Многочисленные новации в военно-морском деле: появление новых родов сил и видов морского оружия, трансформаwия форм и способов применения сил флота, изменение характера вооруженной борьбы — отнюдь не снимали с командующего его первейшую задачу — лично вести флот в бой. Эскадренное сражение оставалось важнейшей формой борьбы на море, и командующему флотом, таким образом, надлежало быть не только энергичным и компетентным руководителем оперативно-стратегического звена, но и искусным тактиком».

Отмечая прекрасные качества Колчака как оперативного штабного работника, исследователи указывают на весьма скромный опыт самостоятельного командования у молодого адмирала. В должности командира корабля (а это: миноносец «Сердитый», эсминцы «Уссуриец» и «Пограничник» и транспорт«Вайгач») он ни разу не имел дела с реальным морским противником. На Балтике,
«возглавив тактическое соединение (минную дивизию Балтийского моря), А.В. Колчак управлял вверенными ему силами в двух боевых делах, которые, однако, не снискали лавров Колчаку-тактику. (Какой же тут Нахимов и Ушаков? – arctus)


Что же это за боестолкновения и ОТКУДА в нашей литературе данные о потопленных 13 июня 1916 года неприятельских транспортах?
«ВО ВТОРОЙ половине ноября 1915 года на основании данных радиоразведки об организации противником дозорной службы в средней Балтике командованием минной дивизии было принято решение на уничтожение неприятельского корабельного дозора у Виндавы. В ночь на 20 ноября в районе банки Спон германское сторожевое судно «Норбург» (214-тонный рыболовецкий траулер, вооруженный двумя 37-мм пушками) было внезапно атаковано семью русскими эскадренными миноносцами. Это были «Охотник» (брейд-вымпел капитана 1 ранга А.В. Колчака), «Новик», «Страшный» и 1-я группа 5-го дивизиона (брейд-вымпел начальника дивизиона капитана 1 ранга П.М. Плена на «Эмире Бухарском»).

Однако из-за неспособности командующего под брейд-вымпелом минной дивизией организовать взаимодействие кораблей ударной группы даже в столь благоприятных, почти полигонных условиях, «Новик» (капитан 2 ранга М.А. Беренс) оказался с противоположного борта неприятельского корабля и попал под огонь «Охотника» (капитан 2 ранга П.В. Гельмерсен). «Когда у самого нашего носа разорвались подряд три снаряда, нам пришлось прекратить огонь и, дав полный ход, выйти из-под обстрела», — свидетельствует Г.К. Граф, бывший в то время первым минным офицером «Новика» [11] . Несопоставимо слабейший противник, расстреливаемый с дистанции 2—3 каб, оказал тем не менее сопротивление и добился двух попаданий в эсминец «Страшный» (капитан 2 ранга Г.К. Старк)[12]» .

Отмечу, что Александр Васильевич в данном эпизоде ни во что не вмешивался.
«Гораздо больший интерес с тактической точки зрения представляет известный набег на германский конвой в Норчепингской бухте», – пишут авторы. Он и известный и неизвестный одновременно. Сейчас узнаете, почему. Читаем разбор полётов.
Для полноты картины сначала – поставленная задача и выделенные для её решения средства:

В первых числах июня 1916 года русское командование было проинформировано английским посольством в Стокгольме о планируемой отправке из Швеции в Германию более 80 тыс. тонн железной руды. На этом основании командующий Балтфлотом адмирал В.А. Канин [13] принял решение «произвести обследование района Ландсорт — Готланд — северная оконечность острова Эланд с целью уничтожения обычно находящихся в этом районе дозорных и сторожевых судов… и захвата или уничтожения неприятельских коммерческих судов, караван которых, в частности с большим грузом железной руды, должен выйти от Ландсорта к югу в 19—20 часов 28 мая * »[ 14] . Для решения этих задач был сформирован отряд особого назначения в составе крейсеров «Рюрик», «Олег» и «Богатырь», флагманского эсминца начальника минной дивизии «Новик», новых эскадренных миноносцев 11-го дивизиона «Победитель» и «Гром», а также восьми более заслуженных угольных эсминцев 6-го дивизиона — «Стерегущий», «Страшный», «Украйна», «Войсковой», «Забайкалец», «Туркменец-Ставропольский», «Казанец» и «Донской казак». Командование этой группировкой было возложено на начальника 1-й бригады крейсеров контр-адмирала П.Л. Трухачева [15] (флаг на «Рюрике»). Кроме того, для прикрытия надводных сил и одновременно для уничтожения транспортов и военных кораблей неприятеля командование флота развернуло в юго-восточную часть моря английские подводные лодки «Е-19» (к Виндаве) и «Е-9» (к Либаве), позицию восточнее о. Готска-Санде заняла подводная лодка «Тигр», а «Вепрь» и «Волк» расположились соответственно у южного и северного входов в пролив Кальмарзунд.

А теперь подходим к главному –
Попытаемся оценить тактические решения А.В. Колчака, который в данном случае действовал в роли командира корабельной ударной группы из эсминцев Новик», «Победитель» и «Гром» и решал главную задачу операции: внезапным торпедно-артиллерийским ударом уничтожить основную цель — неприятельские транспорты с грузом ценного стратегического сырья.

В 23.15 13 июня в районе Ландсорта с русских эсминцев были замечены дымы, а через четверть часа «Новик» «со товарищи» нагнали неприятельский конвой, шедший вдоль берега на юг. Совершенно очевидно, что в этой ситуации контр-адмиралу А.В. Колчаку, корабли которого располагали более чем трехкратным преимуществом в скорости, следовало обойти неприятеля со стороны берега и «отжать» конвой от шведских территориальных вод. Даже в том случае, если бы атаковавшие со стороны берега русские эсминцы были скованы кораблями охранения, грузовые суда оказались бы под ударом крейсеров и миноносцев П.Л. Трухачева, державшихся в 15 милях мористее. Следует заметить, что начальник отряда особого назначения рекомендовал А.В. Колчаку действовать именно таким образом [16] .
Вместо этого начальник минной дивизии преждевременно, оставаясь в кормовых курсовых углах противника, приказал сделать предупредительный выстрел впереди по курсу концевого судна, опасаясь атаковать нейтральных шведов. Этим решением, точнее несвоевременностью этого решения, А.В. Колчак лишил атаку внезапности, дал немногочисленным кораблям непосредственного охранения связать себябоем и позволил транспортам с рудой без потерь отойти в территориальные воды нейтрального королевства.

После второго предупредительного выстрела русских командир эскорта лейтенант резерва Пликерт направил транспорты к шведскому берегу, прикрыв их дымовой завесой, а сам на траулере «Вильям Юргенс» вместе с двумя подобными судами из состава 5-й группы 1-й «флотилии охраны судоходства» (на каждом — по одному 88-мм орудию) повернул навстречу русским миноносцам и принял бой на контркурсах.

В этот момент Александр Васильевич принимает
еще одно решение, тактическая целесообразность которого выглядит весьма сомнительной. Вместо того чтобы оставить в покое слабосильные и тихоходные неприятельские эскортные суда и преследовать уходившие под берег рудовозы (напомним, что именно их уничтожение являлось главной целью всей операции), он поворачивает на северо-запад, стремясь, как значится в рапорте на имя командующего флотом, не разойтись с кораблями непосредственного охранения конвоя и не потерять из виду самый большой из них — концевой [17] . Вдогонку по транспортам были выпушены лишь несколько снарядов и две торпеды с «Новика», не причинившие неприятелю вреда.
В результате единственной жертвой русских стало судно-ловушка «Германн» (2030-тонный коммерческий пароход, вооруженный четырьмя 105-мм пушками) под командованием капитан-лейтенанта резерва К. Хофмана, которое следовало позади конвоя, имитируя, как и подобает «Q-ship», отставший транспорт.

Из-за слабой подготовки наспех сколоченного экипажа — этот поход был для «Германна» первым — германский корабль не смог оказать никакого сопротивления, и в течение часа «Новик», «Победитель» (капитан 2 ранга И.Н. Дмитриев) и «Гром» (капитан 2 ранга Н.Д. Тырков) беспрепятственно расстреливали неприятеля, а затем «Гром» добил его торпедой [18] .

Весьма существенно, что русские эсминцы избивали «Германн», полагая его транспортным судном, и узнали о его военном назначении лишь подняв из воды девятерых членов экипажа [19]. Поэтому говорить о «бое с германским вспомогательным крейсером», конечно, не приходится.

Некоторые исследователи, возможно не без оснований, ищут причину провала набега на германский конвой в тщеславии молодого адмирала, не желавшего делить лавры победителя с П.Л. Трухачевым [20] (кстати, Петр Львович был предшественником А.В. Колчака в должности начальника минной дивизии).

Как нам кажется, ближе к истине германский историк Э. фон Гагерн, приписавший
удивительный успех лейтенанта Пликерта и его подчиненных «недостатку боевого опыта» у командира русского корабельного отряда [21].

– недостатку опыта.
Скажете, опыт дело наживное. Но больше возможности такого опыта набраться Колчаку не предоставилось, кроме ещё одного случая. О котором чуть ниже.

Тем не менее, сейчас довольно расхожа версия, что в результате операции 13 июня 1916 года ударной группе Колчака удалось потопить вражеский транспорт. Откуда появилась эта версия?

Любопытно, что в оригинальных отечественных документах никаких упоминаний об уничтоженных грузовых судах нет. «Пароходы были обстреляны миноносцами, но успели уйти в шведские воды», — читаем в сводке сведений Морского штаба Главковерха от 15 июня 1916 года [22] . «Я… ночью напал на караван, рассеял его и потопил конвоирующий его корабль», —свидетельствует сам А.В. Колчак [23] .
Сведения об уничтожении транспортных судов (от двух до пяти) появились позднее и были заимствованы из шведской прессы.
Эти данные и были приведены в первом отечественном развернутом исследовании опыта войны 914—1918 годов на море — коллективном труде «Флот в первой мировой войне», увидевшем свет в 1964 году [24] . Однако в том же году в Германии было опубликовано официальное писание балтийских кампаний 1916—1918 гг. — один из заключительных томов известного цикла «Das Marine-Archiv-Werk: Der Krieg zur See 1914—1918», где определенно указывалось, что «умелые и осмотрительные действия кораблей охранения увенчались полным успехом, и все рудовозы достигли портов назначения» [25] . Казалось бы, появление в научном обороте систематизированных данных германской стороны о своих потерях, которые полностью корреспондируются с отечественными боевыми документами, должно было расставить точки над i.

Однако, – пишут авторы исследования, – и современные отечественные авторы демонстрируют удивительное пренебрежение такими этапами всякого исторического исследования, как классификация и критика источников, и продолжают тиражировать error facti (неверные данные) 90-летней давности о потопленных германских транспортах.

А теперь о последнем шансе шанс одолеть в бою неприятельский боевой корабль специальной постройки, который предоставился адмиралу уже в Чёрном море.

22 июля 1916 года, спустя три дня после вступления в должность командующего Черноморским флотом, вице-адмирал А.В. Колчак впервые поднял свой флаг на дредноуте и вывел в море отряд боевых кораблей в составе линкора «Императрица Мария», крейсера «Кагул» и нефтяных эсминцев «Счастливый», «Дерзкий», «Гневный», «Беспокойный» и «Пылкий», намереваясь перехватить германо-турецкий малый крейсер «Бреслау» («Мидилли»). Последний, как явствовало из полученной накануне разведывательной информации, вышел в восточную часть моря и, как предположили в штабе флота, «имеет, вероятно, целью действия на путях морского подвоза Кавказской армии» 27 (в действительности задача «Бреслау» заключалась в постановке минного заграждения у Новороссийска с последующими действиями на коммуникациях русских в северо-восточной части моря) [28] . Проложив курс к мысу Бафра-Бурну, командующий выдвинул вперед «завесу» из быстроходных эскадренных миноносцев — единственных кораблей Черноморского флота, способных догнать 27-узловый неприятельский крейсер и принудить его к бою, или, как говорят англичане, «зафиксировать» противника.

Около 13.30 на меридиане Синопа корабль противника был обнаружен, но после 6-часового преследования оторвался от русского соединения и на следующее утро благополучно вошел в Босфор. За время погони «Бреслау» из-за не слишком рационального маневрирования его командира корветтен-капитана В. фон Кнорра трижды попадал под огонь 12-дюймовых орудий «Императрицы Марии» (капитан 1 ранга князь В.В. Трубецкой) и несколько раз вступал в перестрелку с эсминцами, однако
смог избежать гибели из-за неспособности А.В. Колчака эффективно управлять силами в быстро меняющейся обстановке. В течение всего боя командующий флотом лично через голову находившегося на «Счастливом» начальника минной бригады контр-адмирала М.П. Саблина (не говоря уже о начальнике 1-го дивизиона миноносцев капитане 1 ранга Н.Н. Савинском, державшем брейд-вымпел на «Дерзком») отдавал приказы напрямую командирам миноносцев, но не смог реализовать 3—4-узлового преимущества русских эсминцев в скорости и отрезать «Бреслау» от Босфора. Очевидно, что в этих условиях простой маневр — вывод дивизиона эскадренных миноносцев в голову противника с последующим навязыванием боя или хотя бы сковыванием его маневра — снизил бы генеральную скорость «Бреслау» и, возможно, позволил «Императрице Марии» нагнать германский крейсер. Однако Александр Васильевич предпочел весьма сложный и, как выяснилось, неэффективный маневр позахвату цели «в клещи», требовавший раздельного маневрирования миноносцев в условиях интенсивного «зигзагирования» неприятельского корабля на максимально возможном ходу и огня 150-мм орудий «Бреслау», который серьезно затруднял действия русских миноносцев, вооруженных 102-мм артиллерией. Вице-адмирал А.В. Колчак фактически отстранил штатных начальников от управления силами в бою, при этом сам, находясь на отставшем линкоре, на завершающем этапе преследования уже не владел тактической обстановкой и упустил противника. Правда, и М.П. Саблин с некоторым скептицизмом оценивал возможности своих эсминцев в действиях против хорошо вооруженных неприятельских крейсеров в дневное время [29], следствием чего стала его скорая замена в должности начальника минной бригады князем В.В. Трубецким — выдающимся миноносным командиром и флагманом Великой войны. …

С анализом причин этой неудачи можете ознакомиться в полном варианте статьи, приведу лишь неутешительный вывод экспертов:

Итак, во всех случаях, когда А.В. Колчаку в качестве самостоятельного начальника приходилось иметь дело с морским противником, он располагал многократным превосходством в силах, однако в сложной обстановке и при энергичном и умелом противодействии со стороны неприятеля обнаруживал несостоятельность в управлении силами. В двух из трех боевых соприкосновений с противником личные тактические
просчеты А.В. Колчака привели к срыву решения поставленных задач. Увы, шедевров военно-морского искусства Александр Васильевич не создал, и весьма расхожая характеристика будущего верховного правителя как «блестящего тактика» содержит, види-
мо, некоторое преувеличение.

*
Авторы статьи, отрывки из которой использованы в материале:
– капитан 1 ранга Д.Ю. КОЗЛОВ;
– капитан 1 ранга Е.Ф. ПОДСОБЛЯЕВ;
– капитан 1 ранга запаса В.Ю. ГРИБОВСКИЙ

В следующий раз, други моя, с помощью этого же коллектива авторов рассмотрим тезис о том, что в первые месяцы мировой войны капитан 1 ранга А.В. Колчак являлся едва ли не главным действующим лицом на Балтийском флоте — «мозгом и душой боевых действий на Балтике». =Arctus=



Использованная в отрывке литература
[11] Граф Г.К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб.: Гангут, 1997. С. 152.
[12] Старк Г.К. Моя жизнь. СПб.: Цитадель, 1998. С. 117, 118.
[13] Канин Василий Александрович (1862—1927) — адмирал (1916), член Государственного совета (1916) и Адмиралтейств-совета (1917). Окончил Морское училище (1882). Командовал миноносцами «Орел», «Глухарь» (1885), канонерской лодкой «Кубанец» (1907—1908), линкором «Синоп» (1908—1911), 4-м дивизионом миноносцев (1911), отрядом
заградителей (1913—1915). Начальник минной обороны Балтийского моря (1915), rомандующий флотом Балтийского моря (1915—1916). Второй помощник морского министра, член совещания по судостроению (1917). С декабря 1917 г. в отставке. Во время Гражданской войны командовал белым Черноморским флотом (1919). Умер в эмиграции в
Марселе. Кавалер Георгиевского оружия (1915).
[14] Цит. по: Флот в первой мировой войне / Под ред. Н.Б. Павловича. Т. 1. Дейст-
вия русского флота. М.: Воениздат, 1964. С. 228.
[15] Трухачев Петр Львович (1867—1916) — вице-адмирал (1916). Окончил Морское
училище (1887). В Русско-японскую войну командовал миноносцем «Бесстрашный», в 1906 г. исполнял должность заведующего миноносцами Владивостокского порта. С 1906 г. — в Гвардейском экипаже. Командир яхты «Марево» (1909—1910), эсминца «Войсковой» (1910—1912), крейсера «Олег» (1913—1915). Командующий, затем начальник минной дивизии (1915), начальник 1-й бригады крейсеров Балтийского моря (1916). Скончался в Новороссийске. Кавалер Георгиевского оружия и ордена Св. Георгия 4-й ст. (1915).
[16] Флот в первой мировой войне… Т. 1. С. 231.
[17] См. подробнее: Степанов Ю.Г., Цветков И.Ф. Эскадренный миноносец «Новик». Л.: Судостроение, 1981. С. 136, 137.
[18] Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2003. Оп.1. Д. 555. Л. 110; Gagern E., von. Der krieg in der Ostsee. Dritter Band. Von Anfang 1916 bis zum kriegsende. Frankfurt/M.: Verlag E.S. Mittler & Sohn, 1964. S. 31, 32.
[19] Граф Г.К. Указ. соч. С. 175.
[20]Рыжонок Г. «Блестящее дело» Колчака // Военно-морское историческое обозрение. 1997. № 3. С. 19.
[21] Gagern E., von. Op. cit. S. 33.
[22] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 555. Л. 110.
[23] Протоколы допроса адмирала А.В. Колчака… С. 201.
[24] Флот в первой мировой войне… Т. 1. С. 230, 231.
[25] Gagern E., von. Op. cit. S. 33.
[26] См., например: Павлович Н.Б. Развитие тактики военно-морского флота. Часть III (от Первой мировой до Второй мировой войны). М.: Воениздат, 1983. С. 186.
[27] РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 902. Л. 2.
[28] Langensiepen B., Nottelmann D., Krusmann J. Halbmond und Kaiseradler: Goeben und Breslau am Bosporus 1914—1918. Hamburg – Berlin – Bonn: Verlag E.S. Mittler & Song GmbH, 1999. S. 140.
[29] Лукин А.П. Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. Т. II. М.: Филология, 1995. С. 41.
[30] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 555. Л. 148об.
[31] РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 902. Л. 166, 167.



Шульгин о драпе белых из Одессы

Из книги Василия Витальевича Шульгина «1920».

Дело становилось окончательно ясным: Одессу сдадут. Я, кстати, заболел и, лежа в постели, подписывал бесконечное количество "удостоверений" на английские пароходы. На этих удостоверениях английские власти ставили визу, и это служило пропуском на пароход. Но приходилось выдерживать характер. Добивались удостоверений и те, кому, по моим понятиям, надо было бы сесть па пароходы "последними", т. е. совсем не садиться, ибо на всех места хватить не могло...
Итак, все строилось на "драп"…
В городе шла эвакуационная лихорадка.
Ко мне постоянно забегали разные люди со всякими сенсациями. Большевики там, большевики здесь... Такой-то генерал уже сел на пароход. Такой-то штаб укладывается и такая-то дама сунула им столько-то чемоданов со столькими-то платьями.
Генерал Шиллинг еще был на берегу. Он будто бы сердится, когда ему говорят об эвакуации, и обещает еще держаться десять дней, но, между прочим, уложено все до последнего ящика…
[Читать далее]Зачем генерал Шиллинг, сев на пароход, передал командование неизвестно откуда взявшемуся и не имевшему никаких сил (триста галичан, да и то лежащих в госпиталях) и явно внушавшему всем недоверие генералу Сокире-Яхонтову, - это секрет изобретателя. Однако это было проделано. Полковник Стессель получил от генерала Шиллинга письмо с приказанием подчиниться украинскому спасителю.
Эта передача власти, несомненно, ускорила сдачу Одессы дня на два, ибо кто-то стал надеяться на кого-то, и даже те немногие, что могли что-нибудь сделать, были сбиты с толку…
На обратном пути из порта я имел благоразумие зайти в штаб Стесселя. Не знаю, какова была бы судьба всех нас, собравшихся в "мой" отряд, если б я этого не сделал. Начальник штаба, полковник Мамонтов, дал мне приказание немедленно привести отряд к штабу, ибо, как он выразился, "надо сжаться в кулак".
- Неужели город очищается? А Сокир-Яхонтов?
Мамонтов махнул рукой.
- Принял командование ночью, а утром прислал сказать, что снял с себя командование. "Кончилось счастье"...
- Ну, а районные коменданты? Есть же что-нибудь?
Он посмотрел на меня выразительно.
- Отжимайтесь к штабу. И немедленно...
В критическую минуту от двадцатипятитысячной "кофейной армии", которая толкалась по всем "притонам" города, и от всех частей вновь сформированных и старых, прибившихся в Одессу, - в распоряжении полковника Стесселя, "начальника обороны", оказалось человек триста, считая с нами…
В порту была каша. Куда-то тянулись части, повозки, отдельные люди, публика в нелепой смеси
имен и лиц, племен, наречий, состояний.
Где-то, кого-то, куда-то, почему-то не пускали юнкера.
Потом пустили…
Мы расположились чего-то ждать около каменных сараев. Так выжидательно бессмысленно продолжалось некоторое время. Очевидно столько времени, сколько большевикам понадобилось, чтобы установить пулеметы к Александровском парке и вообще на высотах, окружающих порт… Большевики стреляли плохо. Они могли бы, выражаясь по старозаветному, "залить нас свинцом", но в общем ранили несколько человек. Однако, этого было совершенно достаточно, чтобы все пароходы "драпанули в два счета" в море.
В это время среди горсточки людей, дошедших до последнего предела и жавшихся к каменным сараям на молу, родилось, наконец, то, чего столько времени ожидали, - инстинкт сопротивления.
Вдруг вырвались какие-то люди, насколько помню, это были даже не офицеры, а солдаты-драгуны. Они, неистово жестикулируя, стали кричать, яростно кого-то упрекая:
- Ну что же, господа! Еще долго так будете? Куда еще? Море кругом! Дальше не пойдете, нет! Так что, вот так и пропадем? Пойдем, трам-тарарам, выбьем их, трам-тарарам, с их пулеметами к трам-тарарамной матери!.. Идем!!
Хотя эта речь была брошена к толпе, почти наполовину состоявшей из женщин, детей и никчемников, однако, она произвела впечатление. Была подана мысль пробиться. Был найден исход. Первоначально ругнулись, по обычаю, жестко друг с другом… Получено было приказание нашему "отряду особого назначения" выгнать всех, способных носить оружие, из-под сараев для атаки высот.
Я пошел "выгонять". Это было дело скучное и противное. Приходилось торговаться и спорить с офицерами всяких чинов, утверждавшими, что они "больны", или что-нибудь в этом роде.
Скоро мне надоели эти обязанности "особого назначения", и вместе с теми, кого удалось вытащить, я двинулся по молу по направлению высот.
По дороге к нам присоединялись еще какие-то люди, а во главе всех очутился полковник Мамонтов. Он неистово кого-то ругал и показывал кулак Одессе. Удивительно, что это не было смешно, а, наоборот, производило впечатление чего-то подбадривающего…
Мы двинулись дальше гуськом, под стенами. Доходя до углов, осматривались вправо и влево и двигались дальше. Несколько трупов оказалось на тротуарах...
Прошли еще несколько улиц. Постреляли еще. Меня начало брать сомнение, не стреляем ли мы в прохожих. За газетным тамбурином, через два квартала, ютилась кучка людей. Я начинал думать, что это не большевики, а случайные прохожие, которых зажали - ни туда, ни сюда. Я приказал прекратить пальбу. Но какой-то пришедший в азарт продолжал расстреливать тамбурин. Взглянув ему в лицо, я увидел, что это "восточный человек". Я снова приказал ему перестать. Он не послушался: черно-масляные восточные глазки горели неистово; он был в трансе...
Вперед больше не приходилось идти. Мы потеряли связь со штабом, планы которого были мне совершенно неизвестны… Мы стали отходить. По дороге поймали какого-то мальчишку лет двадцати, который сказал, что он "не жид", но на требование "восточного человека" "перекреститься" - перекрестился неправильно. И я опять должен был употребить угрозу, чтобы этого еврейчика отпустили, ибо восточный адъютант был совершенно убежден, что это большевик, только что бросивший винтовку…
Мы тщетно разводили какие-то костры, проявляя при этом обычную интеллигентскую никчемность…
В одном месте, где было темно и пусто, мы услышали какие-то стоны.
- Кто это?
- Помогите... Замерзаем...
- Кто вы?
- Мы жены офицеров. Я еще ничего... Мама совсем замерзла...
Это были две женщины. Они лежали у стенки, на молу.
- Помогите... Нас бросили...
Мы с трудом подняли их и повели. Куда - мы сами не знали хорошенько. На счастье мы наткнулись на какую-то большую толпу, которая в темноте рвалась к какому-то только что пришвартовавшемуся судну. Я понял, что это одно "специальное" судно, о котором я уже что-то слышал. Покрывая крики и шум, с судна неистово вопил голос, показавшийся мне знакомым:
- Поручик Б.! Поручик Б.!
Я понял. Это была компания... словом, теплая компания... Та самая, что "угробила" полковника Кирпичникова... Они и здесь проявили свои качества, захватив судно в свое распоряжение.
…мы натолкнулись на какое-то учреждение, - какая-то больница, - где, несмотря на поздний час (два или три часа ночи), почему-то давали чай. Комната набилась народом. Откровенно говоря, это было приятно. Сестры очень заботились, чтобы не стащили кружек, что, по-видимому, было в моде…
Какая мука искать квартиры глухой ночью, когда человек уже на пределе усталости и замерзания. Но мы искали. Я разослал самых энергичных своих молодых друзей в разные стороны. Долго ничего не удавалось, но, наконец, поручик Л. явился с радостной вестью, что квартира найдена.
Удивительно, как люди нелепо эгоистичны. В хатке было трое. Они заявили, что никого не могут впустить, потому что их собственно не трое, а пятнадцать. На это изведенный поручик Л. сказал:
- Я подожду полчаса здесь. И если те двенадцать не придут, то я вас расстреляю...
Это фантастическое заявление имело то следствие, что и эти трое куда-то скрылись. Разумеется, никаких двенадцати не оказалось…
Льду почти столько, сколько хватает глаз. Почти - потому, что на той стороне замерзшего лимана виден город. Это - Аккерман.
По этому льду в одну колонну движется бесконечный обоз. Туда, к Аккерману, к городу спасения, румынскому городу Аккерману, куда не придут большевики. Бесконечный обоз движется в порядке. Задолго до назначенного времени выступили все части, проявив редкую аккуратность.
Теперь они идут осторожно, соблюдая дистанцию, чтобы не провалился лед, почти торжественно. Идут с белыми флагами, которые несут, как знамена.
…на шестой версте на льду стоял столик. У столика сидели румынские офицеры, за столиком стояли румынские солдаты. И совершенно достоверно, что этот столик приказал всем этим людям и повозкам возвращаться обратно. Румыны не пустили никого.
Впрочем, нет. Пропустили "польских подданных". В числе их оказался комендант города Одессы, полковник Миглевский, очень мило семенивший вдоль обоза в весьма приличном штатском платье и с изящным чемоданчиком в руках…
И начался "Анабазис". Великое отступление от Аккермана. Надо, впрочем, сказать, что это торжественное шествие с белыми флагами имело в себе нечто настолько унизительное, что обратный путь был как-то веселее. Остаток гордости, впоследствии вытравленный лишениями, еще таился тогда в некоторых сердцах.
Совершенно неинтересно, что на другой день было проделано то же самое и с тем же результатом…
У полковника Стесселя. Совещание командиров частей. Полковник Стессель говорит:
- Во-первых, к черту эти повозки... С ними пропадем.
- Совершенно правильно, господин полковник. Оставить только самое необходимое, - говорит один из командиров частей.
- Да ведь у нас, господин полковник, ничего нет. Пусть и другие бросят, - говорит другой.
- Все бросим, - продолжает Стессель…
Нам даются сутки на приведение себя в порядок, главным образом, на уничтожение подвод.
Легче всего это было сделать моему отряду. У нас была одна подвода, которая, несмотря на все наши усилия, не размножалась.
Рассвет. На пригорке начальник штаба Мамонтов. Делает как бы смотр в том смысле, сколько изничтожили подвод.
Я остановился около Мамонтова.
Печально. Эти подводы бессмертны. На мой взгляд, число их не уменьшилось, а увеличилось. Бесконечной цепью они продвигаются в полутемноте. Ни конца им, ни края. Между ними редко, редко проходит часть. Жалкие горсточки. А за ними все то же.
Так было, так будет…
Я пробиваюсь к митингу, что около башни.
Нет, это не митинг, это толпа, окружающая и жадно прислушивающаяся к "совещанию" генералов и полковников.
Прижавшись к стенке башни, при свете какого-то огарка, они рассматривают карту. Что произошло?
Прислушавшись, я понимаю деревня, где засели большевики. Надо их выбить. Часть совещающихся за то, чтобы выбить.
Но генерал Васильев, командующий всей колонной, не решается. Кто-то возражает, по-видимому, после чего генерал Васильев впадает в обиду и хочет совершить отречение.
- Если я, быть может, не умею руководить или не угоден, то могу отказаться. И прошу выбрать вместо меня начальника.
Его убеждают, что, наоборот, он очень хорош. К такому поучительному разговору жадно прислушивается окружающая толпа. Обычная картина. Уступательные книксены там, где надо взять на себя ответственность и приказывать…
За окном полупомешанный есаул А. стреляет из револьвера кур. Он сегодня расстрелял какого-то старика. За что, про что - неизвестно. Так, потому что азиатские руки чешутся убивать. Если есть - убивают стариков. Если нет, убивают кур.

Приходит полковник А. и сообщает зловещую новость. Открыт какой-то заговор. Хотят убить полковника Стесселя и на его место поставить какого-то другого полковника…
Вышли. Очень темно. Спускаемся куда-то вниз, очевидно, к реке. Вдруг мысль: "Да, мне сказали, что Алешу и других раненых вывезли. Но ведь это всегда говорят. А вывезли ли?"…
Экипаж, тесно окруженный кучкой людей, держащихся за крылья. На козлах полковник в лохматой танке. Кто-то говорит:
- Это раненую сестру везут... А я слышу, как из глубины экипажа знакомый бас ругается:
- Куда вас черт несет?.. Рессоры поломаете!..
Я понимаю, в чем дело. Это близкие к полковнику Стесселю офицеры охраняют его по случаю "заговора"...
На перекрестке сталкиваюсь вдруг с поручиком Л.
- Я привез Алешу...
Слава богу. Он таки нашел его. Когда он узнал, что я ушел тогда за Алешей, он пошел за мной. Меня он не нашел, но он нашел Алешу, которого я не мог разыскать. И все было так, как это бывает... Меня уверяли, что "вывезли всех раненых"... Этому никогда не надо верить. И Алешу не вывезли... Он лежал вместе с другими ранеными в какой-то хате на самом краю села. Вокруг них беспомощно метался врач. Все ушли - что делать? Сами раненые не знали, что деревня оставлена... Три сестры, совершенно выбившиеся из сил, спали…

Крик, выстрел... румыны, конечно. Надо драпать.
Мы драпаем. Но как, боже мой!.. Так, как ходят калеки или глубокие старики. Ноги не отделяются от земли. За нами бегут, стреляют. Нам не уйти. И притом, куда бежать? К своим? Но Стессель запретил наводить на колонну. Значит, что? Значит, надо "сдаваться".
Мы останавливаемся, и набежавшие румыны берут нас "в плен". Отбирают оружие и почему-то часы…
Какая же это была деревня? Оказывается, те самые Талмазы, которые мы в течение нескольких часов "обходили"... по компасу…
Когда наступил вечер, румыны развернули свою настоящую природу. Они приступили к нам с требованием отдать или менять то, что у нас было, т. е. попросту стали грабить. Сопротивляться было бесполезно. Один толстый полковник пробовал устроить скандал, вырвался, но его схватили, побили и отняли все, что хотели. Брали все, что можно. У одних взяли сапоги, дав лапти, у других взяли штаны, у третьих френчи, не говоря о всевозможных мелочах, как-то: часы, портсигары, кошельки, деньги, кроме "колокольчиков". Разумеется, поснимали кольца с рук. Словом, произошел форменный грабеж.
…румыны вывели нас из хаты и повели куда-то. Куда? Что это такое? Ясно. Это Днестр.
Весьма энергичными жестами они показали нам, что мы должны идти к себе, в Россию. К себе в Россию - значит, к большевикам.
Делать было нечего. Мы пошли. Спустились с крутого берега, вступили на лед. Чтобы мы не вздумали вернуться, очевидно, румыны пустили нам несколько выстрелов вслед…
Вдруг с правого от нас берега, т. е. с большевистского, кто-то спросил из темноты:
- А куды ж це вы так идете?.. Я ответил:
- А куда ж нам идти? С одного боку румыны в нас стреляют, с другого вы... Вот так и идем рекою... После некоторой паузы из темноты донесся ответ:
- Та не вси же в вас стреляют...
- Нельзя ли к вам зайти погреться? Замерзли сильно...
- Та можно... Только, чтобы чего не було.
- А что?
- А вчера также до меня зайшлы... так прибигли, да роздили до рубашки...
- Кто?
- Да эти... свои... хлопцы...
- Дивизии Котовского?
- Ни, ни... Котовский хороший человек. Котовский не приказывает, чтобы раздевали...
Уютная, хотя маленькая хатка... Я говорю:
- Итак, господа, вы ставите мне задачу довести вас до Котовского, чтобы вы могли сдаться ему... Это общее мнение всех?
Все "соизволяют" единогласно.

Увожу довольно далеко в сторону. Чувствую, что колонна, за мной начинает нервничать. С правой стороны меня нагоняет какой-то полковник.
- Куда вы нас ведете? Собак больше не слышно...
Я поворачиваю на запад. Через некоторое время собаки начинают заливаться, а смутные очертания села вырисовываются. Слышу слева от себя торопливые шаги. Подбегает другой полковник.
- Что вы с нами сделали? Собаки под самым носом!
Беру снова больше в степь быстрым шагом. Опять бежит кто-то.
- Слушайте, не у всех же такие длинные ноги, как у вас. Не бегите так!
Замедляю шаг. Бежит кто-то слева. Четвертый полковник.
- Ради бога, идите скорее! Мы замерзаем...
…к нам подошел патруль или что-то в этом роде. Во главе был молодой офицер - не офицер, словом, человек весь в кожаном…
Он сказал:
- Как мы все довольны, что товарищ Котовский прекратил это безобразие...
- Какое безобразие? Расстрелы?
- Да... Мы все этому рады. В бою, это дело Другое. Вот мы несколько дней назад с вами дрались... еще вы адъютанта Котовского убили... Ну бой, так бой. Ну кончили, а расстреливать пленных - это безобразие...
- Котовский хороший человек?
- Очень хороший... И он строго-настрого приказал... И грабить не разрешает...
Не знаю, почему, разговор скользнул на Петлюру. Он был очень против него восстановлен.
- Отчего вы так против Петлюры?
- Да ведь он самостийник.
- А вы?
- Мы... мы за "Единую Неделимую".
Я должен сказать, что у меня, выражаясь деликатно, глаза полезли на лоб. Три дня тому назад я с двумя сыновьями с правой и левой руки, с друзьями и родственниками, скифски - эпически дрался за "Единую Неделимую" именно с этой дивизией Котовского. И вот, оказывается, произошло легкое недоразумение: они тоже за "Единую Неделимую".

В Тирасполе мы жили десять дней... Мы ходили свободно по улицам, иногда встречая кое-кого из офицеров, участников нашего совместного похода. За это время мы присмотрелись к тому, что происходит в городе.
Увы, пожалуй сравнение (а его делали местные жители) было бы не в пользу "белых"; судя по рассказам, наши части, которые стояли здесь раньше, произвели обычный для этой эпохи дебош. А дивизия Котовского никогда не обижала - это нужно засвидетельствовать - ни еврейского, ни христианского населения.
Мы несколько раз ходили к коменданту, чтобы выяснить, что делается. У коменданта стояла, как полагается, бесконечная очередь в два хвоста. Хвосты вели к столику, где сидело два еврейчика. Субъекты эти записывали имена и фамилии солдат, а также куда они хотят ехать…
Мы отслужили панихиду по Алеше и по другим. Священник служил как-то особенно хорошо, и удивительно приятно было в церкви. Церковь среди большевизма имеет какую-то особенную, непонятную в обычное время прелесть. Если бы от всей нашей земли ничего не осталось среди враждебного, чужого моря, а остался бы только маленький островочек, на котором все по-старому, так вот это было бы то, что церковь среди красного царства.
Да, они пока не обирали, но расстреливали, не грабили. Может быть, в такой дивизии Котовского гораздо больше близкого и родного, чем мы это думаем. Но все это пока... Пока здесь работает что-то человеческое, вернее сказать, что-то общее всем нам, русским. Но ведь за этим стоит страшная изуверская сектантская сила, кровожадная, злобная, ненавидящая, которой, увы, подчинены все эта "Котовские" и близкие ему по духу...
Кстати о Котовском.
Этот человек окружен легендой. Но вот что мне удалось более или менее установить.
Он родом из Бесарабии... Кажется, получил какое-то среднее агрономическое образование. Будучи еще совсем молодым человеком, он убил. Убил человека, который оскорбил его сестру. Был сослан на каторгу. Бежал, вернулся в Бесарабию под чужим именем. Поступил управляющим к одной помещице. Образцово управляя имением, он вместе с тем производил самые дерзкие нападения и грабежи во всей округе, причем грабил только богатых, будто бы, и широко помогал бедным. Долгое время полиция никак не могла установить, что этот полулегендарный не то Дубровский, не то Робин-Гуд, и Котовский, образцовый управляющий, - один и тот же человек. Но, наконец, его выследили; подробности его ареста рассказываются со всякими украшениями; словом, он был ранен, арестован, снова судим и снова сослан. Революция 1917 г. освободила его, и он появился в Одессе. В юродском театре, в фойе, одна из ограбленных им дам узнала его и упала в обморок. Он весьма галантно привел ее в чувство. Затем отправился на митинг, который шел в театре, и весьма шикарно продал с аукциона в пользу чего-то, наверно свободы, свои кандалы за 5 000 рублей. Как он стал командиром дивизии, я не знаю, но могу засвидетельствовать, что он содержал ее в строгости и благочестии, бывший каторжник, - "honuy soit, qui mal y pense". В особенности замечательно его отношение к нам - "пленным". Он не только категорически приказал не обижать пленных, но и заставил себя слушать. Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза.
"Товарищ Котовский не приказал", - это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь...
Но все же оставаться долго в Тирасполе не представлялось возможным... Решено было пробраться тем или иным способом в Одессу. Для этого, прежде всего, нужен был пропуск.
Вагон где-то на запасном пути... Около дверей, как всюду и везде, очередь. Топчутся на морозе часами жаждущие пропусков на выезд из Тирасполя. Впрочем, нашелся благодетель, один из "товарищей-красноармейцев", роздал билетики, чтобы те, которые сегодня не достоялись, уже завтра не мерзли.
Пришли завтра. Наконец, вызывают...
У столика сидит товарищ. При мне он отказывает какой-то еврейке в пропуске.
"Ну, - думаю, - если ей отказал, то что же вам?".
Еврейка ушла, товарищ вопросительно смотрит на меня.
- Прошу пропуск в Одессу. Обстоятельства следующие.
Тут я ему рассказал целый роман о том, почему я пробивался в Румынию и как румыны меня выгнали.
Он выслушал всю мою тираду, не прерывая.
Затем взял мой паспорт и сил меня экзаменовать. Элементарный прием. Часто люди забывают вызубрить фальшивый паспорт и на этом попадаются.
По-видимому, я выдержал экзамен вполне, но дело было не в этом. Весь трюк состоял в том, что в этом фальшивом паспорте была румынская виза от ноября 1918 года. Эта виза подтвердила вполне мой рассказ о том, почему я пробивался в Румынию.
Словом, товарищ комиссар написал мне пропуск.




Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть III

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Новороссийск. При одном имени содрогаюсь…
В этом порту Черного моря закончилось наше отступление от Орла через весь юг Евро­пейской России. Уже давно было известно, что наши войска могут эвакуироваться только из этого порта на Кавказе, чтобы переехать в Крым, который еще держался. Остальная Россия была для нас потеряна.
Это знали, и все же необъятные ангары были набиты невывезенным добром. Ничего для эвакуации не было приготовлено. Дюжина пароходов, уже до отказа набитых частным иму­ществом, тыловыми учреждениями и беженцами. Лазареты же переполнены ранеными и боль­ными, без всякой надежды на выезд. Измена? Нет, не думаю. Генерал Деникин был хорошим генералом, но, видимо, из рук вон плохим организатором. С эвакуацией он не справился. На бумажных рапортах, вероятно, все обстояло прекрасно.
[Читать далее]Обессиленная, усталая и морально подорванная армия дотащилась с таким трудом до Новороссийска, чтобы увидеть переполненные пароходы и забитые народом пристани. Сколько нас пришло? Никто точно не знал. Может быть, и сто тысяч, а может, и двадцать. Русские части лучше сохранились, чем казаки. Большинство казаков потеряли свои части, дисциплину и боеспособность…
Вначале у нас была уверенность в организации эвакуации. Потом появились сомнения и вскоре убеждение, что никто эвакуацией не руководит. За эти несколько дней, что мы были в Новороссийске, пароходы могли бы легко сделать два рейса и, выгрузив беженцев в Керчи, вер­нуться за нами. Нет, они все стояли почему-то неподвижно, перегруженные народом…
Наконец, утром, на третий день, дивизия пошла в порт. Дорога шла мимо лазарета. Ране­ные офицеры на костылях умоляли нас взять их с собой, не оставлять красным. Мы прошли молча, потупившись и отвернувшись. Нам было очень совестно, но мы и сами не были уве­рены, удастся ли нам сесть на пароходы. Столько прошло времени и не эвакуировали раненых офицеров!..
Мы дожидались на пристани около парохода весь день. Настал вечер.
Я больше не могу никого взять. Нет места, - крикнул в рупор капитан.
У меня тут шестьдесят артиллеристов, - ответил Сапегин. - Вы их всех возьмете, даже если места нет.
Невозможно. Судно перевернется. Вы же видите.
Вы нас всех возьмете, - повторил Сапегин очень решительно. - А если места нет, то я его создам.
Он снял свой карабин из-за спины. Сейчас же мы все положили седла и с карабинами в руках сгруппировались вокруг Сапегина, стоявшего на груде мешков. Кругом воцарилось молчание. Защелкали затворы. Несчастный юнкер у сходен съежился. Что он мог сделать?
Я даю вам три минуты на размышление. Потом я буду стрелять, - очень спокойно, но твердо сказал Сапегин.
Мы бы стали стрелять. Дело шло ведь о жизни и смерти. Кроме того, на пароходе наби­лись всякие тыловики, эгоисты и трусы, из-за которых мы войну проиграли. И эта сволочь хотела уехать, а нас, армию, оставить! Так нет же! Конечно, если были бы войска или раненые, то стрелять не стали бы, но эти тыловые крысы не возбуждали в нас никакого сожаления.
Прошла томительная минута молчания.
...Ладно. Возьмем артиллеристов, но без седел и багажа. В добрый час. И смотрите без предательства. Я буду следить. Артиллеристы, бросьте седла в море. Без колебаний. Я вам приказываю. Но сохраните карабины - они могут вам пригодиться.
Один за другим мы входили на баржу и потом на пароход. Наконец настал мой черед. По доске я добрался до баржи, так наполненной людьми, что пришлось идти по плечам, чтобы попасть на пароход. Там меня подхватили на руки, как пакет, и передавали друг другу. Мельк­нула мысль: не сбросят ли они меня в море? Но нет. Меня опустили на палубе у противопо­ложного релинга. Я за него схватился и мог поставить одну ногу на палубу. Для другой места не было... В это мгновение я был эгоистически счастлив: спасен!!! Или почти. Конечно, ужасно, что столько народу не может уехать и попадут к большевикам. Катастрофа белого движения непоправима.

…флот просто и постыдно бежал перед двумя красными трехдюймовками. Два года спустя этот же флот так же бежал перед турецкими пушками Кемаль-Паши.
Это неожиданное бегство посеяло панику среди транспортов. Все подняли якоря. Два пустых транспорта только что вошли в бухту. Они тоже стали заворачивать. Крик отчаяния поднялся из толпы на пристанях. Как живая река, толпа устремилась вдоль берега в направ­лении Туапсе. Но уже на южной оконечности бухты застрекотал красный пулемет. Дорога на Туапсе была отрезана. По бухте плыли гребные лодки. Некоторые смельчаки пытались добраться до пароходов вплавь.
Наш пароход «Аю-Даг» бежал как другие. Он вел на буксире баржу. Кабель лопнул, и, несмотря на крики людей на барже, он продолжал бегство.

Впоследствии обвиняли главное командование в том, что оно брало русские части и отка­зывалось брать казаков. Это не совсем справедливо. Не думаю, чтобы было злое намерение, а просто неспособность. Никто посадкой не руководил. Части садились сами. Те части, кото­рые сохранили дисциплину, могли погрузиться, потому что они представляли силу. Казаки же в большинстве случаев потеряли свои формирования, дисциплину и митинговали. Они явно выразили враждебность главному командованию, и вполне понятно, что командование не желало ввозить заразу в Крым. Теперь это с возмущением отрицается казаками, но тогда было именно так.

Новороссийск был катастрофой белого движения. Мы потеряли громадную, плодород­ную и густо населенную территорию, весь материал и, вероятно, две трети нашей армии... Никогда наша армия не переживала такой катастрофы в боях с красными. И вот, эта катастрофа была ей причинена своим же собствен­ным генеральным штабом.

Очень хотелось есть. Мы ничего не ели и не пили в течение двух дней. И это было наше счастье, потому что из-за тесноты на пароходе справлять натуральные потребности было невоз­можно. Я пошел искать съедобного. Не нашел, но увидел, как казак открыл какую-то банку, высыпал на ладонь белый порошок и взял в рот. Казака перекосило, и он стал плеваться. Я взглянул на этикетку: сахарин. Тотчас же купил литровую банку за 200 рублей и позднее в Керчи продал ее за двадцать тысяч…

Конечно, у нас не было надежд победить большевиков своими силами...
…не нужно забывать, что мы были молоды, немного глупы и вовсе не интересовались политикой. То есть мы были прекрасными солдатами. Меня больше интересовало, как портной скроит мне синие штаны, чем иностранная политика.

Рядом со мной разговаривала группа казачьих офицеров. Молодой удивлялся.
Почему среди убитых нет обезглавленных? Можно ли одним ударом отсечь голову? Видишь иногда прекрасные удары: череп рассечен наискось, а вот отрубленных голов я не видел.
Старший офицер объяснил:
Чтобы отрубить голову, вовсе не надо слишком сильного удара. Это вопрос положения, а не силы. Нужно находиться на том же уровне и рубить горизонтальным ударом.
Если конный противник нагнется, а он всегда нагибается, то горизонтальный удар невоз­можен. Пехоту же мы рубим сверху вниз. Эх, жаль, если бы подвернулся случай, я бы пока­зал, как рубят голову.
В одном из предыдущих боев мы захватили комиссара. Впопыхах его посадили в про­летку генерала Бабиева, которая случайно проезжала мимо. Посадили и про него забыли. Про­летка служила Бабиеву рабочим кабинетом. На этой остановке Бабиев слез с коня и направился к своей пролетке. Он с удивлением увидел комиссара.
Кто этот тип и что он делает в моей пролетке?
Комиссар, ваше превосходительство, - сказал адъютант. - Мы подумали, что вы захо­тите его допросить.
Вовсе нет. У меня масса работы. Освободите от него пролетку.
Комиссара любезно попросили слезть и подойти к разговаривавшим офицерам.
Вот случай, который сам собой напрашивается, - сказал пожилой.
С комиссаром были вежливы, предложили папиросу, стали разговаривать.
Я все еще не верил в исполнение замысла. Но пожилой зашел за спину комиссара и сухим горизонтальным ударом отсек ему голову, которая покатилась на траву. Тело стояло долю секунды, потом рухнуло.
Я сделал ошибку. Надо было бы наблюдать, что делается с головой, а меня привлекла его шея. Она была толстая, наверное 42, и вдруг сократилась в кулак, и из нее выперло горло и полилась черная кровь.
Меня стало тошнить, и я поспешил отойти. Все это произошло без всякой злобы, просто как демонстрация хорошего удара.
Это что, - сказал пожилой. - Вот чтобы разрубить человека от плеча до поясницы нужна сила.
Он вытер шашку об мундир комиссара. Человеческая жизнь ценилась недорого…
Во время драмы с отрубленной головой корреспондента поблизости не было. Сперва он не хотел верить, но ему показали голову. Тогда он воскликнул:
Почему меня не предупредили, я мог бы сделать хорошую фотографию.

Выйдя из-за леска, мы увидели поле, буквально усеянное трупами красных. Было трудно провезти орудие, не раздавив трупа. Казаки отомстили за молчаливые потери за леском. Были прекрасные удары: черепа срезаны блюдцем и открыты, как крышка коробки, которая держа­лась только на полоске кожи. Понятно было, что в древности делали из черепов кубки, - все это были готовые кубки.
Я шел впереди своего первого орудия, тщательно выбирая дорогу между трупами, чтобы провести батарею, не раздавив их. А сзади меня мои ездовые старались наехать колесом на голову, и она лопалась под колесом, как арбуз. Напрасно я ругался, они божились, что наехали случайно. В конце концов я уехал дальше вперед, чтобы не слышать этого ужасного хруста и отвратительного гогота, когда еще не совсем мертвый красный дергался конвульсивно. В этот момент я ненавидел своих людей. Это были какие-то неандертальцы.
Но странно. Они увидели щенка, выпавшего из мешка зарубленного. Тогда вдруг все разжалобились.
Нельзя же его здесь оставить. Он ведь погибнет.
Один соскочил и подобрал щенка.
Осторожно, ты, своими лапищами - он же маленький.
Что это такое? После гогота над дерганьем умирающего? Человек - великая тайна, но и большая сволочь.
/От себя: да, фашисты тоже любили и жалели животных…/

Красная Армия стала много лучше. Она выросла не только численно, но и в боевых качествах. Этим она была обязана мобилизации офицеров старой русской армии. Эти мерзавцы не пошли к нам добровольно, не исполнили своего долга. Старались спрятаться и отсидеться. Но они не посмели ослушаться красной власти и пошли ей служить, и служили усердно.

Я заказал себе валенки выше колен и пошел их получать. Валенки были хороши и хорошо мне служили. Когда я расплатился с масте­ром, он пожал мне руку и сказал:
Вы один из немногих, которые мне заплатили, большинство забирает и уходит.
Я был сконфужен за наших. Вспомнил такой же случай в манычских степях с бараньими полушубками.

…мы были в таком состоянии усталости и отупения, что приняли почти с облегчением ужасную весть:
Уходим грузиться на пароходы, чтобы покинуть Россию.

…мы направились на станцию. Тут на запасных путях сто­яло несколько вагонов с пломбами на дверях. Я взломал пломбы. Это было как раз то, что я искал: пять вагонов с корнед-бифом, с мукой, с сахаром, с английским обмундированием и с подошвенными кожами. Я быстро закрыл двери, закрутил их проволокой, поставил своих людей сторожить, а сам бросился на дорогу искать подкрепления против мародеров, которые уже стали собираться вокруг вагонов. Втроем мы не могли удержать вагоны от разграбления. Мародеры были многочисленны, вооружены и агрессивны.
Попав на улицу, я наткнулся на самого генерала Барбовича. Я решительно протолкался к нему и отрапортовал о своей находке.
Ваша находка чрезвычайно важна, поручик. Но я хочу видеть это своими глазами.
Идемте, ваше превосходительство, это рядом. Вот эти пять вагонов.
В это время мародеры, предупрежденные своим каким-то мародерским нюхом, собра­лись внушительной толпой.
Откройте, я хочу видеть, - сказал Барбович.
Ваше превосходительство, прошу вас этого не делать. Мы недостаточно многочис­ленны, чтобы удержать мародеров, - запротестовал я.
Откройте, - настаивал Барбович.
Один из солдат его свиты открыл дверь. Это был вагон с обмундированием. То, чего я боялся, и произошло. У меня был, видимо, больший опыт, чем у генерала. Толпа мародеров ринулась, оттолкнула генерала и его свиту, ворвалась в вагон и вмиг его опустошила…
Каждый офицер, уезжая, клялся мне, что пришлет охрану, что известит нашу батарею, и ничего не делал. «Мы получили, а до других нам дела нет»…
И наконец, часа в три ночи появились повозки нашей батареи, тоже без охраны. Их я нагрузил сколько мог и даже через меру. В дальнейших походах, в горах, одна из перегружен­ных повозок сломалась и в мое отсутствие была брошена, так как замены ей не нашли. Вторая же, глядя на первую, решила тоже сломаться, чтобы воспользоваться продуктами. Но я был тут и заставил починить и следовать под надзором солдата с плетью. Продуктов нам хватило не только во время переезда, но и первое время в Галлиполи.
Интендантство же, конечно, ничего для переезда не заготовило. Противное меня бы очень удивило.

Дивизия выступила утром из Алушты и направилась на запад к Ялте.
Обозненко подъехал ко мне.
Шоссе проходит как раз у ворот винных погребов. Это представляет большой соблазн для наших солдат. Но сегодня ночью мы остаемся в арьергарде. Я вас прошу не напиваться, и постарайтесь удержать людей.
Я-то не напьюсь. Но что касается солдат, то я бессилен. Они будут пьяны во всяком случае.
Очевидно, шоссе было проведено специально для перевозки вина. На всем протяжении дороги были погреба, один рядом с другим. Они были вырыты в горе. Ворота были у всех распахнуты. Были видны ряды бочек, из которых лилось вино на землю. Солдаты вырывали кляп из бочки и, конечно, не трудились его опять воткнуть.
Колонна дивизии становилась все шумней и веселей. Под конец она походила скорей на свадебную процессию, чем на доблестную армию накануне ухода с родины…
Я побрел по вину в глубь погреба, изредка пробуя. Но из-за частых проб я потерял вкус. Пол слегка наклонялся и вино прибывало, пришлось подтянуть голенища сапог. Я чувствовал, что начинаю пьянеть от паров вина. Лучше вернуться. Можно опьянеть, свалиться и утонуть в вине. Конечно, это неплохая смерть, но все же. Тут я наступил на что-то, что задергалось, и свалился в вино. Я задирал ноги, чтобы вылить вино из сапог. Темнота была полная. Видно было только далекий светлый квадрат ворот. Ощупью я стал искать, обо что я споткнулся, и нащупал мертвецки пьяного солдата. Я взял его за шиворот шинели и попробовал тянуть. Но вся его одежда пропиталась вином, он был слишком тяжел. Еще из-за него сам свалишься и утонешь.
Я подтянул его к козлам, на которых стояли бочки, и заклинил его голову в развилке. Сперва он выскользнул. Тогда я нажал сапогом и заклинил лицо. Рот его возвышался на несколько сантиметров над уровнем вина.
Вот, неизвестный солдат, я сделал для тебя все, что мог. Не взыщи. Коль вино подни­мется выше твоего рта, значит тебе не повезло…
Иногда проезжала повозка, нагруженная телами мертвецки пьяных. Сердобольные кре­стьяне нагружали их и везли. Мы осматривали пьяных и вытаскивали из кучи наших солдат…
В Массандре мы взяли несколько ящиков очень хорошего вина. Директор хотел нам воспрепятствовать, но нам было некогда.

Народ, крестьяне не были с нами... Практически нам всегда не хватало снарядов и патронов, не хватало резервов. Боеприпасы мы получали с Запада, и недостаточно, а резервы могли быть созданы земельной реформой, то есть крестьянами.
Мы наивно надеялись на помощь «союзников». Помощь эта была недостаточной и неис­кренней. Все лимитрофные, вновь образованные государства - Польша, Прибалтийские, Гру­зия и Азербайджан - были нам враждебны. Мы не сумели наладить внешнюю политику.
Во всяком случае наша борьба была крестовым походом против дьявольского наважде­ния, но нас не поддержали…




Русский флот в революциях 1917 года. Часть II

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

А как бы вы охарактеризовали Павла Дыбенко — матроса, который стал председателем Центробалта?
Это очень любопытная фигура, знаковая для 1917–1918 годов. Авторитет Павла Ефимовича в этот момент был исключительно высок. О нем сложился целый ряд мифов. Например, пишут, что он был гигантского роста и невероятных физических способностей. На самом деле рост Дыбенко составлял 176 см. Может, дело в том, что средний рост матросов был в то время 165 см, поэтому Дыбенко действительно над ними возвышался? Богатырем назвать его тоже сложно, несмотря на крепкое сложение. Видимо, влияние Дыбенко было таково, что он казался крупной фигурой и в физическом смысле.
Еще один миф гласит, будто Дыбенко был совершенно необразован. Это не так. За плечами у него было городское трехклассное училище, что по тем временам считалось высоким уровнем образования, который в цензовом обществе давал право допуска к экзамену на офицера по Адмиралтейству. Если бы события повернулись иначе, Дыбенко, скорее всего, стал бы прапорщиком. Но с началом революции он довольно ловко эксплуатировал свой образ матроса. На Первом всероссийском флотском съезде в ноябре 1917 года его предложили произвести в адмиралы. Но Дыбенко заявил, что звание матроса он считает гораздо более почетным для революционера. Отличный ход. Он сразу выводил Дыбенко из традиционной иерархии флотских начальников. Если бы Павел Ефимович стал адмиралом, он стал бы одним из адмиралов. Но министр-матрос (а Дыбенко в первом советском правительстве стал наркомом по морским делам) — это уникальное положение.
[Читать далее]
Как вы считаете, почему программы большевиков и левых эсеров приобрели такую популярность среди матросов?
Я бы добавил еще анархистов, потому что анархистская вольница была очень близка матросам по духу. Но если говорить о большевиках, то, во-первых, у них в 1917 году была наиболее ясная программа. Это не парадокс. Очень часто четкие программы дефицит в политике. Между тем апрельские тезисы Ленина были понятными и конкретными: национализация земли и банков, рабочий контроль над производством, прекращение войны, переход к республике Советов. Матросы на это реагировали, потому что считали себя частью трудового народа. Любопытно, что они больше откликались на защиту интересов крестьян, чем рабочих. Об этом свидетельствуют материалы из архивов Центробалта. Я не видел ни одной фразы «мы рабочие». А вот «мы крестьяне» звучит время от времени. Напомню, что перед войной в последних наборах во флот количество хлебопашцев, как их официально называли, составляло около 30%. А связаны с деревней в той или иной степени были 2/3 призвавшихся во флот. Поэтому лозунг национализации земли и ее раздела между крестьянами был матросам очень близок. Но и внятным рабочим лозунгам они тоже сочувствовали. Поэтому симпатии к большевикам, которые давно зарекомендовали себя как защитники рабочих, были вполне естественны.
Очень важной была позиция по войне: большевики четко выступали против нее, так же как анархисты и левые эсеры. Наши представления о Великой Отечественной с ее максимой «нам нужна одна победа» нельзя переносить на Первую мировую. Целей и смыслов Первой мировой население не видело.
В конце 1916 года премьер-министр Российской империи Александр Трепов назвал в Государственной думе официальной целью войны завоевание Константинополя и проливов. Очевидно, войну с такой целью нельзя считать Отечественной.
А кроме того, нельзя это считать вопросом жизни и смерти для России и ее народа. Мы не завоевали черноморские проливы и сто лет живем после этого. Нельзя сказать, что плохо. И нельзя сказать, что если мы завоюем их сейчас, то будем жить принципиально лучше.
Представление о ненужности, бессмысленности мировой войны укоренилось в умах. При этом матросы, конечно, не сидели в окопах, не кормили вшей и не голодали. Они жили во вполне приемлемых условиях. Но зато парадоксальным образом у них было больше времени на то, чтобы это осмыслить. Отсюда и очень сильные антивоенные настроения. При этом надо заметить то важное обстоятельство, что до начала 1918 года многие считали: Германия точно так же измучена войной, и реален мир без аннексий и контрибуций. К примеру, адмирал Вердеревский был сторонником немедленного заключения такого мира: он говорил об этом еще в сентябре 1917 года. За это же выступал последний военный министр Временного правительства генерал Верховский. И большевики впоследствии приступили к переговорам именно о таком мире. Казалось, что его можно будет заключить.
Ну и наконец, матросам были гораздо более симпатичны Советы, чем Временное правительство. Идея демократии, которая будет исходить с заводов и полей, была им гораздо ближе, чем идея демократии, которой будут управлять помещики и буржуазия. Поэтому программа перехода власти к Советам пользовалась на Балтийском флоте большой популярностью. А все остальные флоты шли в кильватере с определенным отставанием.
...
В расчетах большевиков перед Октябрьским вооруженным восстанием матросы играли большую роль?
Вообще надо сказать, что военная история Октябрьского вооруженного восстания еще не написана. Мы, например, хорошо знаем, где какой полк стоял 14 декабря 1825 года, откуда и куда он шел и как развивалось восстание декабристов. Но вот кто, откуда и куда какими силами ходил 25 октября 1917 года, мы знаем очень приблизительно. До сих пор не очень понятно, какие именно воинские части оказались в Зимнем дворце, из каких районов красногвардейцы. Однако с уверенностью можно утверждать, что матросы показали себя наиболее дисциплинированный частью восставших, они выделялись спайкой. Так было и дальше. Когда Дыбенко 5 января 1918 года разгонял Учредительное собрание, ему задали вопрос: «Вы не боитесь того, что в городе много солдат? Они могут выступить на защиту Учредительного собрания». Дыбенко ответил: «Они ничего не стоят. Буквально сотня матросов разгонит любых солдат». Отчасти это была бравада. Но, с другой стороны, матросы сохранили дисциплину в гораздо большей степени, чем сухопутные войска.
У Джона Рида есть интересные заметки по этому поводу. Если он встречал вооруженный солдатский патруль на улицах Петрограда, то руководил им, как правило, рабочий или матрос. Рабочие и матросы были стихийно выдвинуты на руководящие должности. Причем дело здесь не в том, что кто-то кому-то приказал подчиняться. Приказывать было бессмысленно. Слушались тех, кого хотели слушаться. И, видимо, черный бушлат сам по себе производил очень сильное впечатление.
Характерно, что, когда вскоре после Октябрьского восстания начались винные погромы, усмиряли их в основном матросы. Они взяли под охрану винные погреба Зимнего дворца, разбили там бутылки и перевернули бочки, содержимое вылили в подвалы, а потом с помощью пожарных откачали в Неву. Несколько предшествующих попыток установить караул из солдат сухопутных частей приводили только к тому, что караул напивался вместе с теми, от кого он должен был охранять эти запасы.
Кстати, подобный случай был и в Гельсингфорсе, когда матросы вылили на железнодорожные пути несколько цистерн со спиртом, опасаясь погромов. В финской печати отмечалось, что образ русского матроса предстал совершенно с неожиданной стороны. Жители Хельсинки привыкли видеть русских моряков навеселе во время увольнений на берег. И им казалось, что уж от стакана спирта они никогда не откажутся. Но матросы вылили все на землю, и никто даже глотка не сделал. Это еще раз свидетельствует, что уровень самоорганизации моряков был высок.
Матросы и после Октябрьского восстания оказываются наиболее эффективной вооруженной силой новой власти. Их посылают против всех контрреволюционных выступлений: в Москву, на Дон против атамана Каледина, на Украину против Центральной Рады. В протоколах Центробалта даже сохранились ворчливые реплики отдельных матросов. Один из них говорит, что «мы всюду поддерживаем советскую власть. А что же делает Красная гвардия? Почему она не выполняет свои функции?».
Поскольку в ноябре-декабре 1917 года матросы оказались главной военной опорой советского правительства, то у них появилось представление о себе как об очень важных политических фигурах. Здесь характерна история Дыбенко, когда он стал народным комиссаром по морским делам. Это, кстати, случилось не сразу: большевики долго пытались уговорить на этот пост кого-то из старых специалистов..
...став наркомом, он столкнулся с тем, что постоянная отчетность перед Центробалтом сковывает свободу его действий. Активность Павла Ефимовича перенеслась в Петроград, куда он подтянул своих доверенных лиц. В Гельсингфорсе, где заседал Центробалт, он стал бывать наездами, а главное — перестал отчитываться перед матросским комитетом. И это привело к тому, что в январе 1918-го Дыбенко начали остро критиковать. Протокол заседания Центробалта от 14 января 1918 года даже не был напечатан в полном собрании протоколов, опубликованном к 50-летию Октябрьской революции... Там делегаты Центробалта говорили, что, мол, нам не нужны истуканы, идолы, для нас важны демократия и равенство. А Дыбенко ведет себя теперь как барин: сидит, развалившись, в кресле и курит сигару. Когда к нему приходят товарищи, не реагирует на их просьбы. Он не отчитывается перед Центробалтом, не приезжает к нам. Мы не имеем актуальной информации о переговорах с Германией. Мы всё узнаем из газет. А это ненормально.
На заседании даже прозвучала критика в адрес председателя Совнаркома. Один из делегатов сказал: пусть Ленин не забывает, что он сидит на матросских штыках! Другой заявил, что Балтийский флот держит Смольный за манишку. И эта яркая фраза описывала реальную ситуацию.
Правда, часть делегатов Центробалта пыталась успокоить товарищей. Они говорили: мы же избрали Дыбенко делегатом на съезд Советов. А съезд назначил его народным комиссаром. Как же мы можем его отзывать без учета мнения Всероссийского съезда? Флот же не отдельное государство. Но возобладали горячие головы. К Дыбенко была послана матросская делегация с полномочиями арестовать его, если он вдруг будет сопротивляться приезду в Гельсингфорс. Правда, Дыбенко приехал 19 января и очень быстро вновь расположил Центробалт к себе. Но критика была острая.
Матросы все чаще проявляли себя как неспокойный элемент. Они могли заявиться в Смольный и потребовать от Совнаркома отчета по конкретным вопросам. Совнарком вынужден был высылать какого-то докладчика с ответами: чаще всего это был нарком просвещения Луначарский. Он считался хорошим оратором, умеющим говорить с матросами: было в нем что-то, что привлекало и располагало к нему моряков. Возможно, дело в академическом стиле речи. Луначарский говорил как классический профессор, произнося иностранные слова с особым прононсом: контррэволюция. Это очень приятная, успокаивающая манера речи. Скажем, у Троцкого она была совершенно другой: он был митинговый оратор. Но у матросов имелись собственные митинговые ораторы. А вот классический ритор был для них в новинку, и Луначарский приобрел неожиданную популярность среди матросов.
Сидеть на матросских штыках политикам было действительно неудобно, потому что матросы были очень требовательными и их симпатии могли измениться. И, на мой взгляд, отъезд правительства из Петрограда в Москву в марте 1918 года в значительной степени связан с желанием вывернуться из крепких объятий, в которых матросы держали советское правительство. К тому же в это время у Совнаркома возникла другая вооруженная опора: латышские стрелковые полки, которые при высокой дисциплинированности были политически более управляемы. Ни о каких политических демаршах латышей против советского правительства мы не знаем.
А вот матросы в 1918 году проявили себя неоднозначно. Дыбенко, когда его сняли с поста наркома, прямо угрожал правительству и давал весьма неосторожные интервью.
Его сняли за поражение под Нарвой?
Я думаю, это был скорее повод. Провал под Нарвой — мифологизированный эпизод. В конце февраля 1918 года брестские переговоры зашли в тупик, и немцы перешли в наступление. Дыбенко во главе отряда матросов выехал под Нарву, чтобы преградить им путь. Дальнейшие события иногда подаются так, будто пьяные матросы всей гурьбой бросились на немецкие пулеметы, а потом убежали куда-то в Гатчину. Но это чушь. На самом деле 2 и 3 марта 1918 года матросы довольно успешно сопротивлялись кайзеровским войскам. Другое дело, что военные планы были шапкозакидательскими. Перед отрядом Дыбенко ставилась задача ни много ни мало отбить у немцев Таллин. Это было абсолютно нереально. Столкнувшись с превосходящими силами противника, отряды Дыбенко дрогнули и оставили Нарву. При этом в Ямбурге Павел Ефимович вступил в конфликт с бывшим генералом Дмитрием Павловичем Парским, который был начальником Нарвского оборонительного района. Парский настаивал на контрударе, но Дыбенко проигнорировал его требования и отказался подчиняться старорежимному генералу.
Победы немцев привели к окончательному краху идеи революционной армии, построенной на новых началах сознательной дисциплины. Надо сказать, что Дыбенко был одним из главных пропагандистов этой идеи, которая, естественно, вызывала оппозицию всех профессиональных военных.
Безусловно, генералы и адмиралы, которые решили сотрудничать с большевиками, хотели, чтобы идея революционной армии провалилась. И неудачные бои отряда Дыбенко в первых числах марта под Нарвой были очень кстати. Они дискредитировали и Дыбенко лично, и идею коллегиального руководства флотом, и идею революционной армии. И мне кажется, есть основания считать, что глава Высшего военного совета бывший генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич и бывший генерал Парский сознательно усугубляли реальную вину Дыбенко в случившемся фиаско, а его самого рисовали неуправляемым и недисциплинированным человеком.
В Совнаркоме полностью приняли или сделали вид, что приняли, трактовку Бонч-Бруевича и Парского. 15 марта Дыбенко был снят с поста наркома по морским делам. Воспринял он это весьма болезненно — как предательство со стороны политических товарищей: вместо того чтобы прикрыть его как большевика, его топят в угоду старым генералам! Но в тот момент Дыбенко стал неудобной политической фигурой. Уменьшить его влияние было в интересах Совнаркома и руководства РСДРП(б). Поэтому его и отправили в отставку.
В ответ Дыбенко стал угрожать бунтом революционных матросов. Конечно, это было крайне нелояльное поведение члена политической команды. Латышские стрелки тут же взяли Дыбенко под арест. В апреле под давлением довольно многочисленных матросских отрядов, которые находились в Москве, его освободили до суда на поруки с запретом покидать столицу. Поручилась за него супруга, старый член партии большевиков и приятельница Ленина Александра Михайловна Коллонтай. Она довольно много сделала для смягчения отношения партийного руководства к Дыбенко и все время пыталась сглаживать острые углы.
Однако Дыбенко на поруках не усидел. С отрядом матросов он самовольно уехал в Самару якобы на борьбу с атаманом Дутовым, который под Оренбургом собирал военные силы против Советов. Судя по всему, это был только предлог.
Я читал, что, когда начальнику следственной комиссии большевику Крыленко удалось с ним связаться и пригрозить арестом за отъезд, Дыбенко ответил: «Еще неизвестно, кто кого будет арестовывать».
Действительно, бывший нарком демонстрировал откровенное неповиновение. В Самаре, где позиции большевиков в Советах не были стопроцентно прочными, он начал делать громкие заявления: говорил о том, что бывший наркомвоен Крыленко не имеет права судить его, потому что сам он практически сдал немцам не один город, а весь фронт. Кроме того, Павел Ефимович стал требовать от Совнаркома отчетов по денежным тратам. После долгих переговоров его все же удалось вернуть в Москву. В мае 1918 года он был отдан под суд. По военным обвинениям его оправдали, что говорит в пользу версии о сгущении красок Бонч-Бруевичем и Парским. Суд пришел к выводу, что Дыбенко совершил политические ошибки, но не военные. После этого экс-председатель Центробалта вышел на свободу.
Однако о политических амбициях Дыбенко пришлось забыть. Параллельно Совнарком принял эффективные меры по снижению влияния матросов. 20 апреля, буквально на следующий день после отъезда Дыбенко в Самару, наркомвоенмор Троцкий издал приказ о роспуске всех матросских отрядов, которые были отправлены на сухопутный фронт. Таким образом, был проведен очередной этап наведения порядка в военной сфере. После этого Дыбенко окончательно лишился политического влияния.
Он начинает новую жизнь: уезжает на Украину, пытается организовать там революционное движение среди матросов Черноморского флота. В годы Гражданской войны хорошо зарекомендовал себя как командир дивизии. Одно время комбригом у него служил небезызвестный Нестор Махно, а вся бригада состояла из махновцев. Другой бригадой командовал не менее знаменитый деятель украинского повстанческого движения Григорьев. То есть Павлу Ефимовичу достались двое исключительно самостоятельных подчиненных, и тем не менее он смог выстроить с ними отношения. Так что о политической карьере мечтать не приходилось.
Эпилогом матросской вольницы стал левоэсеровский мятеж в Москве, одной из ударных сил которого был матросский отряд при ВЧК под командованием Попова. После подавления бунта отряд распустили, а матросы окончательно потеряли имидж надежной вооруженной силы в глазах советского руководства. Латыши в этом смысле выглядели гораздо выигрышнее. Впоследствии настоящей гвардией советской власти стали красные курсанты.
Новый нарком Лев Троцкий известен как сторонник сотрудничества со старым офицерством. На флоте он проводил ту же линию, что и в сухопутной армии?
Да. Наиболее близким к Троцкому флотским военспецом стал контр-адмирал Василий Михайлович Альтфатер, который принадлежал к сливкам российского военного сообщества. Он одним из первых среди адмиралов перешел на сторону советской власти и участвовал в брестских переговорах в качестве эксперта. В Бресте он написал Троцкому любопытное письмо, в котором признался: «До сих пор я служил лишь потому, что считал нужным быть полезным России. Я не знал вас и не верил вам. Даже теперь многое мне непонятно, но я убедился — вы любите Россию, более чем многие из наших».
Это он так брестские переговоры истолковал?
Да, и, кстати говоря, это имело основания. Есть воспоминания царского генерала Александра Александровича Самойло, который сделал в советское время вполне успешную карьеру. Он отмечает, что Троцкий во главе советской делегации смотрелся энергичным переговорщиком и часто ставил в тупик немецкого начальника штаба Восточного фронта Макса Гофмана. По словам Самойло, ему пришлись по сердцу жесткие пикировки Троцкого с немецким генералом. Правда, Александр Александрович оговаривается, что другой член делегации, большевик Михаил Покровский, тут же разъяснил ему, как пагубна для переговоров горячность Троцкого. Но, возможно, эта оговорка Самойло придумана уже постфактум, когда Троцкий считался однозначно отрицательным персонажем. А вообще-то Лев Давидович был великолепным полемистом, и не генералу Гофману было тягаться с ним в словесных баталиях.
Конечно, Троцкий умно вел себя с представителями старого генералитета. Он всячески демонстрировал к ним уважение. Но и кадровые военные почувствовали в Троцком начальника: вроде бы человек в штатском, а перед ним вытягиваются полковники. Старые генералы в целом хорошо относились к нему. И это тем удивительней, что против Троцкого работали антисемитские предрассудки, укорененные в офицерской среде русской армии и флота. Недавно мне довелось читать воспоминания офицера, уволенного из флота в 1906 году. О нем говорили, что он выпадает из кают-компании, так как защищает студентов и требует, чтобы жидов называли евреями. В 1906 году это делало офицера флота белой вороной. И понятно, что к 1917 году мало что изменилось. А тут вдруг военным министром становится еврей Троцкий с ярко выраженными семитскими чертами внешности. И тем не менее…
Если мы посмотрим на то, кто командовал соединениями Красного флота, то увидим, что в основном это старые адмиралы: Александр Павлович Зеленой — на Балтике, Андрей Семенович Максимов — на Черном море, Александр Васильевич Немитц, который одно время возглавлял все силы Красного флота и который будет участвовать еще в Великой Отечественной войне. Ряд адмиралов занимал различные посты в штабах. Большая часть адмиралитета русского дореволюционного флота оказалась у красных.
Как вы думаете, с чем связана такая позиция адмиралитета?
Я бы сказал, что сыграл роль ряд факторов. С одной стороны, это следование в фарватере матросской массы, которая тянулась к большевикам и Советам. Вторая причина в том, что с началом интервенции у флота появился внешний враг. Так, на Балтике возникли англичане, а память о том, что англичане — это противники, была на флоте довольно сильной: до Русско-японской войны Британия считалась главным потенциальным соперником России на море. Выросли поколения русских морских офицеров, которые готовились к войне с Англией, и наконец она произошла.
Боевые действия на Балтийском море в ходе интервенции были очень интенсивными. В августе 1919 года британцы планировали уничтожить основные силы Балтфлота неожиданной атакой торпедных катеров на Кронштадт. Это нападение было отражено, но наш флот понес потери.
Напомню малоизвестный факт, что первая в истории победа русской подводной лодки над боевым кораблем противника произошла именно во время отражения английской интервенции: 31 августа 1919 года подлодка «Пантера» потопила английский эсминец «Виктория» в Финском заливе. Спустя несколько дней еще один эсминец, «Верулам», подорвался на советском минном заграждении. Красный флот на Балтике победил английский. И в этом была заслуга многих старых офицеров, которые вступили в Красный флот, чтобы бороться с внешними захватчиками.
Третьей причиной можно считать разумную политику Троцкого, который декларировал, что честная служба делает бывшего офицера другом советской власти. Кстати, большевики необязательно гнали офицерство на поля Гражданской войны: они как раз давали возможность избежать участия в ней, предлагая работу в учебных заведениях или в комиссиях по осмыслению опыта Первой мировой войны. Эта работа приносила зарплату, паек и относительно прочное положение.
Кроме того, сказывался территориальный фактор. Базой Балтийского флота стал Петроград, потому что Гельсингфорс и Ревель оказались за границей. В городе на Неве находилось до 65 % всего бывшего флотского офицерства. Отсюда до белых еще нужно было добраться. И если бежать в Архангельск было вполне реально, то пробраться в Сибирь к Колчаку или на юг к Деникину оказывалось технически очень сложно. Не говоря уже о том, что, скорее всего, это означало бросить семьи и отказаться от стабильного куска хлеба, который приносила служба на Красном флоте. Наконец, бои Гражданской войны разворачивались преимущественно на суше, поэтому морской офицер понимал, что в профессиональном плане у белых он окажется где-то на десятых ролях.
Ну и наконец, еще одно немаловажное обстоятельство: белые далеко не всегда с распростертыми объятиями встречали тех, кто бежал к ним из советской России. Например, в деникинской армии существовало четкое разделение на первопоходников (тех, кто участвовал в отчаянном Ледяном походе Корнилова на Кубань) и всех остальных, примкнувших к уже сложившемуся белому движению. Причем офицеры в возрасте и при хороших чинах, пришедшие позднее, ясное дело, претендовали на командные должности. А молодежь, которая прошла Ледяной поход, не видела оснований подчиняться полковникам, пересидевшим его в теплых квартирах где-нибудь в Ростове-на-Дону. Уже одно это создавало напряжение. А уж если офицер послужил до этого красным…
Итак, бежать далеко, риск большой, непонятно, что тебя ждет. Даже для откровенно антисоветски настроенных флотских офицеров по всему выходило, что лучше сидеть на месте. Тем более что постоянно ходили слухи, будто большевики вот-вот падут, а на их место придут старые офицеры, которые возродят флот. Может быть, даже Колчак, который вообще «свой». Так что смысла срываться нет.
А в советском флоте сохранялись атавизмы сословного отношения со стороны бывших строевых офицеров, которые остались с красными?
Конечно, изживалось все это долго. Я бы мог порекомендовать красноречивые произведения замечательного писателя Леонида Сергеевича Соболева, который был кадетом Морского корпуса, сражался при Моонзунде и служил в Красном флоте во время Гражданской войны. К примеру, рассказ «Первый слушатель» явно написан с натуры. Его герой, советский моряк Белосельский, приезжает с фронта в Морскую академию, где все преподаватели — представители царского офицерства. Старый профессор свысока заводит с ним беседу о применении артиллерии в современной морской войне. Но слушатель неожиданно отвечает ему интересно и толково. Тогда профессор просит его взять логарифмическую линейку и «подсчитать вероятность попадания» в той операции, которую они обсуждают. И вдруг оказывается, что советский моряк логарифмической линейкой пользоваться не умеет. Он нигде не учился. Он бывший артиллерийский унтер-офицер, который вырос в Красном флоте до командных постов и освоил все методы стрельбы морской артиллерии на практике. Профессор в негодовании: «И вы, унтер-офицер, хотите учиться в академии?» Это не вымысел: такие настроения, безусловно, сохранялись.
А были среди профессиональных офицеров флота примкнувшие к большевикам до революции?
Их было немного. Наиболее известен Федор Федорович Ильин-Раскольников, которого смерть Альтфатера в 1919 году выдвинула на первые роли в советском флоте. Это профессиональный революционер, вступивший в ряды большевиков в 1910 году, и одновременно профессиональный офицер, который окончил отдельные гардемаринские классы, то есть получил полное трехлетнее образование военно-морского офицера во время Первой мировой войны. Парадоксальным образом в классы он поступил, чтобы уклониться от боевых действий, так как Первую мировую считал империалистической и не хотел в ней участвовать. Тем не менее к концу войны он имел полное право считаться военным профессионалом и был в чине лейтенанта.
Несколько его попыток руководить соединениями Красного флота закончились с разным результатом. В его активе очень успешная Энзелийская десантная операция 1920 года, когда удалось нанести поражение британской пехотной бригаде и вывести с территории Ирана большое количество советских торговых судов. Это был большой успех. Но за Ильиным-Раскольниковым числились и грандиозные провалы: в декабре 1918 года он вел эсминцы «Спартак» и «Автроил» на Таллин и попал в плен к английским морякам. Тогда Раскольникова выменивали на британских офицеров.
Интересно, что он фантастическим образом проявил себя в 1930 году, когда получил назначение советским посланником в Эстонию. Там он случайно наткнулся на своего знакомого по Кронштадту, бывшего капитана 2-го ранга барона фон Зайца, ныне контр-адмирала эстонского флота. После разговора с ним Раскольников послал в Москву сообщение, которое сохранилось в военно-морском архиве. Это десяток страниц машинописного текста: дана характеристика каждой пушки на кораблях эстонского флота и деловая характеристика всех офицеров старше капитана 3-го ранга. Это бесценные разведывательные данные, которые фон Зайц просто так выдал Раскольникову как члену корпорации морских офицеров. Видимо, чувство корпоративной солидарности было настолько велико, что все политические соображения были отодвинуты в сторону.
Давайте подведем итоги участия флота в событиях 1917 года и Гражданской войны.
Основных итогов два. Первый — личный состав флота, который себя проявил на ниве политической борьбы в 1917–1918 годах, снова лишился политического влияния. Что, собственно, является нормальным для вооруженных сил в нормальной стране. Второй итог — главные морские силы страны пришли в плохое техническое состояние, и к концу Гражданской войны флот стал представлять из себя небольшую величину. Выход из этой ситуации один: значительные денежные вливания. Но они пошли только начиная со второй пятилетки, то есть с 1932–1933 годов.
Десять лет флот сидел сначала на полуголодном пайке. В двадцатые годы пришлось продать на металлолом целый ряд более или менее устаревших кораблей и отказаться от достройки линейных крейсеров типа «Измаил». Финансирование личного состава тоже было очень скромным. Поэтому на службе оставались только те люди, кто был фанатиком своего дела или кому некуда было податься. Уныние, связанное с плохим материальным положением личного состава, чувствовалось на протяжении двадцатых годов довольно сильно. Но в тридцатые ситуация изменилась: советское правительство приняло решение строить большой океанский флот, что, конечно, вызвало у моряков энтузиазм. Но это уже совсем другая история.


Русский флот в революциях 1917 года. Часть I

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Приведу экспертную оценку генерала Михаила Васильевича Алексеева, начальника штаба Ставки императорской армии. Буквально накануне Февральской революции он сообщил в Министерство иностранных дел очень критическое мнение относительно возможностей Босфорской операции в реалиях весны 1917 года. Алексеев прямо говорил, что до решающей победы на Западном фронте это невозможно.
Кирилл Назаренко: Все проигравшие Первую мировую войну страны рушились не под ударами войск противника, а под тяжестью испытаний военного времени, когда население отказывалось нести ту ношу, которая выпала на его долю. У нас очень любят рассуждать о том, что большевики — немецкие агенты — воткнули нож в спину русской армии, которая якобы стояла на окраинах Берлина. Но если мы посмотрим, как в тридцатые годы при Гитлере описывалась ситуация 1918 года в Германии, мы прочитаем такие же слова.
Абсолютно. Революционеры нанесли удар в спину победоносной немецкой армии.
Которая стояла на окраинах Парижа. На самом деле в обоих случаях мы видим крах экономики и социальной системы. Нужно было сначала создать социальную систему и экономику, которые бы выдержали затяжную позиционную войну, а потом уже разевать рот на Босфор.
[Читать далее]
А что можно сказать про морально-политическое состояние личного состава?
Современному человеку не очень понятно, насколько глубоким был разрыв между различными слоями общества в начале XX века. Когда вы приходите на экскурсию в Эрмитаж, то каждый примеряет на себя платье принцессы или фрак придворного, а не ливрею лакея, который подавал им блюда или наливал вино. Тем более не костюм истопника, который даже носа не высовывал в парадные залы.
Проблема была в том, что на флоте существовало серьезное социальное расслоение. Сначала скажу об офицерском корпусе. Он был разделен на несколько групп. Наиболее привилегированными были строевые офицеры: примерно 2500 человек, окончивших Морской корпус — единственное учебное заведение, готовившее морских офицеров перед войной. Туда принимали людей определенного происхождения. Даже после того, как планка была снижена под впечатлением от поражения в Русско-японской войне, туда все равно мог поступить либо потомственный дворянин, либо сын офицера армии и флота, либо сын священника, либо сын человека с высшим образованием. Причем обязательно христианского вероисповедания; мусульмане принимались в виде исключения, а иудеи вообще не могли быть произведены в офицеры ни под каким предлогом. Детей крестьян и рабочих в Морском корпусе не было совершенно.
Вторая категория — инженеры-механики. Это офицеры, которые обслуживали корабельные механизмы. Они учились в Морском инженерном училище императора Николая I в Кронштадте, прием туда после Русско-японской войны стал всесословным. Здесь мы видим гораздо больший процент выходцев из простонародья и национальную пестроту.
Самую непрестижную группу составляли так называемые офицеры по Адмиралтейству: они несли службу на берегу, служили на буксирах или на плавучих маяках. Среди них было немало произведенных из нижних чинов, сюда же попадали офицеры армии, которые переводились на флот. Офицеры запаса относились к разряду офицеров по Адмиралтейству.
Известны случаи перевода офицеров по Адмиралтейству собственно на флот, но это, как правило, происходило только в отношении лиц того происхождения, которое давало право на поступление в Морской корпус. Простой же матрос ни за какие подвиги не мог быть произведен в мичманы — только в офицеры по Адмиралтейству и получить прозвище «березовый офицер» за серебряные погоны. Впрочем, и эта возможность открывалась не перед рядовым матросом. Могли надеяться только кондукторы — матросы сверхсрочной службы, сдавшие экзамены. Им присваивалось звание кондуктор, и они несли на кораблях обязанности старших специалистов разных отраслей. Если кондуктор совершал какой-то исключительный подвиг, то он производился в подпоручики по Адмиралтейству, но не в строевые офицеры. И даже в офицерских списках, когда их публиковали, старшинства офицеров отмечались особым образом. Фамилии офицеров из нижних чинов набирались курсивом, чтобы обозначить их более низкий статус.
Если я правильно понимаю, в императорском флоте перемещение по социальной лестнице для лиц из низших сословий было чрезвычайно затруднено.
Безусловно. Начальство смотрело на матросов как на людей низшего разряда. Когда в воспоминаниях матросы — участники революции пишут, что «на нас взирали как на скотов», это порой воспринимается, будто их плохо кормили, били или у них не хватало обмундирования. На самом деле кормили матросов по меркам эпохи нормально, а одевались они лучше, чем солдаты сухопутной армии. Рукоприкладством чаще грешили унтеры, а не офицеры. Так что матрос находился в нормальных условиях. Речь о другом: офицеры все время демонстрировали свое превосходство. Если почитать, что писали офицеры в журнале «Морской сборник» (это был основной печатный орган флота), то иногда диву даешься: о матросах рассуждали как о разновидности рабочего скота. Понятно, что хороший хозяин должен следить, чтобы свиньи не хворали, были накормлены. Но ни о каком человеческом общении с этими людьми речь не шла.
А матрос, пришедший на флот накануне Первой мировой войны, был человеком с чувством собственного достоинства. И презрение со стороны строевых офицеров его унижало. Усугубляла ситуацию четко прочерченная в быту грань между матросами и офицерами больших кораблей. Если у офицеров в кают-компании имелся хрусталь, им обеспечивали уровень питания как в ресторане, а столы застилали накрахмаленными скатертями, то у матросов был общий бачок. Для того чтобы не мыть посуду, использовались бачки, из которых ели сразу семеро, только ложки были у каждого свои.
Почти как из корыта…
Надо сказать, что в XIX веке это особо никого не раздражало. Но флотское офицерство не заметило перемен после отмены крепостного права, когда мужик постепенно переставал считать барина человеком высшего сорта. Этот процесс был плавным, он случился не одномоментно, и в 1870–1880-е годы подобное разделение не вызывало еще острого протеста у матросов. А вот накануне Первой мировой уже слышался ропот.
И если мы посмотрим, кого убили матросы в марте 1917 года в Гельсингфорсе и Кронштадте, то увидим, что жертвами стали в основном строевые офицеры. Там буквально один или два инженера-механика были убиты. У инженеров-механиков контакты с матросами были налажены лучше: они были покрыты маслом с ног до головы, так же как матросы, они залезали вместе с матросами в разные закутки корабля для ремонта. Их авторитет был выше, потому что матросы стали воспринимать себя как специалистов. И от офицеров начинали требовать хорошего знания специальности. Инженеры-механики действительно могли показать на деле, что они разбираются.
Со строевыми офицерами дело обстояло сложнее, потому что в то время у них не существовало специализации (штурманской, артиллерийской или торпедной, как это было введено в советское время). И молодой мичман попадал на флот, как кур в ощип. Ему зачастую приходилось учиться у матроса, как обращаться с пушкой, с торпедой, со штурманским имуществом. Потом, конечно, новичок постигал дело, однако эта беспомощность молодых офицеров запоминалась. Иногда оказывалось, что кондуктор, который оттрубил на флоте 10–15 лет, может заткнуть мичмана за пояс в знании технической специальности. И делает он это с сознанием того, что сам в строевые офицеры никогда произведен не будет.
А чувство собственного достоинства, повторюсь, у этих людей присутствовало в полной мере. Средний уровень грамотности матросов был достаточно высоким: среди новобранцев 1913 года грамотными были 76 %; 15 % были малограмотными, неграмотными всего 9 %. На флоте был относительно высок процент людей, получивших по тем временам серьезное образование, которое, правда, сейчас покажется нам смешным. Имеется в виду начальная школа (четыре года) и потом трехклассное городское училище. Таких людей было примерно 3 % новобранцев. В сухопутной армии их численность была ничтожно малой.
А в сухопутной армии основная часть состава была только с начальным образованием или вообще без образования?
По данным «Военно-статистического ежегодника за 1912 год» из 1 260 159 низших чинов армии 1480 человек имели высшее образование, 6087 — среднее, 125 494 — низшее, а вообще никакого образования не имели 1 127 098 человек. Примерно 52 %, более половины из этих людей, были неграмотными и малограмотными. Надо иметь в виду, что и грамотность в то время понималась совсем не так, как сейчас.
То есть, видимо, реально грамотными там были процентов 20–30.
Да. Грамотным считался человек (это официально было прописано), который может прочитать печатный текст и написать свое имя. А малограмотным тот, кто умеет читать короткие тексты печатными буквами типа вывесок на магазинах или объявлений, но не может писать.
Это совсем не то, что мы понимаем под словом «грамотность» сегодня.
Безусловно. К слову, образование было дорогим. Высшее образование стоило в Петербурге (с учетом платы за обучение и проживание) приблизительно 5000 рублей. Это годовое жалованье генерала. Средний рабочий получал в столице 24 рубля в месяц. Чтобы заработать на высшее образование, ему нужно было работать двадцать лет, ничего при этом не тратя. В провинции высшее образование обходилось дешевле, примерно 3000 рублей. Но все равно это крупная сумма.
Итак, матросы отличались большей грамотностью, чем солдаты сухопутной армии. Кроме того, они все время контактировали с рабочими, у которых тоже было развитое самосознание и чувство собственного достоинства. Базами флота были Петербург с Кронштадтом, Ревель, Гельсингфорс, Севастополь, Николаев, то есть города с большим числом рабочего населения. Кстати, команда назначалась на корабль еще до завершения его постройки, чтобы можно было изучить судно, где придется служить. Так что какое-то время матросы и рабочие находились бок о бок. И могли, например, обсуждать, почему «господа» называют их на «ты»…
Еще одним взрывоопасным фактором на флоте во время мировой войны была бездеятельность крупных кораблей. Если подводные лодки и эсминцы постоянно несли боевую службу, то на линкорах делать было нечего. Срочная служба длилась пять лет, и на флоте к 1917 году было довольно много матросов, которых призвали еще в 1909-м и которые остались служить в связи с войной. Среди них особенно чувствовалась усталость, а безделье ее усугубляло. При этом то, что ныне называется политработой, отсутствовало напрочь. Ее место занимала так называемая словесность, то есть матрос должен был уметь оттарабанить, кто в России государь-император, императрица, великие князья, назвать фамилии командира корабля, командира роты, командующего флотом.
Даже библиотеки, собранные на некоторых крупных кораблях в мирное время, не содержали сколь-нибудь серьезного чтива. А с началом мировой войны из них было удалено вообще все, кроме житий святых и рассказов для детей. Лев Толстой, например, был запрещен как «безбожник». А матрос, который хотел что-нибудь почитать, провести свободное время осмысленно, тянулся к любой литературе, которая была бы «про жизнь». Естественно, тут же появлялась какая-то листовка или революционная брошюра.
А до начала 1917 года случались какие-нибудь эксцессы на флотах?
Наиболее известна история, случившаяся на линкоре «Гангут» в 1915 году. Шла угольная погрузка: требовалось вручную грузить тысячи тонн угля корзинами и мешками и потом засыпать его в узкие горловины на палубе. Все вокруг покрывается угольной пылью, после этого нужно отмывать корабль, отмываться самим… Причем необходимо работать быстро: офицеры с секундомером стояли над матросами, отсчитывая, за сколько секунд они с мешком взбегут по сходням и засыпят его содержимое в горловину.
После угольной погрузки полагалось что-нибудь вкусное на обед. В качестве такого блюда были макароны по-флотски. Такова многолетняя традиция. А на «Гангуте» сварили гречневую кашу, и матросы начали возмущаться… Командование не вникло в ситуацию и решило приструнить матросов — заставить съесть обед. В итоге чуть не дошло до восстания. Впоследствии 24 матроса были обвинены в попытке оскорбить офицеров действием и приговорены к каторжным работам. Кстати, уголовная ответственность для матросов и офицеров за одно и то же преступление тоже была разная.
Это явная сословная сегрегация.
Совершенно верно. Например, офицер мог быть уволен со службы без мундира — с лишением чина, а матрос за то же преступление на каторгу попадал. Это тоже вызывало, конечно, недовольство.
После истории на «Гангуте» на флоте провели чистку, и всех матросов, которые были заподозрены в какой-либо политической деятельности, списали на берег. Так Дыбенко попал в тот самый морской батальон под Ригу. Но сказать, что на флоте разгорались восстания, что-то вроде событий на броненосце «Потемкин», нельзя. И мартовские трагедии 1917 года — расправы в Гельсингфорсе и Кронштадте — были неожиданностью для офицеров. Оказалось, что взрыв возмущения в вооруженных силах происходит мгновенно. Это естественно, потому что в гражданском обществе есть формы проявления недовольства, которые еще не являются восстанием, но которые заметны: митинги, демонстрации, пикеты…
Статьи в журналах и газетах.
Да. А в армии может быть либо дисциплина и субординация, либо откровенное восстание. Потому что солдат или матрос никак не может проявить недовольство так, чтобы это было очевидно. Если командир наблюдателен, он заметит тревожные симптомы, скажем, насколько дружно отвечают на приветствие. Но если вы не хотите ничего замечать, то спустя какое-то время столкнетесь с восстанием. Причем оно сразу же принимает острые формы, потому что матросы понимают: если бунт начался, каторгу ты уже себе обеспечил, значит, назад дороги нет. Отсюда быстрые революционные расправы с офицерами.
Для меня совершенно очевидно, что за годы войны на флоте накопилось много «горючего материала», поэтому взрыв был обусловлен не интригами иностранных держав, а объективными обстоятельствами.
Замечу, что и в Германии революция началась на флоте. 9 ноября 1918 года именно восстание моряков в Вильгельмсхафене и затем в Киле вызвало лавину немецкой революции. Флот оказался идеальным «инкубатором» революции и у нас, и у немцев. В Австро-Венгрии происходит то же самое. Я бы сказал, что мы с этим сталкиваемся и в 1919 году, когда интервенты привели французскую эскадру в Черное море, а французские моряки там подняли восстание. Можно вспомнить и Бомбей 1946-го, восстание на индийском флоте…
Можно смело утверждать, что флот, особенно большие корабли, это типичный рассадник возмущений. Назову еще раз причины: замкнутое пространство, возможность достаточно легко спрятать нелегальную литературу, плохое знание офицерами экипажа, бездействие во время боевых действий, сословные различия.

Почему штабисты боялись, что Николай удержится на троне? Его авторитет настолько упал?
Да. Николай II за время царствования полностью утратил авторитет, которым любой монарх пользовался по умолчанию. Последнее, кстати, было важным фактором политической жизни России. К примеру, стенограммы совещаний Совета министров описывают споры между военными и Министерством финансов. Подоплека их проста: военные хотят денег, а финансисты, понятно, не дают. Идут жаркие дискуссии, но как только кто-то из министров вспоминает фразу или резолюцию царя, которую можно интерпретировать как высочайшую волю, препирательства тут же прекращаются. Спорить с выраженной волей монарха было недопустимо, даже если монарх не был Петром I или Екатериной II. А ведь светила бюрократии — это не какие-то романтики, испытывающее детское восхищение перед государем, но магия царского звания действовала и на них. И обладая таким авторитетом, доставшимся ему от предков, Николай II умудрился полностью его растратить. Характерна фраза, которую он записал в дневнике после отречения: «Кругом измена, трусость и обман». Все это было верно. Но кто же назначил на свои должности неверных, трусливых и подлых генералов и министров? Сам Николай II.
Вернемся к флоту. Там в феврале-марте 1917 года прокатилась вспышка убийств офицеров. Почему это произошло?
Да, убийства на флоте стали одним из самых трагических эпизодов Февральской революции. Количество жертв Февраля было очень невелико по историческим меркам. Понятно, что оно не идет ни в какое сравнение с числом жертв Гражданской войны, например. Назревшая революция, как правило, начинается довольно мирно в том смысле, что у режима, который уже прогнил и исчерпал свои ресурсы, не оказывается защитников, готовых жертвовать ради него жизнью. И в этом смысле февральские события 1917 года в Петрограде очень характерны. Людей, готовых защищать царское правительство до последней капли крови, практически не нашлось. В 1905 году их было значительно больше. Поэтому и ход первой русской революции был другим, и исход тоже.
А теперь авторитет Николая упал еще ниже, как и авторитет монархии, потому что если бы в России были сильны монархические настроения, то, безусловно, или брат царя Михаил Александрович, или кто-нибудь другой вступил на престол. А так монархия была, что называется, битой исторической картой в тех условиях.
Тем не менее массовые убийства офицеров на флоте вызвали широкий резонанс. Почему? Потому что русский флот в Первую мировую войну понес небольшие потери. До конца 1917 года на Черноморском и Балтийском флотах во время боевых действий погибли 164 офицера. Это составляло 2–4 % офицерского корпуса (считая от его численности в разные периоды войны). Во время революционных событий в Кронштадте, Петрограде и Гельсингфорсе были убиты 64 флотских офицеров, то есть чуть меньше половины числа жертв войны. На фоне первой цифры вторая выглядит исключительно большой.
Хочется предостеречь читателей от излишнего доверия к мемуаристике, описывающей эти события. Одни авторы пытались обелить матросов и намекали, что убивали офицеров не они, а люди, переодетые в матросскую одежду, например немецкие шпионы. Это, конечно, не соответствует истине. Вторая тенденция заключается в демонизации происходящего. Мемуаристы, которые относились к этому течению, живописали жестокость матросских расправ. В этом также присутствует изрядная доля преувеличений.
Если мы посмотрим, кто стал жертвой этих событий, то увидим, что в эти дни было убито чуть больше 3 % от общей численности генералов и адмиралов, тогда как штаб-офицеров и обер-офицеров 1 % от общей численности. Кроме того, основными жертвами стали строевые офицеры, на втором месте офицеры по Адмиралтейству. Инженеры-механики практически не пострадали. По занимаемым должностям жертвами стали командиры кораблей, командиры рот и вообще командиры частей и соединений, как корабельных, так и береговых. То есть люди, в чьих руках находилась вся полнота дисциплинарной власти. Те, кто своей дисциплинарной практикой мог вызвать неприязнь со стороны матросов.
А что стало толчком к массовым убийствам флотских офицеров?
Два офицера, убитых в Петрограде в первые дни Февральской революции, пытались остановить матросов от присоединения к революции. Одним из них был командир крейсера «Аврора» Михаил Никольский.
Особая ситуация сложилась в Кронштадте. Туда списывали, во-первых, наиболее беспокойных матросов, а во-вторых, офицеров, которые в боевом деле были не очень хороши, но могли железной рукой поддерживать дисциплину среди личного состава. В мемуарах матросов-кронштадтцев часто звучит словосочетание «каторжный или штрафной корабль». Видимо, матросы между собой говорили о том, что там-то установлен каторжный режим. Действительно, командир корабля был способен превратить службу матросов в ад. Некоторые командиры считали, что в Кронштадте собрался такой контингент, который необходимо держать в ежовых рукавицах. Понятно, что с началом революции всплеск матросской ярости был направлен на этих офицеров. Жертвами матросов пали адмирал Роберт Вирен, несколько других адмиралов и генералов, ряд командиров кораблей и старших офицеров.
В Ревеле жертв не было. Там адмирал Пилкин 3 марта во всеуслышание объявил о произошедшей революции и вопреки запрету командующего флотом приказал отпустить матросов на берег. Они сошли на сушу, поучаствовали в митингах, выпустили пар и вернулись на корабли.
Без кровавых эксцессов можно было обойтись и в Гельсингфорсе, но помешало роковое стечение обстоятельств. Восстание началось на линкоре «Павел I», где командир корабля по собственной инициативе отложил оглашение приказа командующего флотом Непенина с описанием революционных событий в Петрограде. Везде этот приказ зачитали команде между 15 и 16 часами, а на «Павле I» решили повременить до вечера. Однако корабли стояли в гавани вмерзшими в лед, и матросы начали переговариваться с моряками соседних судов. Старший офицер «Павла I» Яновский бросился их разгонять, видимо, это и вызвало взрыв недовольства, потому что, с точки зрения матросов, события вроде бы укладывались в логическую картину. Всем объявили, что произошла революция, а на «Павле I» нет, к тому же запрещают узнавать об этом у матросов с других кораблей.
Контрреволюционеры!
Совершенно очевидно, что командир корабля и старшие офицеры что-то замыслили против революции. Нельзя им позволить реализовать свои замыслы. Ну а корабль — тесный мирок, и когда градус взаимоотношений между людьми зашкаливает, может произойти выплеск насилия. Яновский, которого матросы не любили за дурной нрав, был убит. Одним из первых на «Павле I» погиб мичман Булич, который стоял на вахте. Он был молодой, только что выпустился из Морского корпуса. По воспоминаниям очевидца, Булич бросился навстречу матросам, которые побежали за оружием, с криком: «Куда вы, сволочи?» Это, конечно, было не самое правильное поведение в той ситуации. Штурмана корабля Ланге подозревали в том, что он агент полиции. Он вернулся с берега на корабль в разгар восстания: его схватили и стали допрашивать, кто является его агентами среди матросов. Штурман вроде бы пообещал все рассказать, и в этот момент кто-то ударил его прикладом по голове, причем матрос Ховрин пишет, что, скорее всего, это и был один из осведомителей Ланге, решивший заткнуть рот офицеру. Ховрин, который стал потом активным большевиком, членом Центробалта и участником Гражданской войны, признает, что на флоте убивали и тех, кто попадал под горячую руку, как Булич, и просто сводили счеты.
После первых убийств волна насилия только усилилась, потому что матросы уже натворили дел на несколько смертных приговоров каждому. Вообще для расстрела в военное время было достаточно поднять руку на офицера, то есть просто замахнуться для удара. Если же матрос хватал офицера и срывал погон, этим он подписывал себе смертный приговор, не подлежащий обжалованию. А тут бунт, убийства!
А случаи расстрела за сорванный погон реально были?
В 1905 году матросов расстреливали за сорванный с офицера погон, и память об этом была жива. Поэтому с самого начала восстания матросы почувствовали, что перешли грань. Это, видимо, многих подстегнуло к тому, что нужно еще кого-нибудь убить, чтобы окончательно закрепить результаты революции.
Соответственно, эпидемия убийств перекинулась на соседние корабли.
Группы разъяренных матросов переходили с корабля на корабль и пытались расправиться с офицерами. На небольших судах, на миноносцах, скажем, где отношения между матросами и командованием были сравнительно приличными, команда очень часто защищала своих офицеров. Вахтенный просто не пускал на судно посторонних, собственно, на этом дело и заканчивалось. Вооруженным матросам говорили, что мы, мол, с нашими офицерами сами разберемся, а вы идите своей дорогой. Но если жаждущим крови удавалось проникнуть на корабль, они убивали всех офицеров, сидевших в кают-компании.
А что произошло с командующим Балтийским флотом адмиралом Непениным?
Непенин вызывал к себе неоднозначное отношение со стороны матросов. Он только осенью 1916 года стал командующим Балтийским флотом и начал с подтягивания дисциплины. В первые дни после назначения он проехал по Гельсингфорсу и арестовал 39 матросов за неправильное отдание чести. Отдание чести, к слову, было сложным ритуалом: существовали три разные формы. В отношении адмирала или генерала нижний чин должен был становиться во фронт (то есть вставать навытяжку), за десять шагов до приветствуемого встать по стойке смирно, повернуться боком к проходящему адмиралу или генералу, приложить руку к козырьку, провожать их глазами, дождаться, пока они отойдут на десять шагов, затем повернуться и двигаться прежним маршрутом. Конечно, подобным упражнениям матросов обучали, но когда служба подходила к шестому-седьмому году в условиях мировой войны, такие ритуалы начинали восприниматься как излишние.
И 3 марта на части кораблей была принята радиограмма, посланная кем-то из матросов, неизвестно, с какого корабля. Говорилось в ней примерно следующее: «Не верьте тирану, вспомните приказ об отдании чести». Речь шла о Непенине: матросы сомневались, что адмирал искренне встал на сторону революции. Командующий попытался с матросами поговорить. В тот же день он встретился с их делегатами. Встреча прошло спокойно, и положительную реакцию матросов на разговор с командующим в штабе восприняли как знак, что Непенин овладел умами.
А что матросы просили?
Ренгартен пишет, что они просили о какой-то, с его точки зрения, ерунде. Чтобы на берег отпускали почаще, чтобы не донимали мелкими придирками в отдании чести, чтобы обращались к ним на «вы». Ренгартен отмечает, что ему было больно смотреть на Адриана (он называет Непенина по имени), который и так измотался, а тут еще со всякими глупостями надоедают.
Матросы, видимо, это глупостями не считали.
Безусловно, эти бытовые требования для них были животрепещущими. Но отсутствие политических требований в просьбах матросов я бы отнес к тактике их поведения. Они ведь не знали до конца, что происходит и чем дело кончится. И если бы они адмиралу выдвинули требование о создании матросских советов, они бы сами сунули голову в петлю, повернись события иначе. А ведь в тот же день матросы шхерного отряда Балтийского флота вынесли резолюцию, содержащую политические требования: поддержка Временного правительства, отправка на фронт жандармов и полицейских, замена их ранеными и больными солдатами и матросами с фронта, введение единого уголовного законодательства для матросов и офицеров, то есть единой меры наказания, которая по старому судному уставу полагалась офицерам значительно более мягкой. Это уже было серьезно.
Так что Ренгартен оценивал ситуацию неверно. И это доказало убийство Непенина 4 марта. Толпа матросов отправилась встречать членов Временного комитета Государственной думы, которые приезжали в Гельсингфорс, и очень настойчиво звала с собой Непенина. Дело происходило в районе Катаянокка современного Хельсинки, где находился Свеаборгский порт. Они сошли на берег по льду, направились в сторону вокзала, и вдруг в воротах Свеаборгского порта кто-то выстрелил адмиралу в спину.
Это внезапное убийство обросло всевозможными слухами. Но, думается, что разговоры о немецкой агентуре можно отмести сразу. Очевидно, что смерть Непенина — дело рук наиболее радикально настроенных матросов, которые боялись, что адмирал сможет овладеть ситуацией на флоте и начнет бороться за сохранение старых порядков, которым, как они знали, он был привержен. Это убийство, я думаю, надо воспринимать в том же контексте, что и убийство военного губернатора Кронштадта адмирала Роберта Вирена. Матросы его арестовали и повели на Якорную площадь Кронштадта явно с какой-то целью. Но не довели: по дороге он был убит выстрелом в спину.
Временное правительство стремилось, насколько это было возможно, не привлекать внимания к этим расправам. Характерно, что все убитые были исключены из списка флота приказами с формулировкой «как умерший». Поэтому иногда трудно отличить офицеров, умерших своей смертью в 1917 году, и жертв матросских расправ (информация сохранилась не обо всех). Только четыре офицера в 1917-м были исключены из списка как «убитые забывшими долг и совесть командами». Это офицеры, расстрелянные на линкоре «Петропавловск» после выступления генерала Корнилова. Морской министр адмирал Вердеревский имел храбрость издать приказ об исключении их из списка с такой формулировкой.
Конечно, все это не украшает нашу историю и наш флот. Но подобные события всегда были и будут неизбежным спутником любого революционного взрыва. И если реформы запаздывают или не решают вопросы, стоящие перед обществом, остается только революция. Если бы после 1905–1907 годов Россия стала по-настоящему конституционной монархией, то, возможно, и событий 1917-го не случилось бы. Но реформы не были проведены. А учитывая, что у нас и страна большая, и проблемы застарелые, потому что накапливались долго, то раз уж революция началась, она неминуемо должна была приобрести радикальный характер.
Если оценивать ситуацию в исторической перспективе, то Февральская и Октябрьская революции настолько полно решили некоторые проблемы нашего общества, что мы сейчас даже и не задумываемся, что они когда-то существовали. Элементарный пример: гражданские права женщин. В нашем обществе этот вопрос был решен в 1917 году раз и навсегда. Женщины получили избирательные и гражданские права, к примеру, право открывать счет в банке и заниматься любой деятельностью, не запрещенной законом. А в Южной Америке, например в Чили, женщины получили право открывать счет в банке только после падения режима Аугусто Пиночета.
Февральская революция сняла многие барьеры, в том числе на флоте. Сразу же доступ в Морской корпус открылся для детей нижних чинов, абсолютно невозможная ситуация в царской России. Были полностью ликвидированы сословные ограничения для поступления в отдельные гардемаринские классы, то есть теперь у каждого появилась возможность получить чин строевого офицера флота независимо от происхождения.
Революция также ликвидировала резкую грань между офицерами военного времени и кадровыми офицерами. Теперь офицеры военного времени могли повышаться до старшего лейтенанта, а затем, сдав экзамены, переходить в кадровый состав флота. Ранее это было практически нереально.
В марте 1917 года начинается зачисление матросов в школы офицеров военного времени, которые ранее имели определенный образовательный ценз. В конце мая прошел первый выпуск прапорщиков по Адмиралтейству. Шестым по успехам в науках шел бывший унтер-офицер из Севастополя Бадрян. Он имел всего четыре класса образования. Среди 150 человек в этой школе были в основном молодые люди с полным средним образованием. Тем не менее Бадрян смог занять шестое место среди соучеников, которые, казалось бы, имели гораздо больший багаж знаний. Вот для таких, как он, образовательные и карьерные шлюзы были открыты Февральской революцией.
20 марта 1917 года, то есть чуть меньше чем через месяц после Февраля, в школу офицеров военного времени были приняты первые молодые люди иудейского вероисповедания. К концу года уже насчитывался десяток офицеров береговой службы из иудеев.
А раньше существовал категорический запрет?
Да, еще со времен Екатерины II существовал запрет на производство иудея в офицеры. Так что многие барьеры пали. Но инерция революционного действия была очень велика, и рядовые матросы хотели еще большего. Начался процесс искривления в другую сторону.
Матросы вообще были любопытной социально-профессиональной группой, которая выступала на политической арене во многом как единое целое. Их лидеры занимали, как правило, очень левые позиции, а сами они тяготели к демократии.
Здесь можно порассуждать о будущем человечества. Лично мне было бы неприятно жить в мире, где все предопределено от начала и до конца, где только чиновник или начальник указывает и бьет палкой, а люди остаются такими глупыми, что без этого погонщика не могут организовать свою деятельность. Я верю, что в отдаленном светлом будущем люди научатся сами себя организовывать, и движение к этому я бы оценил позитивно. Другое дело, что путь к непосредственной демократии долгий и тернистый, научиться ей можно только на своих ошибках. Теоретически можно сколько угодно рассказывать человеку про велосипед, но, пока он не сядет на него и не упадет несколько раз, он не научится кататься. Поэтому глупо ругать матросов, которые пытались построить по-настоящему демократическую структуру и сделали бесконечное количество ошибок. Они обязательно должны были их совершить, иначе и быть не могло.
К сожалению, исторические события развивались в нашей стране так, что мирного, спокойного времени на то, чтобы научиться строить демократию, у нас не было. Зато была жесткая необходимость военного отпора всевозможным интервентам. А в обществе той эпохи, да и сегодняшней, для этой цели не подходит ничего, кроме регулярной армии. И поэтому большевики, пришедшие к власти под лозунгами советской демократии, были вынуждены строить жесткую вертикаль власти, потому что иначе отбиться невозможно.