Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть VII: Фарисей

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

Постоянно встречавшиеся вместе в евангельских изречениях «книжники и фарисеи» — главная причина того, что мелких букинистов, торгующих книгами и «карточками» вразнос, называют на Хитровке «фарисеями».
Нерадостно существование подобного негоцианта. Торгует он обыкновенно изданиями, уже потерпевшими крах на книжном рынке и проданными издательствами букинистам «на вес», по целковому за пуд. А на такую книгу, невзирая на ее дешевизну, охотников мало... И не будь у фарисеев их непроходимого, поистине несравненного нахальства, не поддерживай их «карточки», им не голодать, как теперь, а умирать с голоду пришлось бы.
— Живем по малости, кормимся, — не без самодовольства отвечают на вопрос, как им живется, шустрые ребята, стоящие с папками книг на руках по всей лиши от Ильинских до Никольских ворот.
— Даже водочкой вот балуемся,— добавляют они еще более самодовольно.
И правда, водочкой они «балуются», и без баловства этого едва ли даже мыслимо их убогое существование.
[Читать далее]Ну, как, в самом деле, громко вопиять «купите «Войну и мир», ваше сиясь!» — когда на руках имеешь не знаменитый роман гр. Толстого, а журнал «Война и мир» издания типографии Ждановича? Или предлагать «карточку» какому-нибудь «полупоштенному» в «спинжаке» и сапогах со скрипом, когда этот «полупоштенный» сплошь и рядом оказывается переодетым полицейским, вышедшим поохотиться как раз за ними, за фарисеями? Поневоле выпьешь для храбрости, или, как говорят хитровские «промышленники», за свою «деятельность» неизбежно попадающие в конце концов в участок, — для того, чтобы «быть злее».
Ко всякому времени, событию, сенсации по-своему пристраивается голодный, подвыпивший фарисей.
Шла русская эскадра Рожественского, направляясь к Цусиме, и, естественно, внимание русского обывателя крепко приковано было к ее судьбам. И фарисеи, не щадя глоток, орали, бегая с листками в руках около «города»:
— Гибель русского эскадрона!
Встревоженные же прохожие, принимая по звуковому сходству эскадронов за эскадру, наперерыв рвали из рук находчивых фарисеев листки.
Стоит какому-нибудь квасному патриоту устроить скандал в Думе, и уже у фарисея, рядом с «Рациональным молочным хозяйством» или «Настольной книгой для молодых супругов», появляется в руках пачка тоненьких брошюр, и он надсаживается:
— «Война Пуришкевича с кухаркой»! Новый сенсационный роман! Обратите внимание!
И в то же время, как тетерев зимой, вертит головой: не видно ли приближающегося городового? Ибо опасаться последних у него всегда найдется уважительная причина, взять хотя бы те же «карточки»…
Однажды в «номер», в котором я квартировал, явился под вечер новый ночлежник. Хорошо, очевидно, знакомый с хитровскими порядками, он сначала вежливо спросил хозяйку, можно ли переночевать, вручить ей 6 коп. за ночь и, забравшись под нары, расположился рядом со мной.
Помню, что больше всего он поразил меня тогда своею «приспособляемостью» и щепетильной аккуратностью. Прежде всего он достал из принесенного с собой мешка веничек и тщательно подмел пол. Потом расстелил на чистом месте, — и при том отнюдь не занимая более «законных» трех досок, — газету и приготовить постель: положил соломенную солдатскую «мату», миниатюрную чистую подушечку и что-то вроде одеяльца. Затем в головах и с боку прикрепил гвоздиками занавески из газет и, свернувшись калачиком, лег спать.
Проснувшись утром, я увидел, что сосед мой — огромного роста детина с безбородым, изрытым какими-то ямами лицом и в синих очках на, очевидно, больных глазах. Рядом с ним лежала пачка порнографической «литературы», целомудренно прикрытая гоголевским «Вием». Сам он усердно, молча, копался в каких-то ящичках и стеклышках.
— Чай пить будете? — вежливо спросил он меня и затем отрекомендовался: «Я, изволите видеть, П., фарисей». Сегодня думаю попечатать «карточек», как вы полагаете, позволят?
И он, действительно, выкопал из груды газетной бумаги негативы и «машинки» для светопечати.
Я посоветовал ему спроситься у квартирной хозяйки.
П. вылезь из-под нар и кратко оповестил меня:
— Можно.
Потом достал пачку «карточек» и протянул ее мне:
— Не угодно ли полюбоваться? Есть любители, а тут все — натура.
Я полюбовался. «Натура» была, действительно, для «любителей», потому что на меня, обыкновенного смертного, она произвела прямо оглушающее впечатление.
Я видел много порнографических картин и картинок, видел на Хитровом и «в натуре» такие вещи, какие не снились ни Санину, ни г. Арцыбашеву. Но таких скотских лиц одуревших от экстазов извращенной половой любви проституток и развратников не видал. Лица на карточках, действительно снятых с натуры, были какие-то сонные, всякий след мысли исчез с них, и мертвая неподвижность свинцовой тяжестью лежала на чертах. Такое лицо я видел раз в покойницкой сумасшедшего дома у мертвого, начинавшего разлагаться идиота.
С внутренним содроганием, но боясь показать свое отвращение, чтобы не обидеть не чающего зла фарисея, я вернул П. его собственность, твердо решив перебраться в другой нумер, если он останется здесь.
А П., между тем, расставил на окнах свои негативы, принес кипятку и, приготовившись со всяческой аккуратностью к чаепитию, принялся ретушировать напечатанные карточки.
И, работая, он неустанно болтал; рассказывал мне свою «судьбу», разные свои невзгоды и неудачи, связанные с его профессией. Жаловался, между прочим, и на «нонешние времена».
Прежде, бывало, — говорил он, — идет какой-нибудь гимназист, приказчик молоденький, покажешь ему из-под полы — он весь так и растает: бери его тогда руками... Студенты — и те, случалось, покупывали... А теперь, не дальше, как вчера, только это разлетелся я за одним гимназистом, еще и карточек показать не успел, а уж он оборачивается: «Уйдите, говорит, негодяи, иначе сейчас городового»... Разврат, одно слово; одни только старички выручают да купцы, которые посерей... Вовсе плохие времена...
Далее рассказал он, что был прежде ретушером в фотографии и хорошее жалованье получал. Фарисеем же с-тал из-за водки. На вопрос, откуда, он добывает свою натуру, он только усмехнулся и проговорил:
— Этого сказать не могу... Наша тайна... вроде китайской туши... Есть такие... барыньки... Даже деньги нам платят за это...
Я попробовал развязать ему язык водкой... Но и этот маневр не удался: выпив с удовольствием привычного пьяницы, фарисей вдруг впал в крайне угрюмое настроение и молча разрисовывал свой «товар», как он его называл.
И только под вечер, собираясь уходить и уже уложив свой мешок, он неожиданно проговорил, обращаясь ко мне:
— Вот, кабы социалистов бы всех перевешать, например, тогда, конечно, другая торговля пошла бы, старая...




Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть I: Неудавшийся медик

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

Познакомился я с ним в хмурое зимнее утро в особенно неприветливой в это время ночлежке, или, как ее называют на Хитровке, в «нумере» 13, знаменитого дома Кулакова, от подвалов до чердаков населенного ворами, нищими, «девицами» и сутенерами.
Он сидел на табурете, в пространстве между двумя вынутыми из пар досками, худой, с угловатым лицом, с виснувшими вниз усами, с жесткой щетиной «ершом» на голове. Сидел и, уставившись мутными, словно плавающими в какой-то жидкости, глазами на четвертушку бумаги, выводил красивым курсивом одноактный водевиль для театральной библиотеки. И неистово ругался при этом.
— Писатели! Дери вас горой и с теми дураками, которые вас ставят!..
Я свесил ноги в его «кабинет», как он величает свою щель, и стараюсь его урезонить. Но он свирепо вскидывает на меня свои водянистые глаза и разражается целой речью:
— Да, помилуйте! Ведь я человечеству пользу  принести мечтал и вместо этого вожусь вон с какой, извините за выражение, дрянью...
— Как же это вы? — спросил я. — Изучали медицину, как говорите, а угодили сюда?..
[Читать далее]— …непобедимое отвращение к наукам, вообще, еще с гимназии заполучил. Поверите ли, до сих пор не могу вспомнить без зубовного скрежета, как наш преподаватель латыни, онемечившийся чех Карл Леопольдович Кельх во время урока у меня Дон-Кихота Ламанчского секвестровал, усмотрев в сходстве изображения рыцаря Печального Образа на обложке книги с его собственной харею пасквиль на свою особу! Муж этот, кромн того, так коверкал во время занятий с нами, под видом обучения нас, малоумных, римских авторов, даже Цезаря, что тот за одно его тевтонское произношение весь свой диктаторский жезл об его дурацкую башку обломал бы! Да что там Кельх! Оды пропорция и другие прелести, от которых водовозы краснеют, меня, пятнадцатилетнего мальчугу зубрить заставляли! Из них я впервые узнал о мужеложестве, лесбийской любви, о свальном грехе!
Ну, вышел я из университета и стал уроками перебиваться... с хлеба на квас, как гласит народная мудрость. И вскорости бросил: надоело за два синих билета в месяц потеть над безмозглыми идиотами… и выслушивать комплименты от их благонравных родителей за то, что ругаться я отлично умею. Тогда настал голод. Правда, я и в университете голодал. По тогда мои знакомые, к которым я приходил, чтобы пообедать, даже почетное что-то в моем голодании видели, а тут вдруг прозрели и не стали меня принимать. К тому же времени и родичи мои попридохли и оставили мне в наследство... фигу!
И тут случилось, что я пальто украл. У немца, который меня пилюли «Смерть крысам» обучал делать. Он делал их из пшеничного первача на свином сале... без примеси яда. Это я на собственной шкуре испытал, потому что во время работы коробок двадцать этого «Смерть крысам» съел. Ничего, вкусно, хоть бы и не крысам. Яду немец в них не клал по той причине, что вполне основательно полагал, что чем больше будет крыс, тем более увеличится спрос на его пилюли. Вот у него-то я пальто и сдербашил... в наказание за то, что людей обманывает, а сам только что не бредил пресловутой немецкой честностью. А, впрочем, я голоден был... по обыкновению...
А потом что было? Я и игрушки мастерил, и сам торговал ими на Толкучке, в конторах служил, крючником на волжских пристанях ходил, в Ташкенте; кишмиш ел и на ишаках катался, на Бирючьей косе казацкую каторгу видел. Только медицинские познания свои всего раз к делу приложить пришлось: при родах на степном умете принимал... А то еще купец один меня, пьяного, нанял... исполнять его супружеские обязанности... За десять целковых. Понимаете? Я убить его хотел, когда проснулся, да он предупредительно в спальню поднос с водкой и закусками подослал, ну я и опять напился... и деньги взял. Понимаете?
Когда же душу живу всю во мне растоптали, в клочья истерзали, я и затопился сюда, и нахожу, что лучше быть пьяницей в ночлежке, чем самодовольной гнидой в господской передней. И вот уже четырнадцатый год населяю сей чертог.
Он с деланным самодовольством обвел глазами унылые, голые стены, запотевшие окна, кое-где заклеенные бумагой.
— Ну, а дальше что же вы думаете делать? — не удержался я.
— Что думаю делать? А вот кончу это тотальное произведение, — он пренебрежительно указал на водевиль, — получу деньги и возьмусь игрушечных петухов делать... Перья есть: курицу дохлую сегодня на помойке нашел, большую, дюжины на три хватит. Вот она, кормилица.
Он вытащил из-под своего сиденья взлохмаченную мертвую курицу и с торжеством посмотрел на меня.
— Вот на что надежду возлагаем, после идеалов-то о всеобщем благе, — на курицу!..


О махновщине

Прочёл книгу Михаила Ильича Кубанина «Махновщина», изданную в 1927 году. Это лучшее исследование упомянутого явления изо всех, что мне попадались, – наиболее глубокое, информативное и объективное. Книга помогла мне разобраться в сути феномена, устранила пробелы в знаниях по данному вопросу, а также обусловленные этими пробелами неясности и нестыковки. Теперь все пазлы сошлись, и картина стала ясной и логичной. Итак, суть в общих чертах такова.
Махновское движение изначально являлось крестьянским (основную массу бойцов составляли бедняки и середняки), влияние анархизма на него было несущественным. Наиболее массовым оно было в периоды борьбы махновцев с белогвардейцами (так как последние несли с собой старые порядки, в том числе возвращали помещичье землевладение), а также во время продразвёрстки и создания совхозов (крестьяне, получив землю после революции, не хотели делиться ни ею, ни плодами своего труда; кстати, оттуда и пошло в крестьянском сознании разделение на большевиков и коммунистов: большевики – это те, кто дал землю, а коммунисты – те, которые отбирают зерно). После разгрома белых и отмены продразвёрстки бедняки и середняки от повстанцев отходят, армия состоит, в основном, из пленных деникинцев, кулаков, примкнувших уголовников и люмпенов. По причине такого состава, а также из-за потери материальной поддержки со стороны большей части населения обычным явлением становятся насилия, грабежи, и махновщина вырождается в бандитизм.
То есть с махновским движением произошло примерно то же, что писал Шульгин о белогвардейщине: дело, начатое «почти святыми», попало в руки «почти бандитов». А в то время как белогвардейские и повстанческие части разлагались, Красная Армия, по свидетельствам авторов «белых» мемуаров, из полуразбойничьих отрядов эволюционировала в дисциплинированную, высокоорганизованную и сплочённую силу.
В общем, итог Гражданской войны закономерен и неудивителен. Ну, и вывод: кто не идёт с народом, тот идёт против него и неизбежно проигрывает.

Сергей Мещеряков о России, которую мы потеряли

Автор - Сергей Мещеряков.

Если вы, в очередной раз наслушавшись телеканалов "Спас", "Царьград" или радио "Вера", взгрустнете о "богоносной великой России прошлого", которую разрушили "проклятущие красные варвары", просто успокойтесь и возьмите с книжной полки любую книгу русского литератора-классика. Абсолютно произвольно выбранного автора. Это может быть граф Толстой, барин Тургенев, доктор Чехов, офицер Куприн, светский авантюрист Гоголь, чиновник Салтыков-Щедрин или даже будущий антисоветчик Бунин. Могут это быть и Пушкин, и Фонвизин, и Островский, и Лесков, и Короленко, и Гарин-Михайловский - в общем, на ваш вкус. А затем попытайтесь найти хотя бы одно произведение, где бы описывалась прекрасная Россия со счастливым и процветающим народом, обожающим своих правителей и готовым с Божьим именем на устах восторгаться собственным существованием до конца мира. Если у вас не получится найти такое произведение (а таки не получится!), попробуйте задуматься вот о чем. А не разводят ли вас, как последних лохов, эти милые люди, мелодичными голосами рассуждающие об учении Христа и воплощенном милосердии в лице Российской Империи с ее венценосцами? И, если зерно сомнения упадет в глубины вашей чувственной души, найдите утешение в любом патриотическом стихотворении Некрасова. Например, таком:

РОДИНА
И вот они опять, знакомые места,
Где жизнь текла отцов моих, бесплодна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов,
Где было суждено мне божий свет увидеть,
Где научился я терпеть и ненавидеть,
Но, ненависть в душе постыдно притая,
Где иногда бывал помещиком и я;
Где от души моей, довременно растленной,
Так рано отлетел покой благословленный,
И неребяческих желаний и тревог
Огонь томительный до срока сердце жег…