Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Ушерович о казнях в Рокомпоте. Часть VI: Истязания и издевательства

Из книги Саула Ушеровича «Смертные казни в царской России».

Очень часто до вывода на казнь смертника беспощадно избивали.
Смертники часто нарушали жестокую тюремную дисциплину, установленную специально для ожидающих казни. Терять смертнику в сущности было нечего; впечатлительность и нервозность доходили до крайних пределов, отсюда вытекало непослушание, нарушение правил тюремного режима. На смертника обрушивались «воздействия» — жестокие избиения. Учитывая, что все равно смертник через день-два превратится в труп, тюремщики ни с чем не считались. Смертника можно было искалечить, окровавить и отправить на эшафот полуинвалидом, полуживым. Нередко тюремщики врывались в камеру смертников и часть банды принималась избивать приговоренных к казни, а другая держала остальных смертников под дулами наведенных револьверов. Стон, крики, вопли неслись в это время из камеры.
[Читать далее]…в Екатеринославе, в 1908 г., во дворе четвертой полицейской части, по приговору военного суда повешены: Аристофиди, Кошель, Воскобойник, Лавринов и Киненко. Во время казни веревка оборвалась, Кошель упал на землю, испустив страшный крик. Палач, желая прекратить его крик, наступил ему на горло ногой, издевательство палача над Кошелем и другими осужденными прекращены были прокурором...
Казнили так, чтобы и мертвых не узнали и тела не были разысканы.
В Варшаве в 1906 г. близь цитадели рыбаки вытащили из р. Вислы 14 крепко связанных между собою трупов революционеров с залитыми смолою лицами.
Жители города Саратова в 1908 г. обнаружили в помойных ямах несколько трупов казненных. До прибытия представителей власти собралась тысячная толпа и стала вылавливать трупы баграми; трупы оказались в арестантском белье, с обрезанными веревками на шее и со следами издевательств перед казнью...
В 1906 г. в Прибалтийском крае приговоренного к смерти заставили к месту казни 4 версты пройти за своим гробом, который несли впереди солдаты.
Знаменитый рижский застенок, прославившийся в 1905—1906 гг., на всю Европу своими средневековыми инквизиторскими приемами допроса заключенных, не позабыт и поныне оставшимися в живых жертвами... Здесь имело место избиение до и после вынесения смертного приговора.
В средние века «гуманисты» считали «нечеловечным» казнить раненого или больного преступника. Его обычно подлечивали, ставили на ноги и казнили после выздоровления. В России, в эпоху массовых казней, такая «гуманность» отсутствовала. Вешали больных слепых, в бессознательном состоянии, избитых, изувеченных пытками перед казнью. Вот далеко не исчерпывающий список измученных пытками и подвергнутых перед казнью издевательствам.
Аболин Ян. Подвергнут экзекуции, которая длилась в течение 3 ночей. От него требовали оговора товарищей по делу, обещая волю и особые награды. Не добившись ничего, расстреляли.
Азен Петр. Во время «допроса» отсекли ему правую руку, раздробили кости левой ноги, нанесли множество ран по всему телу и, ничего от него не добившись, расстреляли изувеченного и окровавленного.
Аккерман. Во время «допроса» перед казнью ему размозжили череп, сломали ногу.
Бах. Во время ареста офицер приказал ему прыгать через канаву. Когда он послушался и перепрыгнул канаву, солдаты, по команде офицера, подхватили его на штыки.
Бахман. Во время казни оркестр играл «Боже царя храни». После казни его приговорили к 3-месячному аресту...
Безайс Жан. Собственноручно избит и расстрелян бароном фон Остен-Сакеном.
Бекман. Чтобы добиться признания, его пытали так жестоко, что он во время пыток лишился сознания. Облили водой и вторично пытали под звуки шарманки. Полицейские в это время пели песни и пьянствовали. Расстреляли изувеченного.
Берзинь П. Перед расстрелом подвергнут экзекуции 250 ударами нагаек. Труп его был брошен в Двину.
Берхланд. Перед казнью подвергнут пыткам по всему телу. Изувеченного казнили. Труп его был брошен в Двину.
Бирзнек Эрнест. Перед казнью его допрашивали на протяжении 8 дней в рижском полицейском управлении, где его пытали... Рвали щипцами ногти, били по половым органам, ломали кости и всего изувеченного казнили.
Бирик Ян. Перед казнью подвергнут пыткам.
Бископ Юра. Перед расстрелом подвергнут пыткам, после которых оказался не в состоянии стоять и ходить. По естественным надобностям его водили товарищи по камере, охранники, для продолжения пыток переносили его на руках. После пыток он лишился возможности принимать пищу и питье; вплоть до расстрела… мочился кровью.
Бредис. Перед казнью исколот штыками.
Бренцис. Подвергнут экзекуции 200 ударам нагаек. После расстрела труп был брошен в Двину...
Вейде Юрис. Перед расстрелом изувечен 150 ударами нагаек. Отец и мать подвергнуты экзекуции.
Вейнберг Франц. 17 февраля 1906 г. подвергнут «допросу», в течение которого его пытали… Вейнберга раздели донага, повалили на ножки опрокинутого стула; один казак держал его за ноги, другой за голову. Четверо били его по всему телу проволочной нагайкой до тех пор, пока весь пол не был покрыт лужами крови. Когда и после этого Вейнберг не дал никаких показаний, ему дали «отдохнуть» и снова продолжали экзекуцию до тех пор, пока пытаемый не потерял сознания. Облили холодной водой, истерзанного расстреляли.
Витит Миколь. Подвергнут экзекуции, и истерзанного расстреляли.
Воронич. В дни московского вооруженного восстания, в декабре 1905 г. изувечен пытками и расстрелян на глазах жены, которая после этого лишилась рассудка.
Вулла Карл. Во время ареста ген. Орлов приказал ему прыгать через канаву, он отказался. Тогда ген. Орлов тут же собственноручно расстрелял его.
Гайлит Ян. Перед казнью подвергнут экзекуции; его били, ломали кости, рвали ногти и повесили полумертвого.
Горбант Альфред. Избит прикладами, исколот штыками, потом расстрелян.
Грезе. Подвергнут экзекуции нагайками; его привязали к лошади и гнали лошадь 20 мин., потом его пристрелили и перерезали горло шашкой.
Грюнин Фердинанд. Подвергнут экзекуции иглами, огнем и железными палками до того жестоко, что 22-летний цветущий и здоровый юноша превратился в лысого, изувеченного старика. Чтобы скрыть следы пыток, его расстреляли при «попытке бежать».
Дамбис. Подвергнут жестокой экзекуции ударами нагаек, от которых он умер.
Данишевский. Изувечен, расстрелян и после казни приговорен к 3-месячному аресту.
Девкоцин Юлий. Подвергнут экзекуции и собственноручно расстрелян бароном фон Остен-Сакеном.
Дрейман. Зверской жестокой экзекуцией был превращен в калеку. Зияющие раны посыпали солью. Мучения были настолько ужасны, что Дрейман предпочел смерть и подписал заранее составленный экзекуторами протокол «допроса». По приказу ген. Орлова его расстреляли 25 сентября 1906 г. в состоянии агонии.
Друке Август. Во время «допроса» инквизитор Кукас пытал его две ночи подряд: перебил ему руки и ноги. Искалеченного расстреляли.
Заренко Яков. Во время допроса подвергнут пыткам. Его раздели, били проволочной палкой, рвали волосы, бороду и усы, тушили о тело папиросы, рвали половые органы, выбили глаз. Растерзанного расстреляли.
Зоммер. Перед расстрелом подвергнут экзекуции.
Иван Я. Подвергнут экзекуции, во время которой сошел с ума, и в таком состоянии был расстрелян.
Иванец. Приговоренный к казни, от конвоя бежал. Поймали и тяжело избили. В тюрьме болел тифом, потерял зрение и слух, повесили больного.
Иванеш. Его вывели на казнь вместе со смертником Капланом. Первого казнили Каплана. Увидав висящий труп, Иванеш с нечеловеческой силой вырвался, прорвал цепь солдат и бросился бежать. Его настигли, избили, покололи штыками и истекающего кровью казнили.
Иордан. У эшафота подвергнут экзекуции. Выбили два зуба.
Исак. У эшафота подвергнут экзекуции.
Калпин. Перед расстрелом подвергнут инквизиции. Пытали нагайками, прутьями и иглами.
Калькис. Избит и собственноручно расстрелян бароном фон Остен-Сакеном.
Кириллин. Перед казнью ему нанесли 30 штыковых ран.
Коган-Бернштейн... В 1889 г. изуродованного и раненого штыковыми ударами тяжелобольного повесили. К эшафоту поднесли на кровати.
Криглас А. Изувечили, расстреляли и труп выбросили в Двину.
Крумин Ян. Перед расстрелом настолько изуродовали и избили, что товарищи не могли его узнать из-за опухоли лица и глаз.
Кук Томас. Собственноручно избит и расстрелян фон-Коцебу.
Лайский. У эшафота подвергли истязаниям прикладами, ружей и сапогами во все части тела, вследствие чего он скончался до совершения над ним казни.
Ландман. Избит и расстрелян и после казни приговорен к 10 годам каторги.
Лапса (18л.). Перед расстрелом подвергнут «допросу». Не добившись от него никаких показаний, повалили на пол… помощник полицейского пристава вскочил ему на грудь и прыгал до тех пор, пока грудная клетка и ребра у Лапса не оказались проломленными. После этих пыток Лапса не мог принимать никакой пищи.
Ларионов. Перед расстрелом был изуродован штыками. Первый удар штыка пришелся в позвоночник; Ларионов упал, обливаясь кровью, начал просить пощады, просить, чтобы скорее застрелили, но последовали новые штыковые удары и уже совершенно изувеченного пристрелили.
Линин. Перед расстрелом подвергнут экзекуции. Жену его подвергли избиению.
Лицип. Перед расстрелом подвергнут порке, нанесли 170 ударов нагайкой. Труп был брошен в Двину.
Лук. После казни приговорен к каторге.
Лус Ян. Перед расстрелом подвергли экзекуции: били по всему телу нагайками, калечили тело иглами, рвали волосы, обжигали тело, рвали ногти и выбили глаз.
Мартынсон Р. Во время «допроса» его топтали ногами, вырывали шпорами мясо из икр, и кровь лилась ручьями. Изувеченного расстреляли.
Маурынь Петр. Подвергнут экзекуции 150 ударам нагаек и расстрелян.
Meзит. Изувечен и казнен. После казни оправдан.
Милтынь. Перед расстрелом подвергнут 150 ударам розог.
Михельсон. Перед казнью по приказанию полковника Римана изувечен штыковыми ударами. Его труп лежал неубранным 7 дней. Птицы выклевали ему глаза и собаки ели его тело. Похоронили лишь спустя 8 дней после расстрела.
Мор. После расстрела приговорен к 1 месяцу ареста...
Морозов Анатолий. Во время ареста был сильно избит и изранен. У эшафота он лишился сознания, петлю надели на бесчувственного.
Нейман. Перед расстрелом он был подвергнут столь жестокой экзекуции, что после истязаний не мог ни стоять, ни ходить. Изувеченного казнили.
Озол Ян. После расстрела приговорен к 3-месячному аресту.
Озолин Иван. Перед казнью подвергнут «допросу», на котором его изувечили, выбили все зубы, глаз и выломали ногу.
Ордовский. Изуродован штыковыми ударами и расстрелян по приказу полковника Римана.
Осит. Перед расстрелом был подвергнут экзекуции, во время которой играла шарманка, а полицейские пьянствовали. Его повалили на ящик головой вниз и избивали до тех пор, пока резиновые палки и руки избиваемых не покрылись кровью. Потерявшего сознание Осита облили водой и снова подвергли экзекуции. Стоять он уже не мог, его положили на скамейку и снесли в камеру, припевая «вставай, поднимайся, рабочий народ». В камере его бросили на голые нары. В уборную его носили на руках его же товарищи. По всему телу открылись глубокие гнойные раны. Расстреляли умирающего.
Отруп Аня. Перед расстрелом его подвергли «допросу» и не добившись от него никаких показаний, подвергли снова инквизиции. Рвали с него ногти, били по половым органам, ломали кости и изувеченного расстреляли.
Пахомов. Изувечен по всему телу штыковыми ударами и расстрелян.
Пельц. Перед расстрелом подвергли «допросу», во время которого у него из головы и из бороды вырывали волосы клочьями.
Пузаро. Собственноручно избит и расстрелян бароном фон Остен-Сакеном.
Равелин Федор. После расстрела ему вынесли выговор и приговорили к 3-месячному аресту.
Рауска. Перед расстрелом подвергнут экзекуции штыковыми ударами.
Рихтер Ян. Перед казнью подвергнут экзекуции в рижском полицейском управлении под руководством Грегуса, Михеева и Ткачева. У Рихтера рвали ногти, волосы, били его по половым органам, ломали кости и расстреляли изувеченного.
Розе. Батрак. Вначале расстрелян, потом повешен. Его труп висел три дня «для устрашения».
Руман. Били нагайками, от них на теле получались раны, которые посыпали солью и протирали тряпкой. После этого снова продолжали бить... Когда же он все-таки отказался от дачи показаний, его бросили на пол и стали топтать ногами. Изувеченного расстреляли.
Салум Антон. Учитель, поэт. Присужденный к 150 ударам нагаек, он просил не надругаться над его телом и расстрелять сразу. Его все-таки избили и расстреляли окровавленного.
Сникер Отто. Подвергнут экзекуции за отказ в выдаче соучастников революционной организации. Вначале его избили нагайками, потом топтали ногами, ломали кости, рвали ногти и волосы, тушили папиросы и сигары о его тело, сдавливали половые органы и изувеченного расстреляли.
Страздыня. Во время «допроса» поваленного на пол били по икрам, пока ноги не распухли и мясо не стало отваливаться от костей. Потом расстреляли «при попытке к побегу».
Томин. Перед расстрелом подвергнут экзекуции.
Трауцын. Перед расстрелом подвергнут пыткам по всему телу и выбит глаз.
Трейлоны (два брата). Во время «допроса» подвергнуты жестоким пыткам, в результате которых они оговорили себя, что подожгли помещичью усадьбу. Обоих расстреляли 9 октября 1906 года. После расстрела они были признаны невиновными и оправданы...
Фрейман. Стащили ночью с постели и в одном нижнем белье на глазах у жены и детей расстреляли.
Шалинь. Семидесятилетнего старика перед расстрелом подвергли экзекуции.
Шаповалов. Приведенный к эшафоту, он бросился бежать, но стражники его настигли, избили шашками, нанесли по телу 5 глубоких ран. Раненого немедленно казнили.
Штраус. На протяжении 3 дней подвергался экзекуции. Расстреляли изувеченного.
Энин. Ему нанесли свыше 100 ударов нагайками и изувеченного расстреляли.
Шульмейстеры. Отец и сын. Перед казнью их подвергли экзекуции по 150 ударов нагайками и расстреляли на глазах жены и матери.
Юрченко. Приведенный на Лысую гору (в 1908 г., в Киеве) Юрченко, при выходе из кареты смертников, закованный в кандалах, бросился бежать. Городовые и солдаты его настигли, сильно избили прикладами у эшафота и казнили окровавленного...
Очень часто казни «для устрашения преступников» происходили тут же в тюремном дворе, почти на глазах у заключенных.
Палачи с циничной откровенностью строили эшафоты против окон узников; во всеуслышание громко читались приговоры к казни, и мучительнее всего были доносившиеся к оставшимся в живых последние слова и прощальные выкрики обреченных на смерть.
…анархист-коммунист, некто Синьков будучи приговорен к смерти, обратился к председателю суда с просьбой войти в сношение с кем следует, чтобы его, Синькова, не избили перед повешением...
Был такой случай: приговорили к смерти некого Сазонова, с которым сидело еще 4 человека, осужденные на смерть. В одну ночь приходят к ним, отворяют камеру и вызывают троих, которых надо взять на казнь. Но перепутали имена и вместо одного, которого, нужно было взять, бросились на Сазонова. Он попробовал было сказать, что это не он, но моментально зажали рот, повалили на землю, завязали назад руки, насели несколько дюжих парней на него и пока снимали с ног оковы — били. Взяли в контору, бросили на землю в темной комнате и продержали до часу ночи, и в час же ночи доставили к эшафоту, и тут только он получил возможность заявить, что он другой...




Ушерович о казнях в Рокомпоте. Часть IV: Столыпин

Из книги Саула Ушеровича «Смертные казни в царской России».

Карательные экспедиции, военно-полевые суды и массовые казни достигли наивысшего предела при премьер-министре П. А. Столыпине… который увековечил свое имя в так называемом «столыпинском галстухе»... Столыпин и его свора… убили и ранили в восстаниях свыше 40 тыс. чел., в погромах (1905—1907) около 48 тыс. и казнили свыше 5 тыс. (1906—1911).
Столыпин уделял исключительное внимание каждому отдельному случаю замены казни каторгой и немедленно реагировал на малейшее отступление кого бы то ни было от его вешательской политики...
[Читать далее]Требуя беспощадной расправы с революционерами, Столыпин не щадил и судей, проявивших «гуманность» по отношению к обвиняемым. Так, из 200 военных судей в 1907 г. 90 было переведено на низшие должности, как недостаточно твердо проводившие столыпинскую карательную политику.
Кровожадность его не знала пределов, что видно из переписки в 1908 г. с Николаем Николаевичем об «излишнем человеколюбии» генерала Газенкампфа, «часто» заменявшего казнь каторгой...
«…Состояние города С.-Петербурга и его губернии на положении чрезвычайной охраны вызывает настоятельную необходимость в принятии всесторонне решительных мер к охранению государственного порядка и общественной безопасности в столице империи и в прилегающей к ней местности.
В этих видах в пределах указанной территории наиболее опасные преступники, уличенные в нападениях на должностных лиц, чинов полиции и войск, в тягчайших посягательствах на жизнь и имущество обывателей, предаются военному суду для суждения их по законам военного времени.
Являясь могущественным средством для искоренения преступности в ее опаснейших видах, указанная мера однако достигает своей цели лишь при проведении ее по всей строгости закона, и всякое в этом отношении колебание не только умаляет значение обращения каждого дела в военной подсудности, но и подрывает необходимую для проявления еще не прекратившейся смуты уверенность в безусловной целесообразности этого мероприятия, так как допущенная в одних случаях снисходительность в другом может порождать мысль о неуместности строгой кары, которая таким образом из неизбежного законного последствия содеянного зла превращается как бы в излишнюю жестокость. Следя за планомерным осуществлением органами власти лежащих на них в указанной области задач, я не мог не обратить внимания на затруднительное положение, в которое становится правительство в этом отношении широким применением помощником главнокомандующего войсками гвардии и петербургского военного округа предоставленного ему права смягчения следуемого осужденным петербургским военно-окружным судом, по закону, наказания.
Из имеющихся у меня по этому предмету сведений усматривается, что за последние три месяца… по С.-Петербургскому градоначальству и губернии был приведен в исполнение лишь один смертный приговор... В остальных же случаях генерал от инфантерии фон-Газенкампф заменил смертную казнь 19 осужденным...»
Рапорт ген. М. А. Газенкампфа на имя вел. кн. Николая Николаевича от 4 февраля 1908 г.
«…Мне предъявлено очень серьезное обвинение: неуместно широким применением предоставленного мне права смягчения смертных приговоров я ставлю правительство в затруднительное положение.
…19 осужденных мною помиловано, из коих 13 по особым постановлениям суда, 6 — по моему личному почину.
Петербургский военно-окружной суд применяет статьи закона с беспощадной строгостью, и если в 13 случаях сам ходатайствовал о замене смерти другими наказаниями, то мне не приходится оправдываться в том, что я эти 13 ходатайств уважил.
Я обязан лишь доложить, по каким соображениям я сам смягчал смертные приговоры остальным 6 осужденным на смерть.
Я заменил казнь бессрочной каторгой: 29 октября 1907 г. — Храмову и Ушакову, ограбившим на 860 руб. сборщика денег казенных винных лавок близ деревни Волынкино ввиду чистосердечного признания и отсутствия кровопролития.
4 Декабря 1907 г. — Цыганову и Ивановой, ограбившим на 130 рублей мелочную лавку Вязова на Николаевской улице, за отсутствие кровопролития.
7 декабря 1907 г. заменил смертную казнь двадцатилетнею каторгою мальчишке Алексееву, участнику вооруженного нападения на управляющего заводом Поля Жохова с нанесением ему легкой раны ввиду полного сознания оного преступления и обнаружения им всех соучастников нападения.
Во всех этих 5, а не 6 случаях никакой политической подкладки не было...
Казнить мелких грабителей из уличных отбросов и подонков, всплывших на поверхность всероссийского взбаламученного моря, значит не только ронять грозное значение смертной казни, но еще и утверждать в массах, что правительство не руководствуется высшей справедливостью, а только отвечает устрашением на устрашение. Именно это убеждение и старается укоренить и распространить в массах революционная пропаганда. Посему огульное утверждение всех смертных приговоров, выносимых по букве закона, было очень на руку революционным вожакам.
За те два года, которые я имею честь пользоваться вашим высоким доверием и заменяю особу вашу в военно-судных делах, я неуклонно держался одной и той же системы:
Беспощадная смерть политическим и уголовным злодеям, помилование всем неуравновешенным, увлеченным на путь преступлений вихрем резолюции и вызванного ею настроения.
Ни ходатайства, ни мольбы, ни угрозы не вынудили меня к помилованию убийц Мина, Козлова, Павлова, Бородулина (начальника Акатуевской каторги), Пельцера (директора Нарвской мануфактуры, Максимовского, Кудрявцева (околоточного надзирателя) и раненых с ними трех городовых. Все эти злодеи и злодейки были без милосердия повешены. Перечисляю лишь самых выдающихся, не упоминая о других, уже забытых…»
Письмо П. А. Столыпина вел. князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 года
«…Представленные генералом от инфантерии Газенкампфом объяснения… я не могу признать удовлетворительными по следующим основаниям.
Прежде всего, едва ли представляется правильным устранение себя генералом от инфантерии Газенкампфом от ответственности за замену смертных приговоров, когда таковая последовала по ходатайствам военно-окружного суда...
Вместе с тем я не могу также согласиться с мнением генерала Газенкампфа о необходимости более снисходительного отношения к грабителям этого рода, чем к другим, действующим под влиянием политического фанатизма. …генералом Газенкампфом заменялась смертная казнь не только для таких грабителей, но и для убийц чинов полиции. В качестве довольно яркого примера я позволю себе указать на замену по ходатайству суда 24 августа 1907 г. смертной казни заключением в крепость на 3 года без лишения прав бывшему студенту Валентину Михайловичу Резцову, который обвинялся в том, что 1 мая 1907 г. выстрелил в городового Байкого... Таким же образом по ходатайству суда была заменена смертная казнь крестьянам Моисею Ковалеву, Федору Бутайкину и Григорию Иванову, из коих первый 13 октября 1907 г. был признан виновным в покушении на убийство постового городового, а двое последних 31 того же месяца в покушении на убийство двух городовых.
За подобное посягательство на жизнь чинов полиции были судимы упоминаемые в рапорте генерала от инфантерии Газенкампфа крестьяне Павел Храмов и Михаил Ушаков, участь которых была смягчена по его собственному усмотрению.
Исходу этих дел я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессий...»
Письмо Столыпина царю
«…Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос ваш: «что вы думаете?» всеподданейшей просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано...
Тяжелый, суровый долг возложен на меня вами же, государь. Долг этот, ответственность перед вашим величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови...»





Крестьянин Н. Н. Шипов о чеченском плене

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

Солнце закатилось за горы, с которых потянулся ужасно густой туман. Близ обхваты попался мне навстречу знакомый унтер-офицер и спросил:
- Куда так поздненько идешь?
- В аул, — отвечал я.
- Смотри, Николай Николаевич, — сказал мне унтер-офицер, — теперь ходить опасно: как бы тебя чеченцы где не схватили. Проклятые азиаты замысловаты; они знают, что при тебе всегда есть деньги. Подкараулят и отправят в горы, а то так прямо на тот свет...
Как раз на половине дороги от аула и форштата меня вдруг схватили неизвестные люди и потащили под гору к Акташу; вниз я скатился с ними по снегу. Я вздумал было кричать часового, но хищники обнажили свои кинжалы и приставили их к моей груди. Я обмер. Потом хищники надели мне на голову какой-то башлык — перевязали его так, что я не мог ничего уже видеть; руки мои тоже связали ремнем и повели. …спутники мои начали разговаривать между собой по-чеченски... Затем они связали мне руки назад, толкнули в какой-то чулан, хлопнули дверью и заложили ее цепью. Мое новое помещение оказалось не из теплых: в него со свистом врывался холодный ветер. На мне были тогда бешмет и легкая на вате шинель; промокшие ноги холодели, связанные руки коченели. Я стоял на ногах, боясь ходить или двигаться. Так прошло довольно времени. Потом кто-то вывел меня в другое помещение и развязал мне голову. Тут я увидел большую саклю, которую освещало горящее на табуретке сало. Передо мной стоял кумык...
[Читать далее]Кумык вынул из кармана нож и начал его оттачивать на бруске. У меня волосы на голове становились дыбом; сердце мое так сильно забилось, что, полагаю, и кумык мог слышать это биение моего сердца. Я мысленно прощался со своими родными и со всем светом, полагая, что настали последние минуты моей жизни... Кумык кончил точить нож, подошел ко мне, прижал к себе мою голову и, сказав: «Коркма» (не бойся), — принялся мылить мне голову. Я догадался, что он будет брить мои волосы. Сердце мое стало отходить. Кумык обрил мои волосы, подстриг бороду, надел на меня шапку, завязал тем же башлыком, отвел меня в прежний чулан и безмолвно затворил за мною дверь. Эту ночь я проводил очень беспокойно; от холода не мог сомкнуть глаз. Пропели в ауле петухи.
9 февраля
…вечером меня опять привели в ту саклю, где вчера кумык обрил мне голову. Когда меня развязали, я увидел того же кумыка, который меня спросил:
- Ахча барма сенике (Есть ли у тебя деньги)?
- Иок ахча (Нет денег), — отвечал я.
Тогда кумык всего обыскал меня, но денег не нашел; только вынул из кармана в бешмете мою записную книжку с карандашом и сказал:
- Зжяс Осип кагас (Пиши Осипу записку).
- Не зжяздым (Что напишу)?
- Мень чебердым саган, берь ахча чус тюмень кумыш (Я отпущу тебя; дай десять десятков серебряных рублей).
Я вырвал из книжки чистенький листок и Фавишевичу (Осипу) написал: «Нахожусь в плену и не знаю где; а выкупу за меня просят 300 рублей. Ради Бога, выручи несчастного Н. Шилова». Кумык взял эту записку и снова запер меня в чулан. Эту ночь я провел как и прошлую.
10 февраля
…у горцев есть будто бы обыкновение, что когда ведут пленного и в это время навстречу попадется кто-нибудь из хищников же, то между ними происходит большой спор и распря: встречному хочется взять что-нибудь с того, кто ведет пленного; а тот ничего не дает, потому что встречный не участвовал в поимке пленного, всегда сопряженной с большим трудом и опасностью. Тогда, со злобы, встречный хищник убивает пленного: пускай, мол, никому не достается.
12 февраля
…пришел ко мне хозяин с каким-то одеяньем и пантомимно объяснил, чтобы я переменил свой костюм; при этом он отпер мои кандалы. Я надел рубашку, столь грязную, как у трубочистов, овчинную, дырявую шубу, на ноги — худые «чевяки», а на голову — рваную шапку. В этом наряде я, вероятно, похож был на пугало, что ставят в деревнях на огородах. Хозяин запер у меня кандалы, взял с собой мою одежду и вышел из сакли. …пришел Мустафа; он сказал, что был у тысячного, который ему передал, будто меня скоро поведут к Шамилю; только мой хозяин уговорил его повременить, обещаясь дать ему за это подарок...
Вечером мы остались с Мустафой одни. Четверо моих молодых товарищей не показывались. Мустафа сказал, что они уехали на воровство.
- А куда? — полюбопытствовал я.
- Они и сами не знают, когда выезжают из своего аула, — отвечал Мустафа. — Обыкновенно ездят и бродят, как голодные волки, по разным дорогам и близ мирных аулов. Если кто встретится — ограбят; попадется скот — угонят. Они неустрашимы. Этим только и живут. Да вот еще — кого в плен возьмут; если не убивают — продают...
Потом пришел старик, осмотрел на мне кандалы, не забыл привалить к скрипучей двери наковальню и расположился спать...
14 февраля
По уходе хозяина, Мустафа передал мне свой разговор с ним. Хозяин говорил, что вчера мимо здешнего аула проезжали два черкеса из купцов, узнали, что у него есть пленный (то есть я) и покупали меня за 100 баранов; но хозяин на это не согласился и сказал, что он еще подождет — не будет ли лазутчика из Андреевского аула насчет выкупа меня за деньги: это для него удобнее, так как деньги всегда можно иметь при себе, а скот держать опасно...
15 февраля
Я начал разводить в камине огонь. Старик проснулся, быстро встал, посмотрел на мне кандалы и взглянул на дверь: она была не завалена наковальней...
Хозяин говорил, что, по случаю давнишней брани с русскими, у них в горах все дорого; не будь этой брани — было бы совершенно наоборот: самый хлеб ничего бы не стоил, потому что почва здесь плодороднейшая. Житье им стало трудное и потому, что надобно бояться и Шамиля, и русских, которые всегда могут напасть на них врасплох и истребить до основания. Поэтому, если ему, хозяину, удастся продать меня в горы или получить выкуп от русских, то он оставит здешние места и примет русское подданство... /От себя: бизнес, ничего личного./ Чрез несколько времени вошел в саклю рослый, совсем вооруженный черкес... Этот черкес посмотрел на меня очень свирепо, как зверь; казалось, своими быстрыми глазами он хотел съесть меня. Такой взгляд был для меня неудивителен, потому что редкий азиат смотрел на меня с улыбкой или сожалением. Это и понятно. Все горские народы от века своего жили свободно и независимо ни от кого. Только с русскими они вели давнишнюю беспрерывную брань. Во все это время много пролито русской крови; а из горцев, может быть, из десяти один найдется, у которого не был бы убит русскими дед, отец, сын — какой-либо родственник...
- Сколько у вашего царя войска? — спросил меня черкес.
- Много, — ответил я. — А у вашего Шамиля сколько?
- Годных к ружью выйдет тысяч 60.
- У нашего царя в 30 раз больше.
Черкес подумал и потом сказал:
- Ваши четыре солдата не стоят нашего одного горца. У нас каждый приучен стрелять с малолетства. С малых же лет каждому внушается, что русские много убили наших и они наши враги. Потому черкес модничает убить русского и промаха не дает: дорожит пулей. Опять и то: мы хорошо знаем местность. Русский солдат всегда идет грудью: открыт для наших выстрелов, и мы стреляем то с дерева, то из-за камня. В нас нелегко попасть.
Потом, помолчав, он спросил меня:
- Когда выгоняют скот для питья из Незапной крепости на реку Акташ и бывает ли при нем конвой?
- Поят скот, — отвечал я, — когда взойдет солнце и туман совсем рассеется; если же есть туман, то скот на Акташ не гоняют: боятся черкесов. Да вам зачем это знать?
- Мне давно хочется угнать скот из Незапной, — сказал черкес.
- Но вокруг всей крепости расположены секреты, — возразил я. — Сейчас дадут знать на обвахту; забьют тревогу, и майор Кишинский в самых горах вас будет преследовать.
- Ох, уж этот Кишинский, — сказал черкес. — Много вреда он нам делает. Но когда-нибудь он попадется же нам. Тогда с живого кожу сдерем и вам пришлем чучело...
16 февраля
…приехали четверо моих прежних товарищей, которые ездили на грабеж. Мустафа объяснил мне, что им на воровстве удачи не было никакой и что дня через три они отправятся за добычей на самый Терек...
17 февраля
…пришел ко мне хозяин и сказал:
- Юр мень курсетеим ат-каисы урланда Андрев аул у салдат (Пойдем, я покажу тебе лошадей, которых украли в Андреевском ауле у солдат).
Действительно, я увидел великолепных четырех лошадей, принадлежавших батальону Замойского полка, расположенного в Андреевском ауле...
19 февраля
Когда я проснулся, в сакле было уже светло. Товарищи мои встали, надели на себя свои боевые доспехи, оседлали лошадей и уехали на грабительский промысел. Скоро пришел ко мне Мустафа, а за ним — хозяин, который сказал мне через Мустафу, что его тревожит тысячный относительно того, чтобы меня вести к Шамилю, и затем с огорчением оставил саклю. Думать надобно, что это огорчение происходило от того, что Фавишевич не присылал лазутчика с выкупом за меня, а при отправке меня к Шамилю хозяин мог ничего не получить; значит — труды его и какое ни на есть содержание мое пропали для него даром...
Ко мне подошел как будто черкес, невысокого роста; при нем был один кинжал. Подошел ко мне и чисто по-русски сказал: «Здравствуй, брат». Это меня удивило, и я полюбопытствовал узнать: кто он?
- Я, — сказал он, — Кабардинского полка солдат, татарин. Из полка бежал уж года три. Живу здесь, в ауле. Вон моя сакля. (При этом он протянул правую руку к краю аула.) Я видел, когда тебя вели два брата — кумыки...
- Я слышал, почтенный мой хозяин, — сказал татарин, — что завтра вас поведут к Шамилю. Вырваться оттуда трудно. Я бы помог вам, только... (Тут он задумался.) Знайте: из этого проклятого аула черкесы часто ездят на воровство или к родным и знакомым в Андреевский аул. Ведь попадешься - смерти не минуешь. А дорога не близка. Положим, до Незапной добежать можно. Все-таки...
Мой собеседник снова умолк. Затем он, оглянувшись кругом, начал говорить мне следующее:
- Да, так: я хочу только помочь вам. И вот что я сделаю: железы на ваших ногах отопру; провожу два караула; дорогу расскажу, а сам вернусь поспешно в свою саклю. Бегите до Незапной, как знаете. Если же на дороге вы попадетесь хищникам и будете живыми возвращены в этот аул или в другие немирные аулы, то никак не открывайте, кто вам отпер железы и выпроводил отсюда. В дороге не медлите…
- Теперь ступайте в свою саклю: нас могут заметить. Я буду у вас перед вечером, когда ваши хозяева будут в мечети, и принесу вам — чем можно отпереть на ваших ногах железы. Дайте взгляну.
Он посмотрел на ногах моих железы и, сказав «хорошо», молвил:
- Ужо, как выйдете из сакли, идите вон по той тропинке (он указал рукой) и ждите меня. Я свистну.
У меня был точно чад в голове. Неужели это правда? Ведь правда так несбыточна!.. Я утер кулаком катившиеся по лицу моему слезы и пришел в свою саклю. Растопил камин и стал смотреть на свои железы. Будет ли мне обещанный ключ отпереть их? Жду не дождусь своего благодетеля-татарина. Но вот он торопливо вошел в саклю и сказал:
- Давай отпирать ваши железы: скоро из мечети придут хозяева.
Он вынул из кармана какие-то четыре железки, из коих одной было очень ловко отпереть замок на моих кандалах. Эту железку я взял.
- Иди тихо, — сказал татарин, — как бы собаки не услыхали.
И поспешно ушел...
Пришел мой страж-старик, сел возле огня и стал со мною греться. Потом он осмотрел на мне кандалы, завалил дверь наковальнею и лег спать. «Господи! — подумал я. — Может быть, этот старичок в последний вечер исполняет свой дозор: осматривает на мне железы и запирает дверь. Когда я уйду, он, вероятно, получит за меня жестокие побои». Мне стало его жаль (а себя — не скрою — больше). Я лег возле старика и притворился спящим. Через несколько времени, будто во сне, я толкнул старика ногой, но он лежал, как убитый. Тут я встал, перекрестился, отпер замок на кандалах железкой, которую мне дал татарин, взял небольшую палку и тихо, осторожно вышел из сакли. Собаки не почуяли меня. Выбрался я из аула и по указанной тропинке пошел на гору. Тут остановился близ толстого чинарового дерева и стал прислушиваться. Прошло минут 10. Слышу — кто-то идет ко мне по тропинке и, остановившись на минуту, тихонько свистнул. Это был мой благодетель-татарин, вооруженный по-черкесски. Мы пошли скорыми шагами...
Мы подошли далее в лес, без дороги, снегом, который под нашими ногами проваливался. Мои худые чевяки были полны снегом; но мои разгоряченные ноги того не чувствовали. Вышли из большого леса в маленький, на узенькую, чуть видную тропку. Потом спутник приказал мне сесть в стороне под куст; а сам пошел по тропинке к караулу разведать: спят ли часовые? Минут через 15 благодетель мой пришел ко мне с поспешностью, говоря, что все караульные спят. Мы пошли тихо, с осторожностью. Вот — и те ворота, через которые вели меня аульские хозяева в плен. Я взглянул на караулку, в которой горел небольшой огонь, и — сердце мое забилось. Пролезли в ворота очень осторожно; от них дорога пошла под гору, к речке Эраксу. Отсюда немного; добрый провожатый мой остановился и сказал:
- Я, хозяин, больше провожать тебя не могу. Вот тебе дорога. Вправо не сворачивай — попадешь в немирный аул Аухи. Если влево пойдешь, когда перейдешь Эраксу, то выйдешь в мирный Акташ-аул или на большую дорогу, которая идет с линии Акташ-аула, и тебе будет все равно бежать до Незапной ли крепости или до Акташ-аула. Если же не собьешься с прямой дороги, то прибежишь в Незапную прямо. Будь осторожен, прислушивайся. Чуть что заслышишь впереди — бросайся в сторону. В случае, поймают тебя хищники — не сопротивляйся; становись на колени и проси прощения: они это любят. Не теряй времени; оно для тебя дорого. Прощай. — Он крепко пожал мою руку и промолвил: — Если благополучно доберешься до Незапной, вспомни, что я сделал это для тебя из сердоболия. Прощай.
Я поклонился ему в ноги и поцеловал его.
Как стрела пустился я под гору. Добежал до Эраксу, перебрел ее по колена и побежал далее, опять под гору. По обеим сторонам был лес и небольшие каменные утесы. Мне мерещилось, как будто за мной бегут. Остановлюсь на минуту, прислушаюсь — и снова бегу. Дорога стала суживаться. Вот татарские кладбища; скорее — мимо их. Ноги мои начали путаться в наполненных снегом чевяках. Пот с меня лил градом; страшную жажду утолял снегом, который хватал пригоршнями. Так пробежал я примерно верст 20 и сел в изнеможении на снег. Как от лошади после долгой езды в морозную ночь шел от меня пар. Я заслышал: кто-то по тропинке едет. На голове мокрые волосы встали у меня дыбом. «Ну, теперь не миновать мне своей погибели» — мелькнуло у меня в уме. Я начал всматриваться вперед, откуда явственно слышался какой-то шорох, и увидел огромную дикую свинью. Как быть? Когда свинья приблизилась ко мне сажени на две, я крикнул что было мочи. Свинья шарахнулась с тропинки в сторону и, сделав несколько прыжков, в снегу завязла. Потом полезла далее. Я тихо пошел по тропинке, не спуская глаз с дикого животного. Отойдя сажен десять, пустился бежать, что называется, во все лопатки. Долго ли бежал, не помню. Тут и черкесов забыл. Остановился, посмотрел назад: не бежит ли за мной свинья? Нет, и рысью побежал далее. Взмокшая на мне шубенка стала тяжела; впору бы ее и сбросить. А снег беспрестанно бросал себе в рот, как воду на каменку. От свиньи отбежал приблизительно верст 10. Мои портянки и чевяки размочалились. Я пошел шагом. Начала заниматься заря. Дорога виднелась впереди шире и шире, и мне было очень способно бежать. Вот и лес стал реже. Потом — дорога санная, мне попутная: верно, в Незапную... Светало. Мне подумалось, что откуда-нибудь, издали, хищники могут меня завидеть и мне будет невозможно укрыться от них. Я бежал, сколько осталось сил моих. Слезы лились от встречного ветра; но мне было не до них... Вот вдали, по правую сторону, я увидел башню Незапной крепости, а там — и Андреевский аул. Скоро лес совершенно кончился. Я побежал на большую дорогу, которая шла с линии от Терека. Вон часовой на крепостной стене. Я прибежал к форштадтским воротам и упал замертво...




Чехов о России, которую мы потеряли. Часть VI

Из книги Антона Павловича Чехова «Остров Сахалин».

…подневольное состояние женщины, ее бедность и унижение служат развитию проституции. Когда я спросил в Александровске, есть ли здесь проститутки, то мне ответили: «Сколько угодно!» Ввиду громадного спроса, занятию проституцией не препятствуют ни старость, ни безобразие, ни даже сифилис в третичной форме. Не препятствует и ранняя молодость. Мне приходилось встречать на улице в Александровске девушку 16-ти лет, которая, по рассказам, стала заниматься проституцией с 9 лет. У девушки этой есть мать, но семейная обстановка на Сахалине далеко не всегда спасает девушек от гибели. Рассказывают про цыгана, который продает своих дочерей и при этом сам торгуется. Одна женщина свободного состояния в Александровской слободке держит «заведение», в котором оперируют только одни ее родные дочери. В Александровске вообще разврат носит городской характер. Есть даже «семейные бани», содержимые жидом, и уже называют людей, которые промышляют сводничеством.
[Читать далее]…громадное число людей на Сахалине томится ежегодно под судом и следствием благодаря тому, что дела тянутся по многу лет, и читатель может себе представить, как губительно должен этот порядок отзываться на экономическом состоянии населения и его психике. Следствие поручается обыкновенно помощнику смотрителя тюрьмы или секретарю полицейского управления. По словам начальника острова, «следственные дела начинаются без достаточных поводов, ведутся вяло и неумело, а прикосновенные арестанты содержатся без всяких оснований». Подозреваемого или обвиняемого берут под стражу и сажают в карцер. Когда в Голом Мысу был убит поселенец, то было заподозрено и взято под стражу четыре человека, их посадили в темные, холодные карцеры. Через несколько дней троих выпустили и оставили только одного; этого заковали в кандалы и приказали выдавать ему горячую пищу только через два дня в третий; затем, по жалобе надзирателя, велено было дать ему 100 розог, и так держали его в темноте, впроголодь и под страхом, пока он не сознался. В это время в тюрьме содержалась также женщина свободного состояния Гаранина, подозреваемая в убийстве мужа; она тоже сидела в темном карцере и получала горячую пищу через два дня в третий. Когда один чиновник допрашивал ее при мне, то она заявила, что она давно уже больна и что ее не хотят почему-то показать доктору. Когда чиновник спросил у надзирателя, приставленного к карцерам, почему до сих пор не позаботились насчет доктора, то он ответил буквально так:
– Я докладывал господину смотрителю, но они сказали: пусть издыхает!
Это неуменье отличать предварительное заключение от тюремного (да еще в темном карцере каторжной тюрьмы!), неуменье отличать свободных от каторжных удивило меня тем более, что здешний окружной начальник кончил курс по юридическому факультету, а смотритель тюрьмы служил когда-то в петербургской полиции.
В другой раз я был в карцерах уже с начальником округа, рано утром. Когда выпустили из карцеров четырех ссыльных, подозреваемых в убийстве, то они дрожали от холода. Гаранина была в чулках без башмаков, тоже дрожала и щурилась от света. Начальник округа приказал перевести ее в светлое помещение. Между прочим, на этот раз я тут заметил грузина, который бродил, как тень, около входов в карцеры; он уже пять месяцев сидит здесь, в темных сенях, как подозреваемый в отравлении, и ждет расследования, которое до сих пор еще не началось.
Товарищ прокурора на Сахалине не живет, и за ходом следствия наблюдать некому. Направление и быстрота следствия поставлены в полную зависимость от разных случайностей, не имеющих никакого отношения к самому делу. В одной ведомости я прочел, что убийство некоей Яковлевой совершено «с целью грабежа с предварительным покушением на изнасилование, на что указывает сдвинутая на кровати постель и свежие царапины и отпечатки гвоздей от каблуков на задней стенке кровати». Такое соображение предрешает судьбу всего дела, вскрытие же в подобных случаях не считается необходимым. В 1888 г. один беглокаторжный убил рядового Хромятых, и вскрытие было произведено только в 1889 г., по требованию прокурора, когда уже следствие было окончено и дело препровождено в суд. Ст. 469 «Устава» дает право местному начальству без формального полицейского исследования определять и приводить в исполнение наказания за такие преступления и проступки ссыльных, за которые по общим уголовным законам полагаются наказания, не превосходящие лишения всех особенных прав и преимуществ с заключением в тюрьме. Вообще же маловажные дела на Сахалине ведает формальная полицейская расправа, которая принадлежит здесь полицейским управлениям. Несмотря на такую широкую компетенцию этого местного суда, которому подсудны все маловажные дела, а также множество дел, которые считаются маловажными только условно, население здешнее не знает правосудия и живет без суда. Где чиновник имеет право по закону без суда и расследования наказать розгами и посадить в тюрьму, и даже послать в рудник, там существование суда имеет лишь формальное значение. Наказания за важные преступления определяются приморским окружным судом, который решает дела по одним лишь бумагам, не допрашивая подсудимых и свидетелей. Решение окружного суда всякий раз представляется на утверждение начальника острова, который в случае несогласия с приговором разрешает дело своею властью…
Наказания, которые полагаются каторжным и поселенцам за преступления, отличаются чрезмерною суровостью, и если наш «Устав о ссыльных» находится в полном несоответствии с духом времени и законов, то это прежде всего заметно в той его части, которая трактует о наказаниях. Наказания, унижающие преступника, ожесточающие его и способствующие огрубению нравов и давно уже признанные вредными для свободного населения, оставлены для поселенцев и каторжных, как будто ссыльное население подвержено меньшей опасности огрубеть, ожесточиться и окончательно потерять человеческое достоинство. Розги, плети, прикование к тележке, – наказания, позорящие личность преступника, причиняющие его телу боль и мучения, – применяются здесь широко. Наказание плетями или розгами полагается за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное; применяется ли оно, как дополнительное, в соединении с другими наказаниями или самостоятельно, оно всё равно составляет необходимое содержание всякого приговора.
Самое употребительное наказание – розги. Как показано в «Ведомости», в Александровском округе в течение 1889 г. было наказано административным порядком 282 каторжных и поселенцев: телесно, то есть розгами, 265 и иными мерами 17. Значит, из 100 случаев в 94 администрация прибегает к розгам. На самом деле далеко не всё число наказанных телесно попадает в ведомость: в ведомости Тымовского округа показано за 1889 г. только 57 каторжных, наказанных розгами, а в Корсаковском только 3, между тем как в обоих округах секут каждый день по нескольку человек, а в Корсаковском иногда по десятку. Поводом к тому, чтобы дать человеку 30 или 100 розог, служит обыкновенно всякая провинность: неисполнение дневного урока (например, если сапожник не сшил положенных трех пар котов, то его секут), пьянство, грубость, непослушание… Если не исполнили урока 20–30 рабочих, то секут всех 20–30. Один чиновник говорил мне:
– Арестанты, особенно кандальные, любят подавать всякие вздорные прошения. Когда я был назначен сюда и в первый раз обходил тюрьму, то мне было подано до 50 прошений; я принял, но объявил просителям, что те из них, прошения которых окажутся не заслуживающими внимания, будут наказаны. Только два прошения оказались уважительными, остальные же – чепухой. Я велел высечь 48 человек. Затем в другой раз 25, потом всё меньше и меньше, и теперь уже просьб мне не подают. Я отучил их.
На юге у одного каторжного по доносу другого сделали обыск и нашли дневник, который был принят за черновые корреспонденции; ему дали 50 розог и 15 дней продержали в темном карцере на хлебе и на воде. Смотритель поселений, с ведома окружного начальника, подверг телесному наказанию почти всю Лютогу. Вот как описывает это начальник острова: «Начальник Корсаковского округа доложил мне, между прочим, о крайне серьезном случае превышения власти, которое позволил себе (имярек) и которое состояло в жестоком телесном наказании некоторых поселенцев и в мере, далеко превышающей законом установленную норму. Случай этот, возмутительный сам по себе, представляется мне еще более резким при разборе обстоятельств, вызвавших это наказание правого и виноватого, не исключая даже беременной женщины, без всякого рассмотрения дела, состоявшего в простой и безрезультатной драке между ссыльнопоселенцами» (приказ № 258-й 1888 г.).
Чаще всего провинившемуся дают 30 или 100 розог. Это зависит не от вины, а от того, кто распорядился наказать его, начальник округа или смотритель тюрьмы: первый имеет право дать до 100, а второй до 30. Один смотритель тюрьмы всегда аккуратно давал по 30, когда же ему пришлось однажды исполнять должность начальника округа, то свою обычную порцию он сразу повысил до 100, точно эти сто розог были необходимым признаком его новой власти; и он не изменял этому признаку до самого приезда начальника округа, а потом опять, так же добросовестно и сразу, съехал на 30. Наказание розгами от слишком частого употребления в высшей степени опошлилось на Сахалине, так что уже не вызывает во многих ни отвращения, ни страха, и говорят, что между арестантами уже немало таких, которые во время экзекуции не чувствуют даже боли.
Плети применяются гораздо реже, только вследствие приговоров окружных судов. Из отчета заведующего медицинскою частью видно, что в 1889 г. «для определения способности перенести телесное наказание по приговорам судов» было освидетельствовано врачами 67 человек. Это наказание из всех употребляемых на Сахалине самое отвратительное по своей жестокости и обстановке, и юристы Европейской России, приговаривающие бродяг и рецидивистов к плетям, давно бы отказались от этого наказания, если б оно исполнялось в их присутствии. От позорного, оскорбляющего чувство зрелища они, однако, ограждены 478 ст. «Устава», по которой приговоры русских и сибирских судов приводятся в исполнение на месте ссылки.
Как наказывают плетями, я видел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35–40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии; Прохоров, о приводе которого было сделано распоряжение еще накануне, сидел на крыльце с надзирателями, не зная еще, что ожидает его. Увидав нас, он встал и, вероятно, понял, в чем дело, так как сильно побледнел.
– В канцелярию! – приказал смотритель.
Вошли в канцелярию. Ввели Прохорова. Доктор, молодой немец, приказал ему раздеться и выслушал сердце для того, чтоб определить, сколько ударов может вынести этот арестант. Он решает этот вопрос в одну минуту и затем с деловым видом садится писать акт осмотра.
– Ах, бедный! – говорит он жалобным тоном с сильным немецким акцентом, макая перо в чернильницу. – Тебе, небось, тяжело в кандалах! А ты попроси вот господина смотрителя, он велит снять.
Прохоров молчит; губы у него бледны и дрожат.
– Тебя ведь понапрасну, – не унимается доктор. – Все вы понапрасну. В России такие подозрительные люди! Ах, бедный, бедный!
Акт готов; его приобщают к следственному делу о побеге. Затем наступает молчание. Писарь пишет, доктор и смотритель пишут… Прохоров еще не знает наверное, для чего его позвали сюда: только по одному побегу или же по старому делу и побегу вместе? Неизвестность томит его.
– Что тебе снилось в эту ночь? – спрашивает наконец смотритель.
– Забыл, ваше высокоблагородие.
– Так вот слушай, – говорит смотритель, глядя в статейный список. – Такого-то числа и года хабаровским окружным судом за убийство казака ты приговорен к девяноста плетям… Так вот сегодня ты должен их принять.
И, похлопав арестанта ладонью по лбу, смотритель говорит наставительно:
– А всё отчего? Оттого, что хочешь быть умнее себя, голова. Всё бегаете, думаете лучше будет, а выходит хуже.
Идем все в «помещение для надзирателей» – старое серое здание барачного типа. Военный фельдшер, стоящий у входа, просит умоляющим голосом, точно милостыни:
– Ваше высокоблагородие, позвольте посмотреть, как наказывают!
Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке, кивает головой Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли. – Может, дать тебе стакан воды? – спрашивает он. – Ради бога, ваше высокоблагородие. Наконец Прохоров привязан. Палач берет плеть с тремя ременными хвостами и не спеша расправляет ее.
– Поддержись! – говорит он негромко и, не размахиваясь, а как бы только примериваясь, наносит первый удар.
– Ра-аз! – говорит надзиратель дьячковским голосом.
В первое мгновение Прохоров молчит и даже выражение лица у него не меняется, но вот по телу пробегает судорога от боли и раздается не крик, а визг.
– Два! – кричит надзиратель.
Палач стоит сбоку и бьет так, что плеть ложится поперек тела. После каждых пяти ударов он медленно переходит на другую сторону и дает отдохнуть полминуты. У Прохорова волосы прилипли ко лбу, шея надулась; уже после 5-10 ударов тело, покрытое рубцами еще от прежних плетей, побагровело, посинело; кожица лопается на нем от каждого удара.
– Ваше высокоблагородие! – слышится сквозь визг и плач. – Ваше высокоблагородие! Пощадите, ваше высокоблагородие!
И потом после 20–30 удара Прохоров причитывает, как пьяный или точно в бреду:
– Я человек несчастный, я человек убитый… За что же это меня наказывают?
Вот уже какое-то странное вытягивание шеи, звуки рвоты… Прохоров не произносит ни одного слова, а только мычит и хрипит; кажется, что с начала наказания прошла целая вечность, но надзиратель кричит только: «Сорок два! Сорок три!» До девяноста далеко. Я выхожу наружу. Кругом на улице тихо, и раздирающие звуки из надзирательской, мне кажется, проносятся по всему Дуэ. Вот прошел мимо каторжный в вольном платье, мельком взглянул на надзирательскую, и на лице его и даже в походке выразился ужас. Вхожу опять в надзирательскую, потом опять выхожу, а надзиратель всё еще считает.
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.
– Это за убийство, а за побег еще будет особо, – поясняют мне, когда мы возвращаемся домой.
– Люблю смотреть, как их наказывают! – говорит радостно военный фельдшер, очень довольный, что насытился отвратительным зрелищем. – Люблю! Это такие негодяи, мерзавцы… вешать их!
От телесных наказаний грубеют и ожесточаются не одни только арестанты, но и те, которые наказывают и присутствуют при наказании. Исключения не составляют даже образованные люди. По крайней мере я не замечал, чтобы чиновники с университетским образованием относились к экзекуциям иначе, чем военные фельдшера или кончившие курс в юнкерских училищах и духовных семинариях. Иные до такой степени привыкают к плетям и розгам и так грубеют, что в конце концов даже начинают находить удовольствие в дранье. Про одного смотрителя тюрьмы рассказывают, что, когда при нем секли, он насвистывал; другой, старик, говорил арестанту с злорадством: «Что ты кричишь, господь с тобой? Ничего, ничего, поддержись! Всыпь ему, всыпь! Жигани его!» Третий велел привязывать арестанта к скамье за шею, чтобы тот хрипел, давал 5-10 ударов и уходил куда-нибудь на час-другой, потом возвращался и давал остальные. В состав военно-полевого суда входят местные офицеры по назначению начальника острова; военно-судное дело вместе с приговором суда посылается на конфирмацию генерал-губернатору. В прежнее время приговоренные по два, по три года томились в карцерах, ожидая конфирмации, теперь же судьба их решается по телеграфу. Обычный приговор военно-полевого суда – смертная казнь через повешение. Генерал-губернатор иногда смягчает приговор, заменяя казнь ста плетями, прикованием к тачке и содержанием в разряде испытуемых без срока. Если приговорен к казни убийца, то приговор смягчается очень редко. «Убийц я вешаю», – сказал мне генерал-губернатор...
Страх смерти и обстановка казни действуют на приговоренных угнетающим образом. На Сахалине еще не было случая, чтобы преступник шел на казнь бодро. У каторжного Черношея, убийцы лавочника Никитина, когда перед казнью вели его из Александровска в Дуэ, сделались спазмы мочевого пузыря, и он то и дело останавливался; его товарищ по преступлению Кинжалов стал заговариваться. Перед казнью надевают саван, читают отходную. Когда казнили убийц Никитина, то один из них не вынес отходной и упал в обморок. Самому молодому из убийц, Пазухину, уже после того, как на него был надет саван и прочли ему отходную, было объявлено, что он помилован; казнь ему была заменена другим наказанием. Но сколько должен был пережить в короткое время этот человек! Всю ночь разговор со священниками, торжественность исповеди, под утро полстакана водки, команда «выводи», саван, отходная, потом радость по случаю помилования и тотчас же после казни товарищей сто плетей, после пятого удара обморок и в конце концов прикование к тачке.
В Корсаковском округе за убийство айно было приговорено к смертной казни 11 человек. Всю ночь накануне казни чиновники и офицеры не спали, ходили друг к другу, пили чай. Было общее томление, и никто не находил себе места. Двое из приговоренных отравились борцом – большая неприятность для военной команды, на ответственности которой находились приговоренные. Начальник округа слышал ночью суматоху, и ему было доложено, что двое отравились, но всё же перед самою казнью, когда все собрались около виселиц, должен был задать начальнику команды вопрос:
– Приговорено было к смертной казни одиннадцать, а тут я вижу только девять. Где же остальные два?
Начальник команды, вместо того чтобы ответить ему так же официально, забормотал нервно:
– Ну, повесьте меня самого. Повесьте меня…
Было раннее октябрьское утро, серое, холодное, темное. У приговоренных от ужаса лица желтые и шевелятся волосы на голове. Чиновник читает приговор, дрожит от волнения и заикается оттого, что плохо видит. Священник в черной ризе дает всем девяти поцеловать крест и шепчет, обращаясь к начальнику округа:
– Ради бога, отпустите, не могу…
Длинная процедура: нужно надеть на каждого саван, подвести к эшафоту. Когда наконец повесили девять человек, то получилась в воздухе «целая гирлянда», как выразился начальник округа, рассказывавший мне об этой казни. Когда сняли казненных, то доктора нашли, что один из них еще жив. Эта случайность имела особое значение: тюрьма, которой известны тайны всех преступлений, совершаемых ее членами, в том числе палач и его помощники, знали, что этот живой не виноват в том преступлении, за которое его вешали.
– Повесили в другой раз, – заключил свой рассказ начальник округа. – Потом я не мог спать целый месяц.




Дмитрий Тимербулатов о пенитенциарной системе белых. Часть I

Из диссертации Дмитрия Радиковича Тимербулатова «Пенитенциарная система Западной Сибири при антибольшевистских правительствах (май 1918 – декабрь 1919 гг.)».

В период деятельности антибольшевистских правительств уголовные дела против начальников мест заключения не были редким явлением. Как отмечает исследователь А. В. Петров, обстановка Гражданской войны способствовала стремительному распространению в среде чиновничества случаев коррупции, превышения властных полномочий и прочих злоупотреблений. Так, в феврале 1919 г. в Тобольском централе было обнаружено, что одеяла, предназначенные для арестантов, были использованы для пошива себе верхней одежды чинами тюремной администрации.   В феврале 1919 г. в Алтайской губернии при задержании у М. Е. Самойлова, ранее содержавшегося в Барнаульской тюрьме из-за принадлежности к советским органам власти, обнаружилось наличие подложного постановления местной следственной комиссии об освобождении...
[Читать далее]Во время расследования в порядке исполнения Г. Т. Спорадкевичем своих служебных обязанностей были выявлены другие компрометирующие факты. Некоторые лица, содержавшиеся под стражей, имели возможность пользоваться рядом льгот по сравнению с другими заключенными, вследствие выполнения ими различных услуг для начальника тюрьмы. Две женщины, обвинявшиеся в убийстве своих мужей, работали на кухне казенной квартиры Г. Т. Спорадкевича в качестве кухарок, где, по показаниям его помощника В. А. Смирнова «происходили песни и веселье». В дополнение начальник тюрьмы был заподозрен в хищении казенного имущества, о чем косвенно свидетельствовало отсутствие части документов по материально-техническому обслуживанию учреждения...
В то же время в Томской губернии было начато расследование, санкционированное ГУМЗ, в связи со слухами о случаях хищения казенного имуществ со стороны инспектора В. Е. Нечипоренко и чинов тюремных администраций.  В работе исследователей Н. С. Кирмеля и В. Г. Хандорина упоминается факт ареста в марте 1919 г. начальника Томской губернской тюрьмы за злоупотребление служебным положением, без указания фамилии этого должностного лица и связи его задержания с упомянутой проверкой. В целом, следует отметить, что расследование привело к значительному изменению кадрового состава администраций местных тюрем. Так, назначенный к тому времени на должность начальника Мариинской тюрьмы Л. И. Поникаровский был вынужден оставить службу, официальным подтверждением чего стал приказ Управляющего губернией от 13 июня 1919 г. за №299. По той же причине помощник начальника Томской губернской тюрьмы Н. С. Осмоловский походатайствовал об отпуске на 14 дней с сохранением содержания, по истечении которого им было подано прошение об отставке.
...
По замечанию исследователя М. М. Степанова, большинство «белых» правительств испытывали трудности по налаживанию работы пенитенциарных учреждений, в том числе из-за некомплекта и низкой квалификации кадров, в особенности чинов надзора.
В основном поддержание порядка в тюрьмах осуществлялось людьми, не имевшими возможности устроиться на более престижную службу и мотивации к исполнению обязанностей на должном уровне. Число тех надзирателей, которые сохраняли уважение к своей профессии и верность долгу, оставалось невысоким. Поэтому меры по ужесточению требований к страже тюрем не приводили к положительным результатам, поскольку лица, недавно устроившиеся на службу, в редких случаях оставались в пенитенциарной системе продолжительное время...
В Каинске содержавшимся в тюрьме большевикам удалось подкупить старшего надзирателя Николая Дмитриева, а также трех младших чинов стражи. Подобным образом арестанты намеревались заручиться поддержкой служащих в осуществлении побега, но в назначенный день чины стражи отказались от задуманного дела, опасаясь быть раскрытыми. Позднее младшие надзиратели, получившие денежные средства, уволились из тюрьмы, а Дмитриев, желая оставаться вне подозрений, в отношении заключенных стал проявлять грубость и дерзость.
В течение осени 1918 г. контрразведка фиксировала в Томске тайные контакты бывших работников советской власти, содержащихся в местах лишения свободы, с внешним миром, чему способствовали как члены следственных комиссий, так и охранники учреждения. Большевик В. Ф. Тиунов, отправленный по этапу из Новониколаевска и посаженный в Томское исправительно-арестантское отделение №1, вспоминал, что связь с городской партийной организацией поддерживалась при участии «блондина Миши». У данного лица в губернскую тюрьму был заключен родственник, что повлияло на его решение поработать в качестве надзирателя. Исполняя служебные обязанности, «блондин» временами оказывал помощь арестантам.
...
Несмотря на наличие незанятых служебных мест, администрации ряда пенитенциарных учреждений, переполненных сторонниками советской власти, выражали жалобы на недостаток персонала...
Недостаток в кадрах приводил к систематическому нарушению режима, что выражалось в несвоевременности прогулок и выводов заключенных в баню, а также в нарушении санитарных норм...
По постановлению Административного Совета ВСП от 25 октября 1918 г. месячное содержание для старших надзирателей было установлено в размере 300 руб. Для других чинов стражи оклад составлял от 225 руб. до 275 руб. в зависимости от категории места заключения. На высокую оплату труда могло рассчитывать лишь 20% охранников в каторжных централах, исправительно-арестантских отделениях и губернских тюрьмах. Остальные надзиратели довольствовались жалованьем ниже 250 руб. В уездных местах заключения оклады содержания для лиц, исполнявших обязанности по караулу, не превышали указанной суммы.
Поскольку зимой 1919 г. в городах Сибири прожиточный минимум был установлен в размере до 350 руб., стремление чинов стражи покинуть службу из-за низкой оплаты труда являлось обоснованным. Для некоторого улучшения ситуации в материальном обеспечении служащих в Министерстве юстиции было принято решение распространить выплату окладов в размере 275 руб. на 20% младших надзирателей в уездных тюрьмах. Но из-за гиперинфляции надбавки к жалованью подобного размера не стимулировали работников, поскольку к ноябрю 1919 г. прожиточный минимум возрос до 1102 руб. К тому же оплата труда нередко производилась продуктами питания, что создавало условия для злоупотреблений со стороны руководства.
...
В то время главный корпус тюрьмы в Барнауле находился в настолько ветхом состоянии, что комиссаром в своем отношении министру юстиции от 16 сентября 1918 г. было возбуждено ходатайство о его закрытии и переводе лиц, отбывавших в нем наказание, в места заключения соседних губерний. В своих жалобах арестанты отдельно указывали на гнилость полов, из-за которой во время умываний грязная вода стекала с верхних камер в нижний этаж, что приводило к зловонному запаху и сырости. По воспоминаниям К. М. Ожиганова, задержанного в связи с работой в Бийском уездном Совете, Барнаульская тюрьма была настолько переполнена, что, как и до революции, в ней не хватало достаточного количества нар, из-за чего люди ночевали у прохода и даже в коридоре...
Весной 1919 г. во время посещения данного пенитенциарного заведения директором губернского комитета Общества попечительного о тюрьмах было обнаружено, что оно требует капитального ремонта. Во всех камерах арестанты страдали из-за нехватки свежего воздуха, а в бане при учреждении от холода, так как в ней по причине отсутствия целых оконных стекол совершенно не задерживалось тепло. Такое положение стало одним из поводов к началу служебного расследования в отношении начальника тюрьмы Г. Т. Спорадкевича. Впоследствии в показаниях его помощника В. А. Смирнова было отмечено, что с момента поступления на должность в администрацию им ни разу не было замечено составление актов о проводимых ремонтных работах...
Даже недавно открытое здание места заключения в Мариинске не было полностью подготовлено к приему заключенных. По воспоминаниям Е. Власова, летом 1919 г. его, наряду с другими работниками земства, арестовали органы контрразведки и препроводили в местную тюрьму. Оказавшись в одиночной камере на четвертом этаже, в которой уже содержалось два человека, он обнаружил, что в окнах отсутствуют стекла. В помещении наличествовала привинченная к стене железная кровать, предназначавшаяся для одного заключенного, поэтому двое других арестантов спали на полу, испытывая неудобства из-за сквозняков...
В Омской тюрьме... площадь камеры составляла 16 - 18 метров, что было недостаточно в условиях пребывания в ней до полутора десятка арестантов. В связи с этим в помещении было постоянно душно, несмотря на имеющееся окно с форточкой, обращенное на Тобольскую улицу.
Помимо низких потолков и облупившихся стен заключенных угнетало наличие клопов, скопления которых по углам стен напоминали «вишнево-красные жгуты», тянувшиеся от пола до самого верха. На нарах, занимавших большую часть пространства камеры, хранились личные вещи арестантов... Из мебели в помещении имелся стол длиной в два и шириной в один аршин, пара табуретов и скамеек, черных от грязи. Поскольку камера находилась напротив уборной, заключенные, мучившиеся из-за запаха, становились по очереди к форточке и дышали свежим воздухом...
Плохое состояние помещений, приводившее к ухудшению условий содержания, являлось одним из факторов роста заболеваемости среди арестантов...
Наступление морозов показало, что сделанных запасов дров в тюрьмах недостаточно, а приобретение древесины ввиду дефицита возможно лишь по высоким ценам. Уже в январе 1919 г. пенитенциарные учреждения Томска не имели топлива, по поводу чего газета «Сибирская жизнь» отмечала возможность наступления «нежелательных последствий»...
В Томске начальниками мест заключения также делалось все возможное для заготовки топлива, но из-за низких справочных цен, установленных местной управой, закупки дров не представлялись возможными.

По сравнению с тюрьмами в Европейской России проблема переполненности мест заключения в наибольшей степени была характерна для сибирских пенитенциарных учреждений. Лишь в тюрьмах на территории Алтая, в отличие от других районов Западной Сибири, содержалось незначительное количество арестантов. Поскольку регион отличался наличием множества полноводных рек, перевозка арестантов на восток производилась на грузовых баржах, а с завершением строительства железнодорожной магистрали в товарных вагонах. Превышение установленного лимита лиц, содержащихся под стражей, приводило к несоблюдению режима в пенитенциарных учреждениях и ухудшению условий пребывания в заключении. Сокращение времени на прогулки, нерегулярные уборки коридоров и камер, отсутствие возможности соблюдения личной гигиены создавали предпосылки для роста уровня заболеваемости и смертности в тюрьмах.
По замечанию О. Н. Бортниковой, на протяжении дореволюционного периода тюрьмы Западной Сибири отличались повышенным риском распространения различных видов тифа. Развитие в местах заключения таких заболеваний как цинга, расстройство кишечника и анемия являлось следствием недостаточности средств, выделяемых государством на питание. В своей работе С. В. Познышев отмечал, что для поддержания здоровья арестантская пища с необходимым количеством животных белков и жиров не должна быть слишком однообразной. Но в реальности питание не соответствовало нормам, как для здоровых заключенных, так и для людей, пребывавших в тюремных лазаретах. Также полноценному лечению препятствовала нехватка при местах заключения профессионального лечебного персонала.
...
В Сибири, как отмечает Е. Г. Михеенков, использование труда заключенных стало практиковаться раньше, чем в Европейской России, т.е. до принятия в 1886 г. закона «О порядке занятия арестантов работами и получаемого от сего дохода»....все лица, приговоренные к содержанию в пенитенциарных учреждениях, по назначению администраций учреждений привлекались к обязательной трудовой деятельности.
...
Согласно воспоминаниям арестованного председателя исполкома города Томска Ф. Д. Кузнецова помещения губернской тюрьмы были переполнены до такой степени, что людям приходилось спать в сидячем положении. Видные деятели советской власти в городе Кузнецке в количестве пяти человек были заключены в одиночную камеру, из-за размеров которой арестантам не представлялось никакой возможности ходить, и они вынуждены были сидеть на нарах, свесив ноги... В качестве питания арестантам по распоряжению штабс-капитана А. Т. Альдмановича выдавались сухари с плесенью и мутная вода, имевшей вид «коровьего пойла».
После задержания у людей обычно изымались личные вещи и денежные средства. Так, у П. Ольшевского перед отправкой в Барнаульскую тюрьму была отобрана вся одежда, взамен которой он получил старые брюки, гимнастерку и «какие-то опорки вместо сапог»...
По воспоминаниям С. И. Горина, содержавшегося в Бийской тюрьме, процесс изготовления одежды для войск чехословаков протекал в лучших условиях, чем пребывание в камере, поскольку в помещении для работ «было больше света, воздуха и свободы».
В ряде случаев администрация привлекала арестантов к труду вне территории пенитенциарного учреждения. Так, заключенные Томского исправительно-арестантского отделения №1 обслуживали ассенизационный обоз, занимались перевозкой навоза для огорода при тюрьме или кололи лед зимой на реке Томи. На Заварзинской и Еловской фермах арестанты выращивали сельскохозяйственные культуры и разводили скот. Исправительно-арестантское отделение №1 было одним из немногих пенитенциарных учреждений, подавляющее большинство заключенных которого занимались трудовой деятельностью (более 300 из 430 человек).
…в Томской губернской тюрьме на обед выдавались кислые щи и овсяная каша-болтушка. В Бийске довольствие состояло из ржаного кислого хлеба и баланды, в которой предварительно варились головы и ноги скота. Но даже подобная еда было несравненно лучше того, что заключенные употребляли при эвакуациях или обычных перемещениях в другие пенитенциарные учреждения.
После передачи «Военного городка» в Новониколаевске армейскому командованию все содержавшиеся в нем лица были отправлены в Томск, которые в пути получали лишь жидкий суп из отрубей. По прибытии среди них было выявлено около десятка тяжелобольных от истощения. По воспоминаниям И. Г. Бурова, во время эвакуации из Тобольска питание арестантов, погруженных в трюм речной баржи, состояло из хлеба, который в результате долгого хранения на открытой палубе представлял собой «мох всех цветов радуги». Плохое качество питания заключенных объясняется не только высокой стоимостью продуктов, но и переполненностью тюрем.
Вопрос о количестве арестантов при антибольшевистских правительствах в Сибири продолжает оставаться одной из самых обсуждаемых проблем периода Гражданской войны на востоке России в отечественной историографии. В одной из первых советских работ, посвященных деятельности правительства А. В. Колчака, ее автор К. С. Буревой отмечает, что в тюрьмах находилось более 30 тысяч «политических арестантов». Так как информация о заключенных других категорий отсутствует, следует предположить, что автор указал количество всех задержанных лиц, вне зависимости от характера предъявленных им обвинений.
В научной литературе, издававшейся в более позднее время, число арестантов пенитенциарных учреждений варьировалось от 80 до 100 тысяч человек. Отсутствие в данных работах сведений о слагаемых указанной общей суммы вызывает подозрение, что к количеству заключенных тюрем прибавлялись военнопленные, содержавшиеся в концентрационных лагерях, а также лица, задержанные милицией и помещенные в каталажные камеры. Подтверждением этому служит монография П. А. Голуба, содержание которой соответствует тем положениям, которые были характерны для советского периода.
Согласно ведомости ГУМЗ, приведенной полностью в упомянутой работе, с указанием числа арестантов в тюрьмах на 1 января 1919 г. в пенитенциарных учреждениях Урала, Сибири и Дальнего Востока находилось более 28 тысяч человек. Но автор произвольно добавляет к данному числу тех заключенных, которые состояли в ведении МВД и Военного министерства. Подводя итог своим подсчетам, П. А. Голуб отмечает, что в «тюрьмах Сибири» содержалось около 75 тысяч человек.
В статье исследователя Е. Г. Михеенкова, посвященной подсчету численности заключенных в Западной Сибири при антибольшевистских правительствах и анализу их состава, автором отмечается, что через гражданские и военные пенитенциарные учреждения обозначенной территории за период 1918-1919 гг. прошло до 100 тысяч человек...
К осени 1918 г., по данным Е. Г. Михеенкова, насчитывалось 30% лиц, находившихся в заключении по политическим мотивам, но в некоторых тюрьмах их доля была значительней. Например, в Барнаульском пенитенциарном заведении таковые составляли более половины от общего числа находящихся под стражей, а в Томском исправительно-арестантском отделении - около 75%...
В течение следующего года в большинстве уездных городов Западной Сибири наблюдалась тенденция сокращения доли лиц, арестованных в связи со свержением советской власти. Так, по сведениям Е. В. Суверова, в Бийской тюрьме к 1 января 1919 г. количество политических арестантов достигало 53%, а к июню того же года их число снизилось до 31%.
В то же время, начиная с лета 1919 г. их численность начинает существенно возрастать в тюрьмах региональных центров, а также городов на Транссибирской магистрали, чему способствовало неудачное для «белых» изменение обстановки на фронте... Например, в Мариинской тюрьме, с сентября 1918 г. по июнь 1919 г. количество лиц, содержавшихся под стражей по политическим мотивам, увеличилось с 28 до 258 человек.
Значительное увеличение общего числа заключенных, помимо наличия политических арестантов, объяснялось ростом преступлений уголовного характера. Из-за высоких цен и распространения дефицита в сибирских городах регистрировалось большое количество противоправных действий, связанных с хищениями личного имущества, в особенности краж и грабежей. Кроме того, преступность того времени отличалась высокой степенью организованности и вооруженности.
В соответствии с ведомостью ГУМЗ на 1 февраля 1919 г. во всех тюрьмах 17 административных субъектов, на которые распространялась власть правительства А. В. Колчака, находилось 20025 человек, в том числе 132 ребенка.
...
При отсутствии свободных средств передвижения заключенным приходилось добираться до места назначения пешим ходом. По свидетельствам М. Александрова арестанты, двигавшиеся из Екатеринбурга к Новониколаевску по Сибирскому тракту, обычно ночевали под открытым небом в сидячем положении, как того требовали конвоиры. Из-за повышенного уровня заболеваемости до места назначения из 1200 арестантов добралось около 400 человек.
В большинстве случаев при эвакуации заключенных использовались паровозы и грузовые судна, названные в советский период «поездами и баржами смерти» из-за частых случаев массовых убийств арестантов во время переездов. В действительности причиной высокой смертности людей являлись антисанитарные условия перевозки. Согласно воспоминаниям А. Вимбы, содержавшегося в Уфимской тюрьме, заключенные во время эвакуации переносили тяжелые лишения из-за отсутствия в вагонах нар и печей, а также нехватки провианта и воды...
При разгрузке пенитенциарных учреждений Тобольска и Тюмени для перевозки 2,5 тысяч заключенных по рекам Туре, Иртышу, Оби и Томи до города Томска использовались баржи. Так как арестантам запрещалось подниматься на палубы, они постоянно пребывали в темных помещениях, где в дневное время из-за закрытых люков устанавливалась высокая температура. По прибытии 2 сентября 1919 г. баржи «Волхов» инспектором ГУМЗ А. Э. Гофландом было установлено, что из 1082 заключенных в период следования от тифа и других заболеваний умер 141 человек. В другой группе, прибывшей в Томск через неделю на грузовом судне «Белая», из 1646 человек в результате эпидемии погибло 180 человек.
…в Каинске группой офицеров во главе с капитаном Лопатиным и начальником уездной милиции Храповым из местной тюрьмы были уведены 10 лиц, арестованных по подозрению в принадлежности к Советам. Свои действия военные объясняли получением распоряжения от Штаба армии об отправке заключенных в Новониколаевск. Позднее в полутора верстах от Каинска на болотах были обнаружены 8 трупов, при опознании которых судебные власти установили личности погибших. Ими оказались арестанты, выведенные из тюрьмы, чья смерть наступила вследствие получения пулевых ранений. Заключенные Медведев и Воронов по неизвестной причине были возвращены обратно в пенитенциарное учреждение. Каинским уездным комиссаром И. И. Дзепо было установлено, что начальнику гарнизона Новониколаевска не поступали какие-либо распоряжения о переводе.
Полученные сведения стали поводом для возбуждения уголовного дела, но в Омске между Министерством юстиции и военными властями возникли разногласия по поводу того, кем должно производиться расследование. К тому моменту, когда следствие было поручено мировому судье 6-го участка Каинского уезда, Лопатин находился под арестом, а остальные лица, подозреваемые в совершении массового убийства, продолжали оставаться на свободе...
В середине июля 1918 г. при занятии села Улала в Горном Алтае отрядом всадников во главе с капитаном Д. В. Сатуниным, последний потребовал от местной управы передать ему арестованных большевиков. По различным данным выданные сторонники советской власти в количестве 9 человек были либо расстреляны, либо жестоко выпороты нагайками...
Протест общественности, а именно представителей партии эсеров, вызвал захват отрядом атамана Б. В. Анненкова Ишимской уездной тюрьмы, откуда, несмотря на протесты военных властей города, была вывезена партия арестантов-«советчиков» в количестве 52 человек. Газета «Дело Сибири» отмечала, что позднее часть из них расстреляли, причем протест по поводу случившегося выразили лишь эсеры.   По данным, приводимым В. А. Шулдяковым, перед уходом из Ишима штабс-капитан К. Шеркунов, исполнявший обязанности начальника штаба при отряде Б. В. Анненкова, отдал распоряжение о захвате с собой 7 арестованных большевиков, которые были убиты. Штаб 2-го Степного корпуса выступил с публичным осуждением подобных действий и приказал арестовать самого К. Шеркунова. Но, благодаря вмешательству Б. В. Анненкова, тот вскоре был отпущен на свободу.
В статье об А. Н. Гришине-Алмазове исследователь В. И. Шишкин отмечает, что командование Сибирской армией игнорировало сообщения общественности об убийствах арестованных большевиков военными, состоявшими в его подчинении. Но приведенные факты указывают скорее на опасения командования вооруженных сил снизить уровень лояльности офицеров в отношении правительства, а также отсутствием у него средств для возможности осуществления должного контроля над всеми антибольшевистскими отрядами.
После завершения ожесточенных боев под Мариинском чехословаками были захвачены в плен руководители местной партийной организации и препровождены в тюрьму. По воспоминаниям одного из них, М. Л. Зиссермана, руководителя горуездного комитета РКП (б), служащие пенитенциарного учреждения проявляли корректное отношение к арестованным лицам. Но отрядом под командованием есаула И. Н. Красильникова, который направлялся в район Иркутска, была совершена попытка самосуда над большевиками. Проникнув в тюрьму, казаки вывели насильно из камер 9 человек, построили их в шеренгу и повели в сторону ближайшего леса, предварительно объявив, что они будут расстреляны. В пути арестанты были отбиты подоспевшим кавалерийским эскадроном чехословаков под командованием прапорщика Чечала и возвращены обратно в место заключения. Для предотвращения подобных эксцессов охрана камер какое-то время исполнялась караулом из числа легионеров Чехословацкого корпуса...
В. З. Познанский, отмечая различия в поведении «белогвардейцев» и легионеров по отношению к большевикам, указывал на то, что чехословаки считали недопустимым убийства задержанных без судебных разбирательств.
В то же время участники интернациональных отрядов, оказывавших вооруженную поддержку Советам, вызывали у них враждебность, поскольку данные соединения формировались, главным образом, из числа военнопленных немцев и венгров. По свидетельствам, после переворота в Омске арестованные мадьяры были направлены в здание Кадетского корпуса и областную тюрьму, где чехословаки подвергали их избиениям палками...
Иностранные граждане, попавшие с начала Первой мировой войны в категорию «гражданских пленных», становились объектами преследований из-за подозрений в шпионской деятельности в пользу Четверного союза. В ночь на 31 июля 1918 г. в помещениях Шведской миссии в Томске, а также в конторе Красного креста в Новониколаевске, чехословаками были произведены обыски. Сведения из обнаруженных документов, якобы подтверждавших работу германской агентурной сети, стали достаточным основанием для ареста более 100 человек, многие из которых носили немецкие фамилии. Все они… были переданы в распоряжение контрразведки, а затем отправлены в исправительно-арестантское отделение №1...
К большому общественному резонансу привело исчезновение в конце сентября 1918 г. из Барнаульской тюрьмы лидеров местного Совета, содержавшихся под стражей. За три месяца до этого в городе пропали партийные деятели Е. П. Дрокин, С. М. Сычев и Н. А. Тихонов. П. Ольшевский вспоминал, что во время перевода в тюрьму группы арестованных большевиков корнет В. А. Бархатный приказал начальнику конвоя выдать ему трех указанных человек, пообещав привести их позднее. В тот же день выяснилось, что переданные лица были расстреляны в «Дунькиной роще».




Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть V: Хозяин

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

Давно это было.
Толстая, приземистая женщина, знаменитая своими бессовестностью и жестокосердием, содержательница одного из притонов огромного приморского города, тихим, проникновенным голосом рассказывала о своем «видении».
Вокруг безмолвно, можно даже сказать, благоговейно сидели слушатели: двое громил, нищий из «благородных» и сожитель хозяйки, сутенер но профессии.
— Встаю я, — рассказывала толстуха, — внутри у меня так и горит: очинно много с вечера переложила... Думаю: ай, выпить стаканчик? Только нет, грех — суббота... Легла опять... Только не дает «он» мне лежать... Выпей да выпей — легче голове будет. Не выдержала я: подошла к шкапу, достала графин... Как вдруг в окно кто-то: дзинь!.. Я туда — никого... Оглянулась, а икона наша вся так и сияет... И глас мне был оттолева: «Дура! Нешь по субботам пьют!..» Я так и обмерла...
В голосе хозяйки притона, в ее манере рассказывать, было что-то до такой степени искреннее, что, слушая ее, я ни на минуту не сомневался в правдивости ее слов…
[Читать далее]И смущало меня только одно: как уживается подобная наивная вера с гнусною, откровенною преступностью ее промысла!
Те же мысли невольно приходят мне в голову, когда я по временам вхожу в «каморку» одного из содержателей ночлежных квартир на Хитровке, некоего С.
Вечер. Все стены его комнаты увешаны лампадами. Нежный полусвет разлит внизу, весь потолок сиял огнем, Хозяин по очереди обходит своих «молитвенников» и молится громким шепотом каждому из них отдельно, называя святого по имени.
А за перегородкой, отделяющей его «каморку» от помещения для ночлежников, делается на поверхностный взгляд нехорошее, а на взгляд более глубокий — преступное дело. И преступное не с полицейской точки зрения.
Сын С., вороватый шестнадцатилетний парень, его жена, толстая баба, ругающаяся как пьяный извозчик и двое «подметал» продают ночлежникам водку. В буквальном смысле спаивают народ.
Около стола, за которым они «работают», стоит огромный медный чайник, с никогда не иссякающей водкой. Нисколько корзин пива привалены к стене, а немного поодаль лежит на полу, с потемневшим, «чугунным» лицом, опившийся до полусмерти ночлежник.
Завтра большой праздник. Из-за перегородки слышится истовый шепот:
— Спаси и помилуй, Господи...
В полуприкрытую дверь мелькает тень совершающего земные поклоны С.
И, молясь своим «молитвенникам», не может не знать и не помнить С., что на дворе в это время выносят из приемного покоя гробы и стоймя ставят их к стенам, чтобы были под руками. Не может не знать С., что гробы эти готовят под большие праздники для опившихся насмерть ночлежников... Но это не мешает ему молиться искренно и искренно ожидать «спасения» своей черной душе.
Когда, помолясь, он выходит из «каморки», он видит ужасную картину, поразительно напоминающую буйную палату провинциальной больницы для умалишенных.
Бледные, изможденные люди, в неописуемых лохмотьях, в грязи, в синяках, в крови, полуголые, ходят, как отравленные мухи, топчутся в бессмысленном танце, ругаются, дерутся, извергают из себя поглощенные отвратительные напитки и кушанья. Невыносимый кислый запах носится по комнате, шум, гвалт, топот, стоны.
Но С., главный виновник всего этого, полон молитвенного настроения и тихо напевает какой-то «глас».
Меня всегда интересовал этот набожный и жестокий человек. Каменной бесчувственностью он не обладал и потому я говорю — жестокий. От него я мог узнать только то, что он родился на Хитровке и уже с двух лет научился воровать те предметы, которые были ему необходимы или только нравились. И тогда уже понимал, что значит собственность и незаконное присвоение ее.
— Сдербанешь бывало с голодухи у торговки картошку, — рассказывал он,— она поймает и все вихры выщиплет по волоску. Орешь, а она щиплет: воруй, да не попадайся! Вот я и стал помаленьку аккуратней, а под конец совсем попадаться перестал. Пяти лет я уже «дурманных» (пьяных) обшаривал и все меня звали «преступником».
В настоящее время, кроме «корчемничества», С. ведет еще обширную торговлю крадеными вещами, кроме того, в его распоряжении целая команда карточных шулеров, которых он и пускает в ход, когда надо.
— Божья воля! — хладнокровно отзывается он на все, что бы с ним ни случилось.
Но вот однажды сидим мы у него в «нумерах» за чаепитием. Разговор, как всегда, вращается, как это ни странно, около темы о вреде пьянства.
Думается, что причиною этому то, что сам С., его супруга, а в последнее время и сын — иногда запивают. И пьют обыкновенно до болезни, или, как принято, говорить, до «чертиков».
Вдруг на лестнице, ведущей на двор, на которой гнездится особый народ, грабящий по ночам пьяных, рискнувших выйти в какой-нибудь одежонке на площадку, поднимается суматоха.
В дверь просовывается возбужденное лицо соседки — хозяйки.
— Кум! — кричит она. — Иди скорей, Тихон опять опорки у самого зачурал.
С. весело выскакивает с места, засучивает рукава и выскакивает на лестницу. Оттуда несутся глухие удары и прерывистый вопль. Минуть через десять С. возвращается и, отирая пот, садится за чай.
— Смерть люблю воров бить! — сознается он, сладострастно жмурясь.
Я с недоумением взглядываю на него. И он понимает мой взгляд.
— Ничего, — ободрительно похлопывает он меня но плечу. — Так их и надо жуликов...
— А сам-то... — срывается у меня.
— Сам? Да что ты, Христос с тобой, нешь я жулик?..
— А ворованное добро, а карты? — продолжаю я.
С. хохочет.
— Чудак, — поясняет он, успокаиваясь. — Так ведь это торговля моя!.. У всякого свое рукомесло... Сравнил!
И со спокойной совестью принимается за остынувший чай.




Процесс над колчаковскими министрами. Часть XIII. Речь обвинителя (окончание)

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

Они отбросы человечества, раньше принадлежавшие к политическим деятелям, но с их точки зрения уважаемых людей [вроде] Алексинского, Савинкова и столь известного подсудимому Клафтону Бурцева снабжали обильными деньгами, а затем, как говорил здесь подсудимый Писарев и др., посылали для оглашения известия Папе Римскому, архиепископу Кентерберийскому, что большевики насилуют монахинь, национализировали женщин и т. д. Они посылали эти известия, несмотря на то, что в кармане у их руководителя, у их уважаемого лица, у их Верховного правителя находился пасквиль — декрет о национализации — анархистов в Саратове, в котором было сказано о такой национализации. И они, несмотря на это, все-таки миллионы [рублей] тратили для внушения трудящимся всего мира: зрите, какие там, в этой [советской] России, ужасные преступники; идите к нам на помощь, чтобы свергнуть национализирующих женщин и т. д. И, может быть, когда Маклаков и Набоков просили, чтобы социалисты из Омского правительства оказали поддержку Алексинскому, может быть, социалисты, имевшие сношения с иностранными социалистами, посылали [им] сведения о том, что такие декреты существуют в советской России, и Каутскому, который тоже повторяет о национализации, так как группа социалистическая из России об этой национализации женщин говорит.
[Читать далее]И тем не менее они политикой не занимались. Кровь миллионов рабочих и крестьян, разрушение всего транспорта для целей фронта, как тут безобидно сегодня пояснял в своей лекции Ларионов, — это не политика. Фронт неизвестно откуда появился. Точно так [же] неизвестно, откуда появились так называемые министры, куда они на один — два дня на какой-то предмет заходили, а потом, стряхнув прах от ног своих, выходили. Фронт неизвестно откуда появился. И правительство неизвестно откуда появилось. И все их объяснения здесь кажутся такими, будто правительство это тысячу лет существует. И будто бы перед нами, скажем, английское правительство сидит на скамье подсудимых и отвечает.
Они здесь ведь не добровольно зародились: ведь были какие-то организации и лица, которые свергли советскую власть, которые при помощи денежных затрат устраивали возможность воспользоваться неукрепившимся положением трудящихся масс, тем, что они еще не очистились от скверны капиталистической. Их науськивали на свержение советской власти социалистические партии, у которых руки были связаны в большей степени, социалист Шумиловский с развязанными руками. Воспользовавшись тем, что эти массы еще не сознательны, они при помощи денежных средств создавали военные организации. Тут могут быть деяния рискованные и сложные, как в Москве, где действовали опытные культурники из партии народной свободы. Они эти средства давали, и давали авансом, а потом с невинным видом, по предложению министра финансов, уплачивали по этим счетам. И это называется, что они не принимали участия в свержении советской власти. «Власть была здесь установлена чехами. Мы зашли туда, когда она уже окончательно сконструировалась», — это, главным образом, заявляли [лица] с юридическим образованием.
Она уже сконструировалась, и поэтому не может быть речи о том, что мы принимали участие в ее создании. А поэтому не можем мы обвиняться в участии в бунте и [в] содействии организации этой власти. Вот юристы, у которых для себя одна мерка, а для большевиков — другая. Они принимали участие в издании «закона» для лиц, причастных к большевистскому бунту, начавшемуся в [19]17 году. И всякое лицо, как выяснилось из бесподобных разъяснений Цеслинского, Степаненко и др., подходящее под эту мерку, после допроса мобилизованными юристами попадало к Анненкову и др. Какая это была власть? «Мы вошли туда, но мы не можем отвечать за историю ее возникновения», — говорят они нам.
И второе — фронт откуда-то появился. Характерное было заявление. Политикой совершенно никогда не занимавшийся [такой] научный деятель, практик, известный железнодорожный деятель, как Ларионов, объяснял, почему он угонял на восток поезда, из опыта на Западном фронте (а я для точности спросил [его], кто на этом Западном фронте воевал; [оказалось] — Германия с Россией). Он ввиду аналогии, что правительство Колчака то же самое сделает с подвижным составом, угнал его на восток. И выходит, что он отстаивал интересы грядущей советской власти. Он этот подвижной состав на востоке согнал в бесконечную ленту. Он чуть не заявляет нам: «И теперь вы можете кататься на поездах, которые я для вас сберег». Это деятельность техника, а не политика?
Причем эти техники иногда обладают такими сведениями, что остальные политики и не подозревают. Он объясняет такое неожиданное явление, как представление министерства финансов о выдаче награды за энергичное преследование большевиков. Он объясняет, что это было не за то, о чем я спрашивал Матковского, не за головы, а за карманы большевиков. Большая была сумма взята, отчего же не выдать маленькую награду. И если защита, я должен это припомнить, не удержалась, заявив, что раз это было сделано министерством финансов, то, значит, это [была] награда не за головы, а за деньги, на что я тогда не имел возможности возразить. Я спрошу, если министерством земледелия вносится предложение о недопущении расселения задержанных большевиков на территории Сибири, для чего это могло быть сделано: здесь дело касается предания земле или удобрения земли? Тем не менее все это случайные явления, хотя и слишком многочисленные. Но они за все это отвечать не собираются.
Вы подумайте — жуткая картина! — существует атаманщина, существует военщина, на которую они так жалуются, но с которой под руку они сюда пришли, которая их поддерживает и которая, через некоторое время убедившись в полном отсутствии какого бы то ни было риска, и их начала сбрасывать. И тем не менее они почти каждый день принимают постановления о введении смертной казни, как обычное явление. Но они поспешно заявляют: мы на этот счет не ответственны. У нас в канцелярии сидел юрисконсульт, уважаемая женщина-профессор, или еще более уважаемый мужчина. Они давали заключение.
И крупный ученый Введенский, которому раньше по роду деятельности приходилось убивать ну какое-нибудь под стеклом зримое живое существо и который никогда в жизни не подписывал ничего касающегося смерти, он с наивным видом разъяснял: я пошел в министерство по другому делу. Там на повестке [дня] стояли еще какие-то вопросы, была предложена смертная казнь, какие-то 18 номеров, что не помню, я не возражал.
Другой «защитник труда», Василевский, говорит, что ему приходилось возражать против смертной казни, но он также не помнит этих статей. Я не имел раньше этой книги, но я теперь могу напомнить, за что там предусматривается смертная казнь: за порчу лошади; за взятие денег в большем размере, чем предписано; за требование денег раньше срока. Вот за какие вещи ученые люди и «защитники труда», ждавшие с душевной тревогой и с раздвоением душевным момента, когда им удастся спасти социальные завоевания революции, назначали смертную казнь. После этого они смеют говорить: мы не политики, мы не знали тех действий, которые проходили перед нами. И, разумеется, если бы знали, мы не могли бы их поддерживать.
Позвольте, даже этого не говорили. Когда мы предъявили им весь непосредственный ужас полуторагодового подавления Сибири, Урала и Поволжья, их гуманистические души заколебались. У кого-то даже появились слезы на глазах. Но на следующий день они дружно выступили перед нами, [предварительно] поговорив между собою. И мы слышали здесь: ничего не было; кто там был, кто это делал, мы не знаем; мы все были хорошие люди; мы стремились отстаивать интересы рабочих, как подсудимые Ларионов и Степаненко; мы создавали комитеты помощи безработным, защищали завоевания революции; вообще неизвестно каким путем сюда попали; мы были избраны общественными учреждениями; приехали сюда по поручению народных комиссаров; политикой никогда не занимались. Правда, я иногда председательствовал, иногда делал доклады о политическом положении в Иркутске, о политическом настроении железнодорожных служащих, которые не совсем так дружелюбно относились, по-видимому, как пытался изобразить Ларионов, который хотел все сделать в интересах советской власти.
А припомните, что он не останавливался перед тем, чтобы грабить десятки миллионов трудового народа. Правда, рассылал сведения, что большевики совершают зверства, до самой последней минуты, до той декларации, которая им сейчас кажется немного странной, но которая единодушно всем составом министерства и социалистом Шумиловским подписана.
Они перед нами такую неслыханную бездну падения обнаружили. Они старались доказать, что заслуги у них есть: куски большевизма они стремились сохранить. За эти больничные кассы, для некоторых рабочих ими оставленные, история их поблагодарит. А в советской России разве есть хоть один рабочий, который не получает [такой] помощи? Там все получают [пособия] и по безработице, и по болезни. Если бы у вас было такое стремление, для вас путь был один — в советскую Россию. Но у вас было другое. Вы восстали против нас, против осуществления того, что стремились сделать мы. Вам было известно, какие меры там принимались, — это ваши заграничные друзья сообщали. А вот свидетель Деминов говорит, раз такие меры принимались в советской России, то необходимо было часть этих мероприятий проводить и здесь, а то будет плохо.
Вот Преображенский, великий геолог, говорит, что если будут напечатаны его труды о единой школе (думаю, что бумажный кризис, в значительной степени усиленный существованием навязанного нам этого фронта, помешает этому), он полагает, что если эта бумажка будет напечатана, то все его оценят. Позвольте, ведь в советской России единая [трудовая] школа достигла таких результатов, какие ему и не снились. А выезжая из советской России, вы знали, что там вводится единая [трудовая] школа. И вы хотели содействовать большевизму в местах, которые обагрены кровью при помощи ваших рук. О, как низко падают величайшие ученые, когда они связывают свою судьбу с интересами кучки грабителей, капиталистов и банкиров!
Это страшное падение ученых, потерявших всякую идейную связь с наукой, внушает ужас рабоче-крестьянской России, которая страстно ждет своих ученых, может быть таких, как покойный Тимирязев, связавший всю свою судьбу с нами, но не может без скорби смотреть на падение великих людей, которые во все времена стремились к просвещению трудовых масс и в создании такого университета, как лутугинский, принимали участие. Их последующая деятельность не только уничтожила все это, но привела к худшим результатам. Геолог Преображенский говорил, что судьба золота науку не интересует. Оно попадает к государству, а куда пойдет, неизвестно. Но оказывается, что в том учреждении, в котором были разные ученые, некоторым было известно, куда золото попадает, но они вступили туда не в качестве ученых, а в качестве товарищей министра.
Товарищи члены революционного трибунала! Может быть, вы припомните, хотя я думаю, что трудно припомнить, за что они, по их словам, подняли восстание против власти рабочих и крестьян? Перед вами выступали здесь члены партии, председатели партийных комитетов, и члены партий, которые случайно из организации вышли по случаю отъезда, и члены партий, которые все время находились в партии, [но] не платили членского взноса, и другие лица, здесь подписавшиеся сами, своей рукой через год после того, как советская власть свергла германское насилие, и когда они начинали разговаривать понемножку с Германией, чтобы затеять с нею для начала деловые сношения, которые сейчас заканчиваются членом ЦК партии народной свободы Гессеном, который сейчас в Берлине с монархическими элементами Германии организует единый противобольшевистский центр, очевидно передвинутый с востока, куда этому помогали в последние дни передвигаться подсудимый Червен-Водали и техник Ларионов.
Все они тогда писали на весь мир, что преступления так называемых большевиков продолжаются, беззакония все время царят и т. д. и т. д., [что] Россия отдана во власть немцев и мадьяров. И не было у них большего ужаса для изображения порядков в советской России, как то, что в рядах ее Красной армии, которая имеет отряды угнетенных всего мира, имеются и китайцы. Они нисколько не смущались, когда их председатель, почетный гражданин Сибири, уважаемый человек Вологодский, почти всеми ими признанный заслуживающим этого звания и в самые последние дни в Иркутске [признанный] заслуживающим особой пенсии за его заслуги как основоположника борьбы с насильниками-большевиками, они нисколько не смущались, что их председатель получил сообщение о том, что Кудашев, тоже идейный дипломат царя Николая, в период советской власти на Амуре разрешил продать русские суда в руки китайцев.
Вот если китайцы — судопромышленники и спекулянты — с ними вступают в альянс, это соответствует той любви к родине, о которой тут рассуждал Червен-Водали. А если угнетенные рабочие Китая вместе со своими братьями, русскими рабочими и крестьянами, составляли одну армию, это[го] достаточно для того, чтобы говорить: необходимо идти на Москву, спасти ее от китайцев, на которых исключительно опираются большевики. Эти вещи продолжали они говорить. Но здесь, перед лицом революционного трибунала, они все перебывали перед вами, разных партийных мастей и окрасок, и подавляющее большинство не помнящих партийного родства. И они хоть слово вам здесь сказали о том, что мы продолжаем считать правильным свое первое поведение? Или, быть может, они стали считать, что власть рабочих и крестьян была настоящей сильной рабоче-крестьянской властью, опиравшейся на миллионы, а они были примазавшейся кучкой насильников?
Нет, никто из них этого не говорил. Никто из них не говорил и того, что они раскаиваются в том, что было. Вообще быль таким молодцам не в укор. Они в свое время дело сделали, известное количество средств затратили на свержение советской власти под флагом демократического и социалистического фигового листка. А теперь нам не обязательно это припоминать. А может быть, если в подробностях выяснить, то окажется, что по распределению функций, на основании письма министра или на основании законоположения за номером таким-то к их ведомству не относилось выяснение этого вопроса.
Все [они] прошли перед вами. Вся их первоначальная деятельность, лишенная хотя бы грана идеи, которую они развили в своих посланиях. Все они себя жертвами считали: «Меня вызывали в правительство отстаивать социальные завоевания революции». Да позвольте, зачем их надо было отстаивать? Ведь советской властью они защищались полностью. А когда пришли эти так называемые возродители и спасители с гайдами, Розановыми, сипайловыми и Семеновыми на основании ваших настойчивых пожеланий, вот когда все эти лица пришли к вам, вы теперь хотите от них отказаться. И вообще изложить все дело так обывательски мирно, будто ничего в сущности не было: не было полуторагодовалого здесь ужаса белых, книгу о котором собираются писать некоторые из ваших сподвижников. Всего этого не было, все это забыто, причины, ради которых это сделано, неизвестны.
Прошли перед глазами революционного трибунала картины сплошных хищений, сплошных убийств, сплошных разрушений. Ради чего все это сделано? Дайте объяснение, дайте какой-нибудь смысл этим неслыханным в мире разрушениям.
Ведь в течение полутора лет при разных, как тут безобидно выражался подсудимый Ларионов, колебаниях фронта, ведь когда все это разрушалось, женщины и дети уничтожались тысячами. Ведь на основании предложения министра земледелия предавались мучительной смерти десятки тысяч выводимых из тюрем.
И не смеет, не должен подсудимый Шумиловский заявить мне: «Я случайно только один снимок видел тех ужасов, которые были в Новониколаевске». Я думаю, он прекрасно знает, что нет ни одного города и городка, откуда бы не выводили на расстрел из всех тюрем.
И если бы подсудимый Ларионов, выглядывая из автомобиля, не смотрел только на мост [через Иртыш], к разрушению которого он не имел никакого отношения, [а] если бы он посмотрел на витрины, [то] он бы видел снимки тех, которые были выведены при вашей эвакуации из Омска из тюрем и которых мы, придя сюда, хоронили через несколько дней, когда гробы тянулись на версту с лишком. Это было [не] только в Омске. Не было ни одного города, где бы это не делалось. И что же? Ничего. Высокие лбы лиц, сидящих здесь, от этого не омрачаются.
Но вот в последнем случае, когда Сипайлов или другой спустили под винт 31 человека, [говорят:] «Ох, только не это. В этом меня не вините. Там, видите ли, были люди из общества, там были их родители — Марков и [П. Я.] Михайлов. Я в этом деле не повинен». А во всех тех зверствах, о которых тут свидетель [Сыромятников], который занимал должность [начальника штаба] у Розанова, рассказывал? У Розанова, которого вы назначили на эту должность, потому что он успел заявить себя хорошим военачальником при подавлении беспорядков в Енисейской губернии. Вот за все эти преступления вы принимаете на себя ответственность? За них вы не возмущаетесь? Или вам страшен только Сипайлов с четвертью водки в руке? Хотя возможность этой четверти водки вы ему создали, открыв монопольки. За все эти жуткие, страшные, неслыханные, не опубликованные до сих пор преступления, какие проходили перед вашими глазами, вы на себя ответственность принимаете? Это не вызывает вашего возмущения? [Или вы говорите:] «Только в этом гнусном деле Сипайлова я не повинен». Путем исключения дозволительно подумать, что в остальном вас это не возмущает. И за те страшные преступления, которые прошли здесь перед глазами всех присутствующих, они, лица, их совершившие, лица, участвовавшие в них, лица, прикосновенные к ним, лица, технически подготовлявшие возможность совершения этих преступлений, — что же они, несут ответственность?
Если вспомнить все то, что прошло перед нашими глазами, и то, что ведь перед нашими глазами прошла лишь тысячная доля того, что делалось в действительности, то невольно из горла рвется вопрос: «Что полагается за такие преступления?». (Значительная часть из публики: «Расстрелять! Расстрелять!»)
Председатель. Тише, товарищи, к порядку.
Гойхбарг. Тише, тише, тише... Уймись, гнев трудового народа! Революционный трибунал не есть орган возмездия. Ибо разве мыслимо возмездие, разве хватило бы у них жизней, чтобы покрыть то, что было ими сделано?! Революционный трибунал не лживый орган их или, во всяком случае, их единомышленников правосудия, о котором они говорили, что нарушение правосудия, имевшее, может быть, место в ночь на 22 декабря [1918 г.], если окажется, что оно соответствует действительности, то дело о нем должно быть направлено в законном порядке. К сожалению, не добавлено, по какому департаменту. Ведь, во всяком случае, с точки зрения обвинителя, представителя законной всероссийской рабоче-крестьянской власти, о которой с таким поздним раскаянием вспомнил, признавая ее, Краснов, ведь с точки зрения обвинителя тут нет никаких министров, а есть шайка преступников, бунтовщически восставших в личных и групповых интересах против власти огромной, подавляющей массы рабочих и крестьян.
У них, конечно, суда не было. Они пытались подражать иностранным так называемым независимым судам. Там в судах стоит древняя богиня Фемида с повязкой на глазах, которая якобы должна быть слепа. А между тем у нее повязка очень часто приподнимается. И если на правый глаз видно, что свой человек, из господствующего класса, то можно опустить повязку и меч правосудия для беспристрастной Фемиды не опустится. А если на левый глаз приподнимается повязка и будет видно, что [это] представитель трудящихся масс, то меч правосудия решительно рубанет.
Везде в этих правосудных странах заграничных, в тех местах, где военный министр Черчилль и другие тайком от своих рабочих масс под флагом Красного креста подсылали к ним на помощь убийц, — вот во всех этих местах только и может существовать такой суд. У них тоже был суд Матковского, который разбирал дела Волкова, Красильникова и Катанаева, где эти Волков, Красильников и Катанаев приезжают вместе с защищавшим их председателем партии народной свободы Жардецким. И этот суд Матковского решил, что преступления нет. У суда Матковского Фемида не стояла, но повязка приподнимающаяся была...
Революционный трибунал, прежде всего, есть орган политической борьбы, есть орган, прежде всего, политически умертвляющий партии, стоящие против власти рабочих и крестьян. Я думаю, что то, что прошло здесь перед революционным трибуналом, политически убило все партии, которые прикрывались какими-то идеями, а на самом деле были чисто хищническими, ничем не прикрывающимися партиями, которые от сипайловых отличались (и то в некоторых случаях только отсутствием в их руках четверти водки), — эти партии убиты. И трудящиеся массы, не только здесь присутствующие, но и во всем мире, узнав о гнусных деяниях, проходивших здесь перед нашими глазами, узнав о том, как великие ученые, ученые, чуть ли не представляющие собой какую-то шестую державу, государственники прикрывали теми или иными словами возможность борьбы с настоящей рабоче-крестьянской властью, они все узнают, что скрывалось за этими попытками обмана. Они все увидят, что ни единого грана идеи у них не было.
И все, кто прикрывались какими-то мыслями, выступая против власти рабочих и крестьян, все они политически уничтожены. Их нет во всем мире.
Но не только политическое уничтожение этих партий есть задача трибунала, но и наказание. С точки зрения советской власти, советской власти рабочих и крестьян под руководством передовых элементов пролетариата, стоящего на точке зрения научного социализма, на точке зрения сознательности этой власти. И ее органам — конечно, не так, как подсудимому Шумиловскому, — чужд всякий дух мести; они не могут быть причастны к этому чувству мести, ибо, как я уже имел случай спросить, чем можно возместить то, что [было] сделано? Чем можно было бы возместить эти миллионы загубленных жизней?
Чувство мести, безусловно, чуждо рабоче-крестьянской власти и ее органам. Но ей не чуждо чувство необходимости обезопасить себя. И основные начала наказания установлены у нас, как установлены и все основные положения уголовного права советской республики. Вот здесь (указывая на два листочка) изложены все основные начала наказания.
Совершение преступного деяния, указанного в обвинительном заключении, установлено. Оно должно быть признано за всеми здесь сидящими без всякого исключения. Но вопрос о наказании есть вопрос другой. Нам тут приходилось слышать, что борьба закончена: «Мы побежденные — вы победители».
Мы здесь слышали, с другой стороны, что остатки ваших организаций, остатки ваших средств и вашей помощи перебрались в другую нацию, к нации капиталистов всех стран, к вашим беженцам, к вашим крупным фигурам, которые бежали, потому что вы им дали средства. Ибо ведь [И. А.] Михайлов, не имей он возможности распоряжаться десятками миллионов [рублей], разве он мог бы бежать? Ведь если бы Гинс не получал 10 миллионов, разве он мог бы бежать? Разве Вологодский, не имея средств, мог бы бежать? Все эти лица сейчас с открытым челом, перебравшись за границу, продолжают отстаивать идею единой России, которую вы тут так неудачно закончили. Они получили средства от вас. Они сохранили связь с вами, и связь с разными лицами у некоторых, несомненно, имеется. И неизвестно, сейчас средства, тем или иным способом припрятанные, не дадут ли им возможность скрыться от изоляции и потом, правда, не быть страшными советской власти как таковой, но завирушку какую-нибудь, в результате которой тысячи трудящихся погибнут, они могут сделать.
И революционный трибунал должен учесть основные начала наших наказаний: что преступника, прежде всего, пытаются приспособить к существующему общественному порядку, если известно, что при помощи тех или иных принудительных работ, при помощи перевоспитания этими принудительными работами и при помощи принудительного отучения его от замашек, которые они сохраняют и на скамье подсудимых, это возможно. Это первое.
Второе — по отношению к целому ряду лиц выясняется, что их приспособить к общественному порядку, не изолируя, трудно, ибо они обладают некоторыми способностями, они обладают способностью вступать в сношения. Они неожиданно могут появиться в местах, где есть некоторые колебания фронта, вообще какое-нибудь колебание. Они, там появившись, могут временно принести большой ущерб. И вот для таких лиц изоляция необходима.
Пойдем еще дальше. Революционному трибуналу советской республики чуждо всякое чувство мести. Но интересы рабочих и крестьян он защищать обязан. И если существует основательное предположение, что изоляция открывает возможность к бегству и к таким действиям, в результате которых погибнет хотя бы один труженик, то революционный трибунал, охраняющий жизни тружеников, должен предотвратить такую возможность.
Из обстоятельств дела выясняется, что некоторые сидящие на этой скамье сохранили до самого последнего времени неразрывные связи с организациями, ведущими и поныне преступную борьбу против рабочих и крестьянских масс, и возможность использования этих связей имеется. Этим лицам должна быть преграждена возможность вызвать смерть хотя бы одного рабочего и крестьянина.
Что же касается других, и в частности тех, которые, несомненно, не сохранили связи, которые в свое время ушли [из правительства] по тем или иным хорошим или даже плохим побуждениям, которые, может быть, производят неблагоприятное, а иногда — я удерживаюсь от более резкого слова — [и] иное впечатление, [но] раз они не грозят опасностью жизни рабочих и крестьян, по отношению к ним изоляция необходима.
И возможно, что здесь имеются некоторые, действительно только случайно забредшие в это преступное сообщество. В частности, я должен сказать — я других фамилий не называю...
Но, в частности, относительно двух лиц указываю, что, пожалуй, по отношению к ним приспособление к существующему общественному порядку мыслимо, а посему и возможно. Это подсудимый Карликов, действительно попавшийся как кур в эти грязные щи. И второй, может быть, в силу тех обстоятельств, что этот подсудимый содействовал в деле свержения этой преступной шайки с оружием в руках, я имею в виду подсудимого Третьяка, его тоже, может быть, можно приспособить к существующему общественному порядку...




Процесс над колчаковскими министрами. Часть XII. Речь обвинителя (начало)

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

Гойхбарг. …Я предлагаю вам, товарищи члены революционного трибунала, вместе со мною отшвырнуть в сторону те огромные бутыли розовой воды, которыми пытались в так называемых объяснениях подсудимые закрыть от ваших глаз ту кровь, те преступления, которые проходили перед вашими глазами...
Когда я слышал заявления подсудимого Шумиловского о том, он всегда придерживался чувства красоты и высокой человечности, когда он ссылался на поэтов, мне невольно должно было вспомниться, что такое сочетание чувств красоты и высокой человечности [у него уживается] с теми действиями, за которые Шумиловский выражал благодарность розановским войскам, всем частям гарнизона, которые здесь, в Омске, совершили те действия 22 декабря [1918 г.], проходившие перед вашими глазами.
Я тогда не мог не вспомнить, что такое сочетание уже писатель русский [И. С.] Тургенев охарактеризовал в свое время [словами]: «Сидит эдакий помещик-крепостник, любитель „красоты и высокой человечности, угощает своего приятеля на балкончике вечером чайком, ведет беседу о красоте и высокой человечности. И в это же время в нежном воздухе тихого вечера на балкончик из конюшни доносится чики-чики-чик, чики-чики-чик. Это засекают конюха на конюшне у крепостника».

[Читать далее]Это вполне возможное сочетание у культурных любителей красоты и высокой человечности. А [когда] заканчивавший свое объяснение перед вами поздний потомок этих любителей красоты и высокой человечности, выродившихся в бездушное машинное выражение всевозможных убийств по первому департаменту в форме бюрократического, строго установившегося правового порядка, подсудимый Малиновский, который, когда я ему предъявил действия бывших его сотоварищей Матковского, Рубцова и других лиц, проходивших здесь, действия Розанова, который каждого десятого расстреливал по образцу, выработанному культурными людьми в Москве, заявил, что в этих случаях вопрос вносился «в Правительствующий сенат по первому департаменту», я понял, что помещики-крепостники с чувством красоты и высокой человечности все-таки еще не дошли до того страшного машинного ужаса, который прошел перед вами в форме бесконечного убийства людей, сопровождаемого запросами «в Правительствующий сенат по первому департаменту».
Я предлагаю все эти рассуждения, всю эту розовую водичку отшвырнуть и вернуться к тому, что прошло перед вашими глазами. И в этом отношении речь обвинителя, пожалуй, не будет продолжительной. В этой речи почти нет надобности. Она произносилась раньше, в течение семи дней с перерывом на один день. Говорили факты, акты и документы. Говорили страшным языком. Говорили лучше, громче и точнее, чем это могла бы выразить какая-нибудь обвинительная речь.
Перед вашими глазами развернулась длинная лента. Гораздо более длинная, чем та страшная лента поездов, которые угнал от голодных рабочих и крестьян России на восток подсудимый Ларионов. Перед вами такой длинной лентой развернулась цепь самых кошмарных преступлений: измен, предательства, хищения, воровства, мелкого, крупного и крупнейшего, убийств, истязаний, уничтожения целых поселений, безжалостного отношения к трудовым массам. Обвинение не представляло со своей стороны доказательств в этом отношении. Обвинение по техническим условиям не могло вызвать вам сюда сотни тысяч свидетелей, пострадавших от этих действий. Обвинение не могло положить на стол [в качестве] вещественных доказательств сотни тысяч трупов, которые являлись результатом этой «мирной» деятельности лиц, сидящих на скамье подсудимых. Обвинение не могло вам сюда представить те сотни тысяч поротых людей, которые перед вашими глазами проходили здесь в виде фактов и документов, явившихся в результате существования [в Приволжье,] на Урале и в Сибири — к счастью, кратковременного существования — правительства того адмирала Колчака, который по признанию подсудимого Шумиловского был благородным человеком, искренним, честным и ни к чему плохому не способным.
Обвинение заставило говорить самих подсудимых, их свидетелей, их сторонников, их недавних единомышленников. И получившаяся картина, развернувшаяся перед вами картина таившихся от окружающих преступлений оказалась такой потрясающей ум человеческий, что один из подсудимых (и ранее, по-видимому, скорбный умом), Писарев, повредился еще более в уме. И ему стало представляться, что в его камере имеется радио, по которому ревком узнает мысли подсудимых. Действительно, мысли черные, страшные, которые не оставались только мыслями, но которые осуществлялись и продолжают осуществляться теми, кому при их помощи удалось ускользнуть от суда, с которыми они сохранили еще связь и по сей час.
Что же могло послужить причиной существования таких тяжелых, таких неслыханных, таких беспримерных, по крайней мере не раскрытых до сих пор никем в другом месте преступлений? Даже в скромных рамках этого судебного процесса, который по необходимости должен был ограничиться только тем, что творилось на предгорьях Урала, у реки Волги и на равнинах Сибири, даже в рамках этого скромного процесса, где не приходится выяснять того, что делалось на юге России, что делалось под Питером, что делалось на Севере этими бунтовщическими шайками, которые получили от здесь сидящих, как это выяснилось перед революционным трибуналом, огромные суммы, которым оказывалась поддержка личная и денежная и иная со стороны той бунтовщической шайки, которая называла себя Российским правительством, — даже в самых скромных рамках этого процесса можно было без труда выяснить следующие обстоятельства.
В конце [19]17 года трудящиеся массы России, рабочие и беднейшие крестьяне под руководством наиболее передовых слоев пролетариата решили, что они не желают больше принимать участия в той мировой бойне, которая велась каждым из правительств, участвовавших в этой бойне с целью захвата и насилия. И они решили еще больше, [а именно:] что они желают уничтожить, по крайней мере в своей стране, возможность насильнической и хищнической воины. А так как эта война диктовалась интересами гнусными, интересами капиталистов, банкиров и помещиков, то трудящиеся массы России для того, чтобы обеспечить себя, обезопасить 95% всего населения России от всевозможных потрясений и ужасов мировой бойни, по крайней мере для себя, решили вырвать почву из-под ног на первое время у своих помещиков, капиталистов и банкиров. Но тогда, тогда кучки капиталистов, банкиров, помещиков России и главная защитница их интересов — партия народной свободы решили, сознавая себя, по выражению подсудимого Червен-Водали, частью того же отечества, встать на платформу, враждебную власти рабочих и крестьян, на платформу, враждебную советской власти.
Что же? Первое время это стояние на платформе было довольно невинным, культурным стремлением. На этой платформе тогда не находилось ни ружей, ни пулеметов, ни пушек, ни бронепоездов, ни танков, которые они потом стали получать от заграничных империалистов, т. е. от членов своей же нации, т. е. от членов той же части нации, того же отечества, которое разделяло их хищнические интересы и которое помогало им по этим причинам, спасая и себя этими пушками. У них тогда на платформе еще не стояли ни иностранные генералы жанены и сыровые, ни генералы гайды, которые по образцу, указанному культурными людьми из Москвы, отдавали приказы расстреливать каждого десятого; ни генералы Розановы, которые отдавали приказания уничтожать целые села; ни Волковы, Катанаевы, Красильниковы, которые являлись с председателем комитета партии народной свободы к другим деятелям, как Матковский, чтобы он оправдал их в их патриотической деятельности, являвшейся выражением их «любви к родине»; ни Анненков с его молодцами, которые имели знак черепа и перекрещенных костей и «вагоны смерти»; ни скипетровы и сипайловы, которые с четвертью водки в одной руке и стаканом в другой похвалялись, как они три тысячи человек отправили собственноручно в сопки.
Ничего этого не было. Они стояли довольно невинно, в первобытном невинном виде. И чтобы прикрыть свою наготу, они на первое время выпятили вперед социалистический и демократический фиговый листок, предмет довольно небольшой, получивший свое, в силу счастливой игры природы, выражение в профигурировавшем перед вами свидетеле Дербере, который был назначен на тайном заседании первым премьер-министром на предмет свержения советской власти. Этот социалистический и демократический фиговый листок им был нужен, пока не было вооружения и пока не было тех военных людей, которых я имел случай в порядке постепенности и приличности здесь перечислить. И всякий раз, когда у них оказывалась заминка в вооруженных силах, потребность в чешских или иных генералах, опять возникала необходимость прикрываться перед кем-нибудь того или другого размера демократическим фиговым листком.
В первое время этот социалистический и демократический фиговый листок играл решающую роль. Так называемые социалистические правительства, правительства эсеров и меньшевиков, которые они выдвигали на первый план, они первое время прошли под флагом восстановления демократии, под флагом любви к своей родине, которую власть рабочих и крестьян, как они говорили, уничтожает, разрушает. Именно эти промежуточные партии казались первое [время] решающими. По наружности имело вид, будто они принимают к себе на службу целый ряд лиц, которые здесь фигурировали перед вами в качестве членов Административного совета [Временного Сибирского правительства].
В действительности же оказывается, что не они (меньшевики и эсеры. — В. Ш.) их (членов Административного совета. — В. Ш.) на службу принимали, а они им службу служили, ограждали их интересы. Они проложили первые тропинки, первые дорожки, по которым потом раскинулись и в конце концов с четвертью водки в одной руке и [со] стаканом в другой шли военные силы атаманщины, уже ничем не стеснявшиеся и ни в каких прикрытиях не нуждавшиеся. Они проложили первые тропинки, они издали первые законы, уничтожавшие все, что успели трудящиеся массы, завоевав [государственную власть], закрепить в своих постановлениях.
Они это первым долгом уничтожили. Уничтожив [советские] декреты, осуществили этим возможность появления для колчаков и сипайловых, их преемников. Все приятели Скипетрова и Сипайлова, все они были приняты по личной рекомендации эсеров. Все они попали в деловой аппарат, обладая громадными связями с промышленным миром, железнодорожным миром и [с] другими предприятиями. Всех их принимали к себе.
Через некоторое время, когда удалось им сгруппировать в одну кучу анненковых, сипайловых и т. д., когда удалось путем призыва иностранных войск, которым они платили жалованье из средств, ими захваченных при помощи приятелей своих — Волковых и других, тогда они почувствовали, что им нет необходимости в таком ярко выраженном демократическом листке, как Дербер и его министры, перед вами здесь прошедшие. Не считаясь с юридическими или правовыми нормами, не считаясь с подлогами в [актах и] протоколах учреждений и организаций, которые они называли то Административным советом, то Советом министров, они постепенно сбрасывали этот фиговый листок и появлялись, подобно Мефистофелю в Вальпургиевую ночь, во всей своей безобразной наготе.
Перед вами прошла целая цепь таких заявлений. По предписанию из Владивостока, по предписанию Вологодского все это подготовлялось лицами, которые здесь сидят. Все [они] принимали активное участие в проведении этих дел. А их единогласно избранный председатель [Михайлов] играет самую активную роль. Он получает указания за несколько часов до этих подлогов. Вологодский ведет важные дипломатические переговоры: необходимо восстановить Восточный фронт, ибо Западному фронту врагов русского государства, так называемых союзников, может угрожать опасность. И если они этого не сделают, может быть, этот демократический фиговый листок зашуршит, заколеблется. А раз нужно поддерживать этот фронт, поэтому нужно тем или другим способом сплавить неугодных лиц.
И поэтому этим лицам предъявляется подписка в 24 часа выехать. Но мы уже знаем, что означает подписка о выезде в другое место. Они в этом прогрессировали: сначала им нужен был подлог; в следующий раз, когда нужно было уничтожить так называемую [Уфимскую] Директорию, оказалось возможным двух эсеров сплавить, а одного подозрительного эсера, почетного гражданина Сибири Вологодского оставить. Эти эсеры получают от своего друга Старынкевича указание о необходимости выехать за границу.
И когда [колчаковское] «правительство» потом опубликовывает [информацию] о добровольном выезде Авксентьева и Зензинова, те не удержались и по переезде китайской границы напечатали объяснение действительных обстоятельств дела. Но в дальнейшем, когда фигурировал Сипайлов, от которого они так старательно отмежевываются, но из приятельских объятий которого им не удастся отмежеваться, подписка о выезде за границу палочками и пальцами 31 человека, в том числе П. Михайлова и Маркова, спущенных в Ангару, также предъявляется. Тут такая картина и прошла перед вами, картина постепенного сбрасывания фигового листка. Под конец, когда он оказывается совсем неудобным, он оказывается сброшенным под винт парохода бесшумно, неслышно, ибо пароход в это время прорезает толстый слой льда.
Они для этой-то «демократической» цели свой переворот и совершили. Они хотели отстоять власть кучки [лиц]. И [сейчас] они заявляют, что попали в скверную историю. Как мне пришлось по отношению к одному из подсудимых слышать от его близких, [он] «попался как кур во щи».
Если позволите припомнить, как они объяснили свое попадание в правительство, тогда вы увидите, что активные политические деятели, организовывавшие вместе со своими единомышленниками заговоры, взрывы, восстания, дают до того пошлые объяснения, которых и представить нельзя было. Такая фигура, [например,] как председатель Червен-Водали, активный деятель и организатор «Национального центра»... Он объясняет, что ввиду затруднительного продовольственного положения в Москве я поехал в Киев на поправку, там попал на совещание к Деникину, потом попадает в Омск, потом ведет переговоры о призыве японцев, семеновцев и т. д., потом попадает председателем Совета министров.
Все они прошли перед вами. Были такие, которые «случайно» попали в Сибирь, которые «не были политическими деятелями», которые были «командированы» какими-нибудь советскими учреждениями. Почти все они под тем или иным предлогом, которые они здесь пытались опровергнуть, на средства трудящихся масс советской России пробирались — хотя им это слово не нравится — через фронт и, пользуясь русским гостеприимством, состоя на службе советской власти в незначительной или более или менее значительной роли, попадали через некоторое время в [колчаковские] министры.
Послушайте их объяснения: здесь случайные люди; зашел в министерство и вышел; я был только два раза, подписал. А все остальное время? Разрешите мне сказать. Здесь они неоднократно пытались указать, что они техники, специалисты, [что] каждый в своей области занимались своим делом.
Защита — с юридическим образованием, работавшая в царских судах, и в судах Керенского, и в судах Колчака. И среди подсудимых есть тоже много лиц с юридическим образованием. Некоторые из них были на судейских должностях. Все остальные тоже достаточно развиты, чтобы понимать, что такое соучастие, что такое шайка. Всякая сложная шайка, они это понимают, требует разделения труда. И только если каждый из числа шайки выполняет в отдельности свое небольшое дело, то в результате получается деятельность шайки.
Ведь вот, если для пояснения, кому это неясно, представим себе такой случай. Имеется атаман шайки грабителей, который создает основные планы. Имеются приближенные советники, которые дают ему указания. Имеются технические исполнители, которые с кистенем или чем-нибудь другим на большой дороге на основании указаний, данных этими лицами, выполняют этот план. Имеется «снабженческий» орган, который увозит награбленное. Имеются лица, на стороне наводящие справки о путешественниках, которые должны попасться в руки членов этой шайки. И, наконец, так как, по-видимому, шайке такой приходится быть в лесу, то имеется и по «хозяйственной части» кашевар, который обслуживает их нужды и потребности.
И если иногда кашевар со стеснением сердечным и с душевной болью или же лица, которые наводят справки о путешественниках, тоже с таким чувством вспомнят их общие разговоры за трапезой, как они в том или другом случае вели себя, то на следующий день это не помешает кашевару накормить их для подкрепления их сил и для продолжения их деятельности. А людям, наводящим справки, это не помешает с точностью давать справки, какие им нужны.
И если бы в колчаковском суде дело о такой шайке попало в руки судейского, [ныне] подсудимого Морозова или работавшего по первому департаменту подсудимому Малиновскому, то, я думаю, ни малейшего сомнения нет, что они их сочли бы шайкой и всех их признали участниками соответственных преступлений. Поэтому мне не придется подробно, а может быть, и совсем не придется останавливаться на отдельных шагах или шажках того или иного участника этой шайки.
Правда, может быть, некоторая, та или иная черта особо будет отмечена. Но все вместе снимались [на фото]. Все действовали вместе. Все с добродушным видом, покуривая папироски, стояли друг перед другом и с теми лицами, которые выносили самые страшные решения. И им теперь нечего говорить: «Я случайно зашел в это место. Подписал раз за какие-то 18 номеров смертную казнь, не зная за что. Разве меня можно считать членом, участником [шайки]? Разве можно на меня возлагать ответственность за всю деятельность этой шайки?»
И вдобавок совсем не случайность даже и разделение труда. Совершенно неожиданно менялись роли: специалист по железным дорогам Ларионов получает правомочие от так называемого Совета министров вести переговоры о передаче власти. Человек, не рожденный для политики, которому, по словам поэта, «битвы мешали быть поэтом, а песни мешают быть бойцом» (хотя другому бойцу — Жуковскому — битва не мешала быть поэтом), эти лица совершенно неожиданно получают поручение составить декларации для правительства тогда, когда чехи требуют фигового листка и когда на всякий случай запасенный остаток фигового листка — бывший социал-демократ Шумиловский — за эту роль берется и на эту роль годится. Не может быть у них речи о том, что они являлись, как говорили здесь, например, относительно областников не только Новомбергский, но и Молодых, рассеченными членами. [На самом деле они] все вместе составляли преступную шайку, восставшую против власти рабочих и крестьян. И все они несут ответственность за ту всю деятельность, какая получилась в результате их незаконного и мятежного существования.
События дальше как развивались? Мы видели, что они выбрасывали постепенно фиговые листки, так называемые демократические и социалистические. Вот они дошли до 18 ноября [1918 г.], когда, никому из них почти не известный, по их словам, появился на горизонте «честный и бескорыстный», по словам подсудимого Шумиловского, даже после того как раскрылись здесь все ужасы, вице-адмирал Колчак.
Несмотря на то, что им теперь стало известно, что он считал единственной целью своей жизни не какую-то там демократию… считал единственно необходимым для себя участие в истребительной бойне, которая должна дать хищнические завоевательные результаты; который произнес ужасающую ум человеческий фразу: «Первый день войны был самым лучшим днем моей жизни»; который нарушил даже то, что принято в их кругах… который сам с бесстыдной откровенностью перед своим недавним сотрудником по Государственному экономическому совещанию Алексеевским признавался, что он надул свое правительство, которому он присягал, обманул его, принял на себя задание от американского правительства, потом поступил на службу к английскому правительству, потом побывал в японских кругах, потом пытался общее дело защитить с простым грабителем Семеновым, который знал Калмыкова как своего подчиненного, у которого здесь [имелись] приближенные Волков, Красильников и Катанаев, являвшиеся, как я уже указывал, с председателем [Омского комитета] партии народной свободы Жардецким на суд Матковского; вот этот вице-адмирал является, никому не известный, и эти птенцы невинные, политикой не занимавшиеся, они голосуют за Колчака и провозглашают его Верховным правителем в целях спасения Родины и сохранения демократии и, может быть, даже [для] сохранения социальных завоеваний революции, о которых тут говорил по старой памяти подсудимый Шумиловский.
И даже после того, как здесь раскрылось, что по записке этого «бескорыстного и благородного» человека явились в тюрьму для того, чтобы взять и расстрелять Кириенко и Девятова, [то есть] тех, кто лично интересовал Колчака, так как Девятов заявил: «За ваш переворот я иду на вас войной»; взять сверх того и Попова, на которого так добродушно ссылались потом здесь подсудимые, в том числе и выбиравшие Колчака, признавая, что К. А. Попов может беспристрастно удостоверить такие-то и такие-то обстоятельства; что по его записке явились его приближенные офицер Черченко, офицер конвоя его величества — извиняюсь, Колчака — и искали там больных сыпным тифом Попова и Миткевича, чтобы их спустить в клоаку; но только потому, что технических условий подходящих не оказалось, что раковина была узкая, не совершивших этого своего подвига по поручению и во исполнение обязательного поручения уничтожить их со стороны так называемого Верховного правителя Колчака, который потом всех их за это дело, по их собственному признанию, скрыл в «чуждом» ему отряде атамана Анненкова; даже после [всего] этого хватает открытого чела у некоторых подсудимых говорить: «А все-таки был благородный человек. И если подумать, то еще неизвестно, может быть, опять голосовал бы за него».
Дальше начинается осуществление всех тех «великих идей», ради которых они привели к пролитию крови сотен тысяч русских рабочих и крестьян, к уничтожению целых поселений, к разрушениям таким, над восстановлением которых приходится с невероятным напряжением сил работать. Вот тогда они начинают осуществлять свои «высокие идеи», которые, как вы видели, не содержали ни грана идеи.
Перед вами прошла картина хищничества самого беззастенчивого и возмутительного, хищничества крупного и невиданного, по крайней мере на судебных заседаниях во всем мире до сих пор. Прошла перед вашими глазами картина обманов и подлогов, злоупотреблений, нарушений даже их так называемых постановлений, от которых волосы дыбом встали здесь у присутствующих, и за какие нарушения, несмотря на некоторые попытки уподобиться так называемому правительству и по первому или по другому департаменту провести то или иное замечание, все эти лица, оказывается, буквально ни разу ни нравственного, ни какого-либо другого наказания не несут, а только награды получают, только благодарность впоследствии получают. И [за] дела относительно самого простого воровства, в котором никакого сомнения нет, защитники которого прямо и открыто заявляют: «Такие-то миллионные хищения совершили такие-то лица», — наказания быть не могло. Ибо они связаны один с другим неразрывными узами. Ибо эти лица их поддержали. Их душою являются все эти деятели военно-промышленных комитетов, разных предприятий и т. д. Ведь для сохранения этого хищничества на основе сохранения частной собственности, ведь ради этого они подняли мятеж против власти рабочих и крестьян, выпятив вперед социалистический фиговый листок. Они, конечно, не могли ничего против этого поделать, ибо рука руку моет, а как раскрылось здесь на суде, и собственная их рука в таком омовении неоднократно нуждалась.
Дальше, чем труднее становилось их положение, как они выражаются, иными словами, чем безнадежнее становилась возможность сохранить так называемую власть этой кучки насильников, не преследующих ни одного грана идеи, а желающих сохранить возможность жить сладко и пользоваться всем незначительной кучке [лиц] при ужасных мучениях всех трудовых масс, вот для осуществления только этой цели они начинают прибегать к приемам таким, какие, конечно, самодержавцу, свергнутому в 1917 году, и не снились. Если обратиться к отдаленной истории, то, может быть, нашествия ханов Мамая и Батыя произвели большие опустошения в России. Но тогда было меньше что уничтожать. А нашествие Колчака привело, конечно, к гораздо более ужасным опустошениям. И все это перед вашими глазами проходило.
Само собой разумеется, чем меньше оставалось вооруженной почвы под их ногами, чем меньше [они] имели возможности обманывать некоторые части трудовых масс, тем меньше возможности оставалось путем прикрытия флагом Красного креста требовать от иностранных насильнических правительств вооруженной поддержки, потому что там рабочие массы, [постепенно] раскрывающие глаза, начинали относиться с отвращением и ужасом к этой форме помощи одной из двух борющихся частей «одной и той же нации». После этого [им] приходится идти по двум путям: с одной стороны, составляют декларацию относительно общественности — это на левую руку, а на правую руку — Семеновы, сипайловы, скипетровы и другие, пожалуйте к нам на поддержку. И эта поддержка им оказывалась по их просьбе, что тут с несомненностью было установлено в этом процессе.
Нет, кажется, ни одного иностранного хищнического правительства, силы которого они не призвали бы против своего трудового народа, который они, как некоторые здесь заявляли, любили от всей души, со всей горячностью, на которую способна искренняя душа русского человека, скажем, Червен-Водали. Нет ни одного такого правительства, даже того, по поводу которого они на весь мир при содействии подсудимого Клафтона посылали лживые сообщения, правительства германского, что большевики продали ему Россию. Они говорили, что они якобы против недопустимого, неслыханного, унизительного для родины Брестского мира, который русские рабочие и крестьяне вынуждены были заключить, не скрывая, что это грабительский, вынужденный мир, и ясным, открытым языком, прозвучавшим на весь мир, заявив, что они для спасения трудовых масс, для выхода из истребительной бойни вынуждены были принять этот Брестский мир.
Они же сами продались и подчинились иностранным правительствам всего мира, звали их для того, чтобы сохранить себе хоть кусочек, хоть остатки прежнего хорошего житья капиталистов, банкиров и помещиков. И нет ни одного иностранного правительства, которому бы они не давали мзду. Они были против Брестского мира, который возлагал на трудящиеся массы России обязанность отправлять в Германию, быть может, бесполезное тогда золото. А сами они отдали, как было оглашено, 240 миллионов — сумму несколько большую — на приобретение пушек или пулеметов Кольта, на обеспечение своих соучастников, на организацию банков, которые могли бы потом содействовать сохранению и созданию центра [борьбы] против власти рабочих и крестьян. Они все это продали.
Мало того, тут величайший геолог Преображенский заявил, что в результате его работ, разумеется не без участия десятков тысяч рабочих, в течение 10 лет получится 30 000 пудов золота. Но они стремились не только 10 000 пудов [золота] передать, но и передать остальные 20 000 пудов, как достояние всероссийское, всем союзникам. Они будто бы не знали, что русские рабочие и крестьяне в ноябре [19]18 г., когда благодаря их существованию, несмотря на ожесточенные, на зверские нападения на них со стороны предпринимателей всего мира и этих лиц, русские трудовые массы, находясь в тяжелом положении, тем не менее свою форму рабоче-крестьянской власти сохранили, и тем самым силы немецкого империализма были разбиты и уничтожены.
Они как будто не знали, что в ноябре 1918 года, как только разразилась первая революция в Германии, высший орган рабоче-крестьянской России Всероссийский центральный исполнительный комитет заявил, что он аннулирует Брестский договор и уничтожает все те мелочи и детали, в разработке которых для удовлетворения интересов отдельных германских капиталистов принимал участие в комиссии по урегулированию вопроса о Брестском мире и Червен-Водали в Москве. Они будто бы этого не знали.
После этого в бумагах, которые Преображенский назвал нелепыми бумажками, главным образом бумажку насчет эмира Бухарского, разве не звучала эта ложь о том, что большевики продали немцам всю Россию, и потому должны идти все [россияне] на них. Об этом писали лица, призывавшие каждый день к празднованию молебном дня годовщины власти Колчака, молебном православным. Они писали, что большевики нарушают Коран и посягают на идею единого Бога. И потом они в этих обществах Крестовых дружин, от которых так сейчас отрекается Новомбергский, на заседаниях в присутствии всего омского священства заявляли: «Бог един». А посему дружины [Святого] креста, дружины зеленого знамени и голубого полумесяца, все они должны идти вместе с ними на Москву, защищать Кремль, отбивать храмы и святыни при участии магометан, которые, кажется, до сих пор стремились не к освобождению Гроба Господня и не к Москве, а, скорее, к Мекке.
Это их «идейная деятельность». И эту их вздорную ложь, им самим известную, [они] недопустимым способом распространяли среди всего мира, не щадя средств, конечно, не им принадлежащих.


Процесс над колчаковскими министрами. Часть V

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАСЕДАНИЕ ВТОРОЕ
Защитник [Айзин]. Скажите, пожалуйста, гражданин Патушинский, был ли проведен закон о прифронтовых военно-полевых судах?
Патушинский. Закон о прифронтовых военно-полевых судах был первоначально проведен в редакции военным министерством...
Этот закон… издан был только для прифронтовой полосы, где не было никаких других судебных учреждений... Впоследствии этим законом стали слишком широко пользоваться и передавали на рассмотрение военно-полевых судов дела гражданские преимущественно и в таких местностях, которые никоим образом нельзя было подвести под понятие прифронтовой полосы. И уже в последнее время бороться с этим злом мне пришлось в качестве защитника...
Айзин. Обвиняемый Морозов обвиняется в том, что он участвовал в издании постановления о праве изъятия из гражданской подсудности целого ряда дел...

[Читать далее]Айзин. Скажите, пожалуйста, гражданин Патушинский, когда же начала проявлять себя атаманщина и в каких действиях?
Патушинский. В незаконных арестах, в самочинных действиях разных контрразведок...
…когда Вы вчера меня спросили, в чем причина того, что [Временное] Сибирское правительство, небольшевистское [по своему составу], сразу стало таким ненавистным для реакционных элементов и для торгово- промышленных кругов, я не успел Вам ответить. Но, несомненно, причина этого в том, что мы, хотя и безуспешно, пытались бороться с атаманщиной. Мы не шли по пути репрессий, мы не хотели смертной казни. И нам пришлось уйти, причем многие из нас погибли, как это Вам известно.
Гойхбарг. В этом постановлении сказано, что военно-полевому суду могут быть предаваемы лица, которые совершили такие-то и такие-то преступления. Как Вы полагаете, прокурор, которому попадает дело, скрывает его от военного суда, если дело подлежит передаче военному суду?
Впоследствии, в разъяснение этого текста, было издано примечание, что предоставляется право военному трибуналу от прокурора до передачи суду дела требовать дело для ознакомления. Как на это можно смотреть?
Патушинский. Это — поощрение атаманщине, вторжение в компетенцию суда, то, чего от нас требовали и с чем мы боролись.
Гойхбарг. Может быть, это было необходимо? Может быть, прокуроры были такого сорта, что они укрывали обвиняемых от военно-полевых судов?
Патушинский. Нет, прокуроров этого времени, а также последующего можно было обвинить как раз в обратном, а не в этом.
Гойхбарг. Как же Вы можете объяснить, что передавались военным властям до суда дела вплоть до грабежей, краж и т.п.? Чем Вы можете это объяснить?
Патушинский. Диктатурой военных кругов...
Я думаю, что это имело целью развязать руки военным властям...
Гойхбарг. Подсудимый Морозов, скажите, пожалуйста, [полковник] Волков, который подозревался в организации убийства Новоселова, был арестован?
Морозов. Был арестован по приказанию ген[ерала] Иванова-Ринова... Когда убийство Новоселова произошло, мною было сейчас же назначено следствие... Затем Совет министров постановил назначить чрезвычайную верховную следственную комиссию... Пока эта комиссия формировалась, следствие почти было закончено. Выяснены были обстоятельства дела, фамилии убийц и приняты были все меры, чтобы арестовать Мефодьева и Семенченко. Но, к нашему несчастью, этих офицеров в городе Омск уже не оказалось. Мое впечатление, что эти офицеры были скрыты, [поэтому] получить их не удалось...
Гойхбарг. Вы не знаете, что через 8 дней Волков был освобожден Ивановым-Риновым?
Морозов. Я слышал...
Обвинитель Гойхбарг. …не считали ли Вы, что убийство Новоселова являлось неизбежным завершением той борьбы, которая велась партией социалистов-революционеров?
Новомбергский. Мне казалось, что все это должно кончиться не только убийством Новоселова, а убийством еще целого ряда лиц, если действительно Сибирская областная дума не признает сама со своей стороны невозможность в данный момент вести борьбу. Ибо та самая атаманщина, о которой говорил свидетель Патушинский, в то время была единственной фактической силой, которая, по моему глубокому убеждению, держала в руках все [Временное] Сибирское правительство...
…сибиряки-областники не были монархистами, а вся атаманщина вела к восстановлению старого строя...
...если была прекращена деятельность [Сибирской] областной думы, это тоже хорошее дело. Для того времени, когда большевики не дозволили прекратить революцию, это было хорошо для Сибири, которая устала от предшествовавших событий, которая выдержала целый ряд войн: китайское движение, японскую войну, Великую европейскую войну. Это было нехорошо — она была до чрезвычайности истощена. Когда развилась здесь атаманщина, нужна была какая-то авторитетная власть. Этой власти не было...
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не читали газету «Сибирская жизнь» от 7 сентября 1919 года, в которой говорится, что профессор Новомбергский доброволец?
Новомбергский. Я это читал, но это не соответствует истине...
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не пытались опровержение написать?
Новомбергский. Не пытался, потому что с этой газетой я судился. Я в течение 10 лет был постоянно на ножах с этой газетой. Живя в Томске 12 лет, я никогда не писал в этой газете. И, таким образом, я не могу отвечать за то, что написано в газете, ибо у них там писалось слишком много неосновательного...
Что касается того, что я хотел приобрести здесь жительство, то это совершенно верно: оставаясь профессором Томского университета, я видел опустошенные аудитории и не видел возможности продолжать нормальную работу...
Гойхбарг. А в чисто хроникерских заметках не было ли ничего такого особенного, что бы явилось явной выдумкой на Вас?
Новомбергский. Было...
Я находил и продолжаю находить, что война мировая была империалистическая. И даже та поддержка, которая была оказана отдельным частям разрозненной России различными иностранными державами, — это продолжение той же империалистической войны, ибо наша гражданская междоусобица клонилась к нашему ослаблению, которое в конце концов окончится полнейшим порабощением русского народа иностранцами.
Обвинитель Гойхбарг. Вы сейчас указывали, что поддержка оказывалась иностранными правительствами различным разрозненным частям России. Советскую Россию Вы имели в виду?
Новомбергский. Нет, я имел в виду не советскую Россию, а юг. И мое глубокое убеждение, что продолжающаяся междоусобица тоже ведет нас к полному закабалению иностранцами, т. е. к тому, что нас иностранцы поделят и будут эксплуатировать. Поэтому я говорил, что… нам угрожает потеря нашей экономической и политической самостоятельности. …наша междоусобица есть продолжение империалистической войны.
...епископ Анатолий принес свою икону и [по]просил меня передать ее казакам. Я не взять ее не мог. Оставаясь профессором вне советской России, я этого сделать не мог, потому что, если бы я отказался [ее] принять, то, вероятно, последовали бы какие-нибудь репрессии...
Защитник Айзин. …сколько раз Вы судились с «Сибирской жизнью», когда судились в последний раз и за что?
Новомбергский. Я судился в последний раз с «Сибирской жизнью» перед [Мировой] войной. Судился я всего четыре раза и… изобличал ее редактора в том, что в течение многих лет эта газета торговала общественными интересами, сделала себя пристанищем всяких спекулянтов, шарлатанов...
Защитник Айзин. …редакция газеты «Сибирская жизнь» с 1914 года до 1919 изменилась [ли] в своем составе и как?
Новомбергский. Я думаю, что не изменилась, потому что редактор оставался тот же, секретарь, кажется, остался тот же...
Обвинитель Гойхбарг. Вы к туземным делам какое раньше имели отношение?
Новомбергский. …Начиная с 1897 года, я работал на крайнем севере Тобольской губ[ернии] над изучением вымирания остяков и самоедов...
Обвинитель Гойхбарг. Не говорили ли Вы в одной лекции, которая [была] напечатана в той же «Сибирской жизни», что Вы два года были на Сахалине, видели самых страшных преступников, но таких, как большевики, не видали?
Новомбергский. Я думаю, что это ерунда.
Обвинитель Гойхбарг. Это напечатано, и тоже опровержения не было.
Новомбергский. Этого я не читал.
Обвинитель Гойхбарг. В «Сибирской жизни» от 2 июля 1918 года была напечатана заметка: «Текущий момент — лекция проф. Новомбергского», в которой указывается, что, «разрушив страну, большевики на обломках ее водрузили немцев и мадьяров, разогнали Учредительное собрание и проч. Надо сознаться, что большевики имели и имеют много общего с Германией, с военнопленными, с разными отбросами, уголовными и каторжниками. Это — партия грабителей, подгоняемая убийцами. Я полтора года жил на Сахалине, и таких преступников, как большевики, я не встречал». Вы этого не говорили?
Новомбергский. Я этого не говорил и не писал.

Обвинитель Гойхбарг. Будьте добры сказать, свидетельница Новоселова, у Вас в 1918 году был убит муж?
Новоселова. Да.
Обвинитель Гойхбарг. А Вы знали обстоятельства, при которых муж Ваш был убит?
Новоселова. Я знаю то, что слышала.
Обвинитель Гогссбарг. А Вы знали, что с точностью установлено, что он убит не при попытке бегства, а просто расстрелян?
Новоселова. Да, знаю.
Обвинитель Гойхбарг. Что же, после этого был суд над убийцами?
Новоселова. Нет, не было.
Обвинитель Гойхбарг. А Вам не сказано, какие меры были приняты к тому, чтобы убийца был найден?
Новоселова. Никаких мер. Когда я обратилась к Вологодскому с вопросом, какие меры приняты по отношению к Волкову, он сказал: «Мы бессильны».
Обвинитель Гойхбарг. А не говорил ли Вам Вологодский, что Волков был арестован, но через 8 дней освобожден?
Новоселова. Я это слышала от мирового судьи.
Обвинитель Гойхбарг. А не слышали ли Вы, что Волкова освободил ген[ерал] Иванов-Ринов?
Новоселова. Да, слышала.
Обвинитель Гойхбарг. А не знаете ли Вы, что приблизительно через 8 дней после освобождения Волкова он вместе с Ивановым-Риновым поехал на фронт?
Новоселова. Да, слышала тоже.
Обвинитель Гойхбарг. И слышали также, что когда хотели в следственную комиссию вызвать Волкова для допроса по этому делу, то оказалось, что Волкову нельзя вручить повестку, ибо он вместе с командующим армией 17-го числа, именно в тот день, когда его вызывают в чрезвычайную следственную комиссию, уехал на восток?
Новоселова. Это я узнала от председателя чрезвычайной следственной комиссии.
Обвинитель Гойхбарг. Не припоминаете ли Вы, свидетельница, о том, что те, кто вели Вашего мужа и застрелили, — Семенченко и Мефодьев за два дня [до того] арестовали вместе с Вашим мужем Крутовского и Шатилова?
Новоселова. Да...
Гойхбарг. Значит, оказалось, что оба его убийцы скрылись?
Новоселова. Да.
Гойхбарг. А не говорил ли Вам Горбунов, председатель чрезвычайной] следствен[ной] комиссии, что он вызывал Нарбута и Манежева для допроса, причем [в ответ] было сказано сначала, что им вручена повестка, а через некоторое время поступило другое сообщение, что эти Манежев и Нарбут вместе с командующим армией [Ивановым-Риновым и] Волковым отправились на восток?
Новоселова. Это было мне сообщено потом...
Гойхбарг. Скажите, [свидетельница,] Волков получил повышение?
Новоселова. Он был полковником, а стал генералом, чуть ли не командующим армией.
Гойхбарг. А не помните ли, через некоторое время он вместе с другими [казачьими офицерами], Катанаевым и Красильниковым, арестовал членов [Уфимской] Директории, отвез [их] в помещение отряда в Загородной роще? И затем Старынкевич отвез их на квартиру и приставил к ним стражу?
Новоселова. Да, знаю.

Гойхбарг. Скажите, пожалуйста, подсудимый Морозов, Вы участвовали в Административном совете 14 сентября [1918 г.], когда был принят закон о смертной казни. До этого не существовало права применения смертной казни. А не было ли многочисленных случаев, когда арестованные исчезали?
Морозов. Были. Именно закон о смертной казни и был принят для борьбы с самоуправством.
Гойхбарг. Значит, это было некоторым пластырем против такой отправки людей? А очень часто это бывало?
Морозов. Часто ли, сказать не могу, но, во всяком случае, бывало.
Гойхбарг. А если они содержались на местах, которые были подвластны Вам, тоже это бывало?
Морозов. Нет, единичные случаи бывали, но чтобы часто, я не помню...
Гойхбарг. А Вы в качестве министра юстиции не считали возможным урегулировать это и принять меры [к тому], чтобы у Вас не исчезали лица из тюрьмы?
Морозов. Меры принимались. По тюремной инспекции был отдан приказ, чтобы никаким военным властям без гражданских властей арестованные не выдавались.
Гойхбарг. А Вы уволили хоть одного начальника тюрьмы за [нарушение] это[го приказа]?
Морозов. После этого приказа таких случаев у меня не было, так как вскоре все это дело от меня отошло. Я ведал им только [в] это переходное время.
Гойхбарг. …Подсудимый Шумиловский… Вы были членом с[оциал]-д[емократической] организации?
Шумиловский. Был.
Гойхбарг. До какой поры Вы продолжали оставаться членом с[оциал]-д[емократической] организации?
Шумиловский. До лета 1918 года.
Гойхбарг. ...Когда Вы вступили в правительство?
Шумиловский. Вскоре после этого...
Гойхбарг. Что Вас побудило выйти из организации?
Шумиповский. Меня побудило то соображение, чтобы партия, к которой я раньше принадлежал, не несла ответственность за те мероприятия, которые я буду принимать в качестве члена правительства, и чтобы...
Гойхбарг. Вы в качестве члена правительства собирались принимать меры по охране труда и боялись, что с[оциал]-д[емократическая] партия будет нести ответственность за те меры, которые Вы будете принимать?
Шумиловский. Я должен был в качестве члена правительства принимать меры не только по охране труда, но и другие. Рядом с этим я должен был участвовать в других вопросах и не хотел возлагать ответственность на всю партию...
Гойхбарг. Но все-таки Вы остались по своим убеждениям социалистом?
Шумиловский. По своим убеждениям — да, и стремлениям — да.
Гойхбарг. Основное убеждение социалиста — грозить самыми решительными мерами восставшим рабочим? Это согласуется?
Шумиловский. Нет, не согласуется...
Гойхбарг. Значит, в день, предшествующий аресту Новоселова и Шатилова, Вы не послали угроз рабочим применить самые решительные меры в случае забастовки?
Шумиловский. Самые решительные меры? Не думаю, чтобы я мог послать.
Гойхбарг. А не писали [ли] Вы в контрразведывательное отделение, что правительство не остановится перед принятием самых решительных мер?
Шумиловский. В контрразведывательное отделение — нет. Этого не могло быть.
Гойхбарг. Я прошу огласить телеграмму...
Шумиловский. Эта телеграмма мною была составлена и разослана. Только адрес контрразведки я не знаю. Это, вероятно, [она] уже послана была из министерства. Я отдал распоряжение эту телеграмму составить и отправить. Но я не имел в виду применения тех мер, на которые изволите намекать Вы.
Гойхбарг. А не знаете ли Вы, что через месяц в Омске вспыхнула забастовка железнодорожников, и Красильников рядом с этими мастерскими расстрелял пять железнодорожных рабочих... Они поставили рабочих, за ними солдат, за ними казаков, которые бы стали стрелять, если бы солдаты отказались; за ними чехословаков, на случай, если казаки откажутся, а Красильников сам достреливал. Этого Вам не было известно?
Шумшовский. Это не было известно. И если такие известия доходили, я просил принять решительные меры против насильников. К сожалению, результаты не достигались в силу того, что военное засилье было слишком велико...
Гойхбарг. А Вы не думаете, что принятие самых решительных мер означало такие меры, какие принимал Красильников?
Шумшовский. Этого не могло быть.
Гойхбарг. Вы протестовали против всякого насилия, а были ли протесты против действия Красильникова?
Шумшовский. Этого мне не было известно.
Гойхбарг. Здесь в зале находится рабочий-железнодорожник Ранцев, который может удостоверить относительно расстрела этих рабочих и обстоятельств этих расстрелов...
Защитник. …я просил бы огласить журнал [заседания] Совета министров от 27 мая 1919 года, где заслушан доклад Шумиловского о репрессиях, которые применяются по отношению рабочих, о расстрелах, которые производятся, о расстреле петропавловского комиссара труда, об арестах комиссара труда [Шемелева в Барнауле] и о необходимости принять самые строгие меры против таких насилий...
Гойхбарг. …подсудимый Шумиловский, Вы назначили для расследования этих событий чиновника Шкляева?
Шумшовский. К сожалению, это расследование не дало результатов, на которые я надеялся.
Гойхбарг. А Вы знаете, что Шкляев заявляет, что не только были арестованы комиссары труда, но вместе с 50 сотрудниками по культурно-просветительной части они были арестованы и подвергнуты порке?
Шумшовский. Министерство внутренних дел сообщило мне, со слов командированного чиновника, что расследование было произведено. Но оказалось, что эти меры были приняты по приказанию командующего дивизией или корпусом генерала [В. И.] Волкова.
Гойхбарг. Этого самого Волкова?
Шумшовский. Этого самого Волкова, который отбыл на фронт, и это было в той части войск, которая входила в состав волковской дивизии или корпуса. И когда происходило расследование, этой [воинской] части в Петропавловске не оказалось. Таким образом, найти настоящих виновников, не опросив их, не оказалось возможным.
Гойхбарг. А власть министра труда распространялась только на Петропавловск или и на другие части Сибири, где находилась дивизия Волкова?
Шумиловский. На ту территорию, где находился Волков, эта власть не распространялась. Фактически мы были совершенно безвластны, ибо где начиналось военное положение, которое начиналось на том[, левом] берегу Иртыша, мы были лишены всяких функций государственной власти. Там господствовали военные власти, которые делали что хотели.
Гойхбарг. И при таких обстоятельствах Вы считали себя Советом министров, подписывались министрами и т. д.?
Шумиловский. Да, это служит подтверждением фразы, произнесенной вчера свидетелем Патушинским, что это невероятное испытание для некоторых из членов правительства. То, что мы испытывали, это было глубокой душевной драмой.
Гойхбарг. А не было ли выхода: предоставить военным властям право делать то, что они делают, а не получать двух тысяч [рублей] в месяц?
Шумиловский. Жалование не такое большое, чтобы для этого стоило оставаться.
Гойхбарг. Да, но если Вы вспомните расценку, где машинистка получает 250 р[ублей], а министр труда 2 000 рублей, то Вы считаете это охраной труда? Знаете, сравнительно с 250 р[ублями] это было сносное жалование.
Шумиловский. Я не говорю, что это было жалование, за которое стоит держаться. Это было выполнение чрезвычайно тяжелой повинности, которую я добровольно на себя возложил. Временами хотелось покончить с этим кошмаром, но вставал вопрос: а не будет ли после этого еще более многочисленных жертв, еще хуже?
Гойхбарг. Где, по ту сторону Иртыша или в пределах одного городка?
Шумиловский. Прошу, чтобы мне была дана возможность дать объяснения. Выход был. И когда становилось невыносимо, я падал духом и подавал прошение об отставке. Этих прошений было подано несколько, но неотступные убеждения моих друзей, лиц, которые, может быть, сами анализировали положение...
Зафиксировано было только мое последнее прошение, которое должно иметься в делах Совета министров. Там подробно изложены мотивы, которые делали совершенно невыносимой мою дальнейшую работу.

Обвинитель Гойхбарг. Я прошу трибунал допросить свидетеля Ранцева. …в октябре 1918 года здесь, в мастерских на железной дороге, была объявлена забастовка рабочих?
Ранцев. Была.
Обвинитель Гойхбарг. Что после этой забастовки было сделано по отношению некоторых рабочих?
Ранцев. Пять человек было расстреляно.
Обвинитель Гойхбарг. Они какое-нибудь особое участие принимали в забастовке?
Ранцев. Этого я сказать не могу. Я их даже не знаю...
Обвинитель Гойхбарг. А кто распоряжался расстрелами?
Ранцев. Я не знал, что это за человек. Но говорили, что Красильников. …там было много народу, он вышел и говорил: «Вы слышите, как ваших товарищей расстреливают. Это будет и вам также, если будете продолжать забастовку».
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не слышали, Красильникова за это судили?
Ранцев. Не слышал...
Обвинитель Гойхбарг. …разрешите мне задать вопрос подсудимому Шумиловскому...
Скажите, пожалуйста, подсудимый Шумиловский, в сентябре [1918 г.] была оглашена телеграмма Глосса, что арестованных членов [Сибирской] областной думы, несмотря на приказ Аргунова, уполномоченного так называемого [Временного] Всероссийского правительства, т. е. [Уфимской] Директории, не освобождают, так как на месте заявляют, что приказ отдан Вр[еменным] Сибирским правительством и должен быть отменен Временным же Сибирским правительством…
А не знаете ли, что другие члены Национального совета — [Ф.] Рихтер и [Я.] Кошек — арестовали Грацианова и искали арестовать Михайлова за то, что они устранили Крутовского и Шатилова и открыли поход на Сибирскую областную думу?
Шумиловский. Когда произошел арест Грацианова и стали известны попытки арестовать Михайлова и, если не ошибаюсь, Бутова, то мотивы этого мне были непонятны. Впоследствии для меня выяснилось, кажется путем сообщения моих личных знакомых, что эта цель преследовалась, что этот арест был ответом на арест Крутовского и Шатилова и на вынужденное подписание ими прошений об отставке...
Обвинитель Гойхбарг. Как Вы объясняете, что представители [чехословацкого] Национального совета отдают приказы об аресте Ваших сотоварищей по Административному совету Михайлова и Грацианова, если они не собираются делать из этого вывода?
Шумиловский. Я тогда понимал этот арест как ответ на арест Шатилова и Крутовского, т. е. что чехи считали их виновниками этого ареста и хотели применить к ним репрессию и принять ту меру, которая бы позволила им восстановить права Крутовского и Шатилова...
Обвинитель Гойхбарг. А не приходилось ли Вам слышать о том, что все-таки некоторых [социалистов] необходимо сохранить [в составе правительства], потому что необходим демократический фиговый листок?
Шумиловский. Не приходилось.
Обвинитель Гойхбарг. А не говорил ли в Вашем присутствии Старынкевич Вашему товарищу министра Третьяку, что его не тронут и не арестуют, потому что сейчас необходим демократический фиговый листок, и поэтому Вам и Третьяку ничего не грозит?
Шумиловский. При мне этого не было.
Обвинитель Гойхбарг. Я попрошу у трибунала разрешить мне спросить подсудимого Третьяка относительно демократического фигового листка, о котором он в своих письменных показаниях сообщает трибуналу. Скажите, пожалуйста, подсудимый Третьяк, при Вас Старынкевич говорил фразу, о которой я сейчас упоминал?
Третъяк. Старынкевич говорил, что в настоящее время социалистам никакой опасности не угрожает, т. к. правительство заинтересовано их оставить, [поскольку] необходим демократический фиговый листочек. Разговор происходил в первые дни моего вступления в правительство, около 28 ноября [1918 г.].
Обвинитель Гойхбарг. А обстоятельства этого времени Вас убеждали, что он правильно выражается?
Третьяк. Обстоятельства того времени были таковы. В один из первых дней, как только образовался колчаковский переворот, у Колчака расстроились отношения с Национальным чехословацким советом, и Национальный совет в Челябинске в своей декларации написал, что он считает кризис еще неисчерпанным и неизжитым. Это с одной стороны. С другой стороны, на другом конце, в Чите, в то же самое время была атаманщина, причем атаман Семенов не признал Колчака и, стало быть, как будто бы предполагал объявить самостоятельность. И вот в это время как раз я говорил со Старынкевичем, причем положение было такое: с одной стороны — Семенов, с другой стороны — [чехословацкий] Национальный совет. В то же время в Совете министров было состояние неуравновешенное, неопределенное.
Обвинитель Гойхбарг. Вы припоминаете, что чехословацкий Национальный совет после ноября [1918 г.] все-таки считал кризис неизжитым, т. к. социалисты Зензинов и Авксентьев были удалены?
Третьяк. Главным образом потому, что была разогнана Сибирская областная дума, т. к. с этих пор и образовалась трещина между Административным советом и чехословаками. С тех пор, как был совершен переворот, уже образовалась пропасть между чехословаками и Колчаком. И сколько ни пытались сгладить эту пропасть, она все более и более расширялась, принимая в отдельных частях войск даже острые контуры...
Обвинитель Гойхбарг. Подсудимый Шумиловский, в связи с данными пояснениями, может быть, Вы теперь не откажетесь подтвердить, что по отношению к некоторым… подчинение так называемой [Уфимской] Директории с большинством [из] с[оциалистов]-р[еволюционеров] было вызвано настояниями чехословацких войск?
Шумиловский. Тогда я этого, мож[ет] быть, и не знал. Но последующие впечатления, которые наслаивались одно за другим, заставляют меня признаться, что для некоторых членов [правительства] такой выход представлялся, быть может, наиболее приемлемым.