Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Oб ocкopблeнии чувcтв paнимыx людeй

Чувcтвa paнимыx людeй лeгкo ocкopбить, нaпиcaв: «бoгa нeт». Зaтo caми paнимыe люди пишут: «aтeиcтичecкaя мpaзь», «гopи в aду», «чтoб ты cдox»…
Чувcтвa paнимыx людeй лeгкo ocкopбить, нaпиcaв: «нa Укpaинe». Нo caми paнимыe люди пишут: «Paшкocтaн», «кaцaпы», «pуcня»…
Чувcтвa paнимыx людeй лeгкo ocкopбить, нaпиcaв, чтo ты пpoтив экcплуaтaции чeлoвeкa чeлoвeкoм. И paнимыe люди пишут: «убeйcя oб cтeну, paб», «paбoтaть нaдo, a нe ныть», «a чeгo дoбилcя ты?»…
Чувcтвa paнимыx людeй лeгкo ocкopбить, нaпиcaв: «Никoлaй Кpoвaвый». Oднaкo caми paнимыe люди пишут: «cpaлин», «члeнин», «coвoк»…
Чувcтвa paнимыx людeй лeгкo ocкopбить, поставив под сомнение угнетение женщин мужчинами в нашем обществе. Поэтому в ответ paнимыe люди пишут: «члeнoнocцы», «xуeмpaзи» и eщё мнoгo интepecнoгo.
В oбщeм, чувcтвa paнимыx людeй oчeнь лeгкo ocкopбить. Пoмнитe oб этoм, чуpбaны бecчувcтвeнныe.



Князь Авалов о своей борьбе с большевизмом. Часть VI

Из книги генерал-майора П. Авалова «В борьбе с большевизмом».

Сенатор всего только нисколько дней тому назад приехал из Польши и был еще под свежим впечатлением пережитых там неприятностей. Он с возмущением рассказывал о грубом и враждебном отношении поляков ко всему русскому, и о тех унижениях, которые пришлись на долю всех русских, имевших несчастье попасть на территорию Польши. Особенно, по словам сенатора, было тяжело там положение русских офицеров, которые в большинстве случаев были совершенно без средств и без всякой надежды на помощь. О каких-либо формированиях русских добровольческих отрядов в Польше и думать было нечего, для того, чтобы прийти к такому заключению достаточно указать на следующий факт, который имел место при взятии города Пинска. Этот город был с бою занять русским добровольческим отрядом, перешедшим от большевиков к полякам, после отхода его из пределов Малороссии. Едва город был очищен от большевиков, как в него вошли польские уланы и первым делом начали срывать русские вывески с лавок и с остервенением ломать их на мелкие части...
По всему тому, что он видел и слышал в Польше, сенатор убедился, что на помощь «союзников» рассчитывать нельзя, так как никогда Польша не позволила бы себе такого отношения к русским, если бы не имела бы одобрения на это со стороны Антанты в лице французов.
— Таким образом, — закончил сенатор, — настоящее политическое положение в Европе и отношение к нам англичан и французов заставляет нас русских переменить фронт и обратить свой взор на бывшего врага Германию…

[Читать далее]На предложение образовать под его главенством… партию, сенатор ответил, что и в его планы входило создание подобной группы, которая должна бы была послужить основанием к объединению русского и германского обществ. При этом сенатор добавил, что по его мнению, эта партия должна открыто взять германофильское направление, признав его в настоящий момент наиболее выгодным для России… имея в виду впоследствии, как конечный результат начинаемой работы, союз России с Германией...
Сенатор Бельгард в сопровождении ротмистра фон-Розенберг посетил Главный Штаб восточной охраны границ и там им… было сообщено, что германское Военное Командование согласно на формирование русских отрядов в Курляндии и что расходы по содержанию их берет на себя...
Таким образом все постепенно налаживалось и развертывалось в крупное дело и мы были уверены, что в ближайшее время будут достигнуты значительные успехи; однако в действительности все это было далеко не так... Началось все это с того, что князь Крапоткин заболел воспалением легких и надолго вышел из круга своей деятельности...
Этим положением не преминул воспользоваться сенатор Бельгард, который так ловко сумел обойти больного князя, что тот передал  ему все свои полномочия и имеющиеся в его распоряжении деньги от князя Ливена.
Эта передача полномочий в то время была принята нами, как естественный ход событий, но потом я первый заметил, что сенатор Бельгард пре следует в данном случае свои личные честолюбивые планы и что мы все для него являемся только средством для достижения их. Он, так сказать, бесцеремонно решил принять на себя диктаторские полномочия и совершенно забыл, что все дело организовано нами...
Приезд князя Ливена был для нас неожиданным и потому прежде чем мы об этом узнали, он уже виделся с генералом Потоцким и сенатором Бельгард, которые оба, правда по разным соображениям, восстановили его против меня и ротмистра фон-Розенберг.
Действия генерала Потоцкого в данном случае были для меня понятны: он был против нашей работы, отказывался от принятия в ней участия и надеялся, как было указано выше, на помощь «союзников», которые обещали ему свое содействие при формировании 200000 армии под его Командованием. Теперь ему уже было ясно, что «союзники» надули и он был бы не прочь стать во главе наших формирований, но помехой были мы, перед которыми ему не хотелось сознаваться в своих ошибках, а потому он решил нас устранить. Вот причина его интриги.
Интрига сенатора Бельгард была для нас сперва непонятна и мы не хотели верить в нее, однако, на деле, оказалась горькой правдой и объяснялась очень просто: он все хотел забрать в свои руки и для этого ему надо было расчистить себе путь.
Князь Ливен, обладавший свойством подчиняться мнению даже тех людей, которых он сам невысоко расценивал, и в данном случае временно подпал под влияние сенатора, тем более что последний все сделанное в Берлине выставил, как свое творение.
Меня князь Ливен совершенно не знал, с ротмистром фон-Розенберг служил в одной дивизии и затем встречался с ним в Риге и Либаве, где его против ротмистра восстановлял полковник Родзянко.
Таким образом интрига попала на добрую почву и возымела вначале успех.
Одновременно с этим сенатор Бельгард, чтобы окончательно закрепить за собою полномочия, переданные ему на время болезни князем Крапоткиным, очернил последнего в глазах князя Ливена и добился своего — он был назначен уполномоченным отряда ротмистра князя Ливена в Берлине.
Таким образом был обработан князь Ливен к тому моменту, когда фон-Розенберг, узнав о его приезде, пришел к сенатору и заявил ему, что хотел бы пойти для взаимной ориентировки к Ливену.
Подобное свидание совершенно не устраивало сенатора и он попробовал воспрепятствовать ему, сказав ротмистру, в тоне дружеского совета, что князь Ливен восстановлен против него полковником Родзянко и потому он не рекомендует ему с ним видеться, однако тут же добавил, что все это пустяки и он, сенатор Бельгард, охотно возьмет на себя обязанность рассеять все эти недостойные интриги.
…князь Ливен своими рассказами… создал у всех… такое настроение, которое выразилось в сознании, что теперь не время рассуждать об ориентациях и необходимо пользоваться всеми средствами, чтобы, как можно скорее помочь возрождающейся России стряхнуть ее инородческое иго. В результате генерал Потоцкий… заявил, что он берет на себя все переговоры о формировании с Антантой, а сенатор Бельгард… вел переговоры политического характера с германскими властями...
…было вскоре получено согласие от союзнических миссий в Берлине на формирование и отправку отрядов в Курляндию, а в то же время германцы, в свою очередь, обещали оказать полное содействие и отпустить необходимые денежные средства...
Первый эшелон в 350 человек под командою полковника Анисимова отбыл из Берлина 30-го мая.
Обстоятельства его отправки заслуживают внимания, так как наглядно рисуют картину блестящих результатов, которые были достигнуты нашими усилиями. Точно в назначенный час все люди разместились по вагонам специального воинского поезда. На вокзал приехали проводить: германские офицеры учреждений, принимавших участие в общей работе; английские офицеры Военной Миссии в Берлине, и, наконец, русские офицеры от Военного Отдела.
Англичане роздали всем едущим продовольственные посылки, а также погоны и фуражки русского образца. Германцы озаботились питанием перед дорогой, а также и во время пути: до Тильзита надо было довольствоваться на выданные кормовые деньги, а с Тильзита, откуда начинался район военных действий, было организовано этапное следование русских эшелонов.
При проводах был германский военный оркестр, который в тот момент, когда поезд медленно тронулся в путь, заиграл «Боже Царя Храни»…    
Однако недолго нам пришлось находиться в приятном заблуждении относительно образования единого русского антибольшевистского фронта.
Едва был отправлен первый эшелон, как из Парижа вернулся генерал Монкевиц, который, узнав о начатой работе, определенно, в резкой форме, высказался против и потребовал прекращения ее. Он не задумался пойти в английскую Военную Миссию в Берлине и там выступить с разъяснением, какую глупость делают англичане, разрешая германцам помогать русским формировать добровольческие части. Он доказал, что англичане сами способствуют началу дружеских отношений между германцами и русскими и потому если начатое дело сближения приведет к союзу, то только они одни будут виноваты в этом.
Естественно англичане всполошились и охотно согласились на предложение генерала воспрепятствовать этому вопиющему безобразию, творящемуся на их глазах. Они, по его указанию, потребовали от Германского Военного Министерства прекратить дальнейшую отправку добровольцев в отряд князя Ливена и послать телеграмму о задержании ушедшего эшелона.
С этим приказанием к Н-ку Военного Отдела пришел германский офицер от Военного Министерства и заявил, что они вынуждены исполнить это требование англичан, а потому он просит отдать соответствующие распоряжения о прекращении дальнейшей отправки добровольцев и об остановке ушедшего эшелона.
К счастью ретивый генерал перепутал начальников эшелонов и в бумаге говорилось о задержании эшелона полковника Соболевского, который был предназначен вторым к отправке и в настоящий момент грузился в лагере. Начальник Военного Отдела ответил, что эшелон полковника Соболевского будет задержан и на этом собственно кончился официальный разговор...
Однако работу уже нельзя было направить прежним порядком, так как «союзные» миссии стали относиться недоверчиво, строили всевозможные затруднения и, в конце концов, окончательно запретили отправку.
Пришлось дело вести без ведома «союзников», что сильно затрудняло и замедляло общий ход работы. Достаточно указать, что офицеры из лагерей, где везде заседали в комиссиях союзнические представители, должны были уезжать на фронт под видом временного отпуска, а добровольцы под предлогом ухода на работу, и затем одиночным порядком собираться в Берлине, откуда уже они, распределенные по эшелонам, направлялись прямым путем в Митаву.
Германцы принимали в этой работе самое деятельное участие и ими были созданы особые должности, чтобы помочь делу.
В данном случае необходимо отметить особенно интенсивную деятельность следующих германских учреждений:
1. Главный Штаб охраны восточной границы — подготовил все для формирования русских отрядов на фронте, а также установил от Тильзита, откуда начинался район военных действий, этапное следование русских эшелонов.
2. Балтийское вербовочное бюро.
а) выдавало даровые проездные билеты по железным дорогам и удостоверения личности офицерам вербовщикам по всей Германии и от лагеря до Берлина тем офицерам и добровольцам, которые следовали на фронт;
б) размещало и кормило добровольцев, прибывших в Берлин до дня отправки их эшелоном на фронт;
в) заказывало и отправляло эшелоны.
3. Добровольческий отряд Люцоф — отпускал денежные средства на отправку, получаемые им от Торгово-Промышленного союза, который в то время поддерживал материально все германские добровольческие части и антибольшевистские организации.
Таким образом путем огромных усилий работу снова удалось наладить и если бы было дружное сотрудничество всех русских, то можно бы было достигнуть огромных результатов.
К сожалению и этого не было. Сейчас же после отъезда князя Ливена сенатор Бельгард резко изменил свое отношение к делу и начал преследовать свои личные честолюбивые замыслы.
Добившись от князя Ливена утверждения себя в должности уполномоченного его отряда, он решил сделаться самодержавным руководителем всего дела формирования и связанных с ним политических переговоров.
При таком решении естественно группа из политических, административных и общественных деятелей не могла его устраивать и он на наши вопросы по этому поводу отговаривался разными причинами, но создавать группу совершенно не думал. Он ограничился приглашением, якобы в качестве советчика какого-то своего безличного знакомого или даже родственника, который неизменно соглашался с ним во всем и потому был удобен ему как советник.
Полученными деньгами сенатор предполагал также распоряжаться единолично, но в данном случае это не прошло; ему, по нашему настоянию, пришлось образовать финансовую проверочную комиссию, которая, однако, по составу была подобрана им из таких людей, что также теряла свое значение, так как большинство не проявляло своей инициативы.
В дело формирования отрядов он также внес личные тенденции, выразившиеся в покровительстве своему ставленнику полковнику Вырголичу и препятствованию всем моим начинаниям.
Военная организация в Польше оказалась сплошным вымыслом и полковник Вырголич, не имея ни офицеров, ни добровольцев, принялся при содействия сенатора переманивать из числа записавшихся в мой отряд. При этом применялись самые недостойные способы.
Так например, сенатор до получки денежных средств от германцев (18-го мая) тайно от Начальника Военного Отдела выдал полковнику Вырголичу авансы на отправку в лагеря офицеров вербовщиков из денег, переданных ему князем Крапоткиным...
Против меня среди офицеров сенатором была организована агитация, причем в этом принимала участие даже его престарелая жена.
Все это делалось с целью свести мой отряд на нет и в ущерб ему создать, главным образом, отряд под командою полковника Вырголича, который должен был получить высокое наименование: «имени сенатора А. В. Бельгард».
По-видимому этот отряд имел своей будущей задачей поддержку рождавшегося «Диктатора всея Руси» по профессии из штатских.
Начальник Военного Отдела, погруженный в работу по отправке эшелонов, не входил, казалось, во все подробности этих несправедливостей и вполне доверял сенатору, так как он, возражая мне на мои замечания, всегда говорил, что я просто слишком горячо отношусь к деятельности полковника Вырголича и что сенатор не делает различия. Однако это было далеко не так...
…я решил, вместе со своим штабом, также выехать на фронт, чтобы там, вдали от темных элементов, разъедавших нашу организацию, немедленно приняться за дальнейшую работу по формированию отряда...
Перед отъездом я зашел в Русскую Миссию Красного Креста, где был принят генералами Монкевицем и Потоцким. Оба, хотя наружно и делали вид, что примирились с нашей работой, но за спиной все время продолжали вести гнусную интригу, распространяя про меня всевозможные сплетни.
В данном случае они, желая все-таки разрушить нашу работу, наивно решили соблазнить меня заманчивыми, по их мнению, назначениями.
Я конечно отказался и перешел на тему о распространении кем-то гнусных сплетен про меня, причем между мною и генералом Монкевицем произошел следующий разговор:
— Я считаю, Ваше Превосходительство, своим долгом заявить Вам, что буду бить в морду, как в бубен всем, кто за моей спиной распространяет всевозможные гнусные сплетни.
— Теперь нет времени этим заниматься, — возразил мне обескураженный генерал.
— Никак нет, — ответил я, — время найдется, так как для этого мне надо не более 3-х секунд...
Перед самым моим отъездом я к большому своему удивлению узнал, что полковник Вырголич находится в Митаве, где уже был сосредоточен весь мой отряд. Когда я обратился к сенатору Бельгард с просьбою выдать деньги для проезда моего штаба в Митаву, то получил от него ответ, что денег у него в настоящий момент не имеется и что он сам занять сейчас очень важным совещанием.
Заподозрив сенатора Бельгард в желании задержать меня в Берлине, я обратился непосредственно к германцам (Балтийское вербовочное бюро) и явившись вторично в сопровождении германского офицера, получил требуемую сумму.
Выходя я был предупрежден, что сенатором приняты меры к задержанию меня в Берлине. План, раскрытый мне германским офицером, заключался в том, что сенатор, задержав меня в Берлине, надеялся тем временем окольными путями добиться назначения начальником моего отряда полковника Вырголича, который с этой целью и был отправлен им заблаговременно в Митаву. Однако я, выехав с вокзала «Zoo», где меня не ожидали, легко обманул бдительность предприимчивого сенатора.
Подводя итоги периоду подготовительной работы в Берлине и формированию моего отряда в лагере Зальцведель, я умышленно останавливался на мелочах и подробностях, чтобы этим наглядно показать, сколько препятствий пришлось преодолеть до времени, пока, наконец, не удалось осуществить мою задачу — сформировать отряд...
Покидая Германию, мы увозили с собою чувство глубокой благодарности к германцам, которые, освободив нас в Киеве из рук палачей и дав нам у себя приют в тяжелую годину бедствий, тем самым позволили нам с их помощью снова начать борьбу за освобождение России.




Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XIV: Исследования, разоблачения, обвинения (окончание)

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

Было бы наивно думать, что возникший в период гласности острый интерес общественности к проблеме «большевики и немецкое золото» мог быть удовлетворен научной литературой, о которой шла речь выше. Общественное мнение об этой таинственной в то время проблеме формировалось и направлялось мощным информационным потоком, в котором было все — и правда, и вымысел, и подлоги, но который воспринимался как абсолютная истина. С начала 90-х годов на страницах отечественных газет и журналов появились и сразу же привлекли внимание сенсационные документы о «германо-большевистском заговоре» в 1917 г. и комментарии к ним, но не историков, а журналистов и других любителей сенсаций, впервые приобщившихся к этой запретной ранее теме. В 1991 г. популярнейший еженедельник «Аргументы и факты», выходивший тогда тиражом почти в 26 млн экземпляров, напечатал «сенсационную заметку» находившегося в Вене журналиста В. Милосердова «Сколько стоила Октябрьская революция». Автор заметки вдохновился «оригинальными документами немецкого министерства иностранных дел в Бонне, к которым удалось получить доступ австрийской писательнице Элизабет Хереш», и ее буйными фантазиями на эту тему. Попутно замечу, что австрийская писательница в силу своей исторической непросвещенности «открыла» в архиве то, что было открыто и опубликовано до нее историками 30 лет тому назад. Но магия «архивной находки» произвела впечатление, и в начале 1992 г. «Аргументы и факты», интригуя читателя заголовком «Достоянием гласности стали новые документы о революции 1917 г.», напечатал теперь уже большую статью А. Цыганова «Рейхсмарки для диктатуры пролетариата». Статья предварялась редакционной вводкой: «Более 70 лет нам внушали, что Великая Октябрьская социалистическая революция делалась “чистыми руками” во имя светлого будущего. Сейчас история буквально перекраивается, мы узнаем все новые факты. Но выводы все-таки нужно делать нам самим». Однако эти выводы подсказывались следовавшей далее статьей А. Цыганова, написанной, по признанию автора, по следам только что вышедшей в Германии книги все той же Элизабет Хереш «Царская империя. Блеск и падение». В свое время мне пришлось прочитать это произведение в рукописи в качестве внутреннего рецензента для ее издания на русском языке, и я был потрясен историческим невежеством австрийской писательницы, равно как и удивлен готовностью непрофильных издательств печатать у нас такие «произведения». [Читать далее]Некомпетентность восхищенного «открытиями» Э. Хереш автора статьи А. Цыганова имела своим следствием введение в заблуждение миллионов читателей — в качестве доказательства продажности и предательства Ленина и большевиков им преподносилась фальшивка из давно забракованных на Западе «Документов Сиссона», из которой явствовало, что еще 2 марта 1917 г. Ленину, Троцкому, Козловскому и Суменсон были открыты счета в Имперском банке Германии. Вот вам и вывод: революция в России, оказывается, делалась «грязными руками» да еще на немецкие деньги!
Массированную рекламу получила и следующая книга Э. Хереш «Купленная революция. Тайное дело Парвуса». В апреле 2001 г. «Комсомольская правда», одна из самых массовых отечественных газет, опубликовала интервью ставшей теперь историком Хереш, которое она дала почтенному журналисту В. Устюжанину. Интервью был предпослан броский заголовок — «Октябрьскую революцию устроили немцы». Далее следовало сенсационное заявление о том, что «австрийский историк обнаружила уникальный документ — план подготовки революции в России: Германия вложила в Ленина миллионы марок». И в данном случае «австрийский историк», которую Устюжанин представляет как «известную фигуру» в научном историческом сообществе, показала свое полное невежество, открыв в очередной раз якобы новый документ, который на самом деле был известен и опубликован лет 40 тому назад. Речь идет о так называемом меморандуме доктора Парвуса от 9 марта 1915 г. — «Подготовка массовой политической забастовки в России». По собственному признанию Э. Хереш, она «отыскала» в архиве «редкий документ», который ее «потряс» и вдохновил на написание книги о Парвусе. Между тем этот «редкий документ» был впервые опубликован еще в конце 50-х годов XX в. в книге «Германия и революция в России 1905-1918». Если бы «австрийский историк» знала об этом, то, возможно, она не вдохновилась бы своим «открытием» и не загорелась желанием написать книгу, в которой столько нелепостей, ошибок, натяжек и фантазии. Так что известность Э. Хереш в научном историческом сообществе весьма сомнительна.
И все же всех и во всем превзошел литератор И. Бунич со своим «Золотом партии», ставшим главным пропагандистским «произведением», заполонившим в 90-е годы все книжные рынки. Тиражи «Золота партии» не снились даже авторам самых закрученных детективов. Впрочем, и «Золото партии» написано, скорее, в жанре детективного романа, чем исторической хроники, на которую претендует автор. Какая уж там историческая хроника, если «творение» Бунича построено на буйной фантазии автора и вольном обращении с историческими фактами. С точки зрения историка оно ниже всякой критики, но обличительный пафос в адрес «преступной организации, именующей себя партией большевиков» находил живейший отклик даже у тех, кто не интересовался до этого ни политикой, ни историей. Публицистический запал автора, его умение придать даже выдуманным фактам характер как будто имевших место и убедить в этом читателя, сделали «Золото партии» настольной книгой даже для тех, кто был далек от этой проблематики.
Знаковой фигурой в разоблачительной литературе о Ленине стал А. А. Арутюнов, рекламируемый в качестве «известного ученого-историка и публициста». Скандальную известность этому «ученому-историку» принесли многочисленные статьи, опубликованные в 90-е годы в журналах и газетах: «Был ли Ленин агентом германского Генштаба?», «Родимое пятно большевизма», «Мертвому припарки», «Мещанин во дворянстве, или мифы новейшего времени», «Кайзеровские спонсоры Владимира Ильича», «Кто был настоящим отцом Ленина», «Резидент разведки Германского Генштаба» и др. Отзываясь об этих «отчетливо политизированных публикациях», американский историк С. Ляндрес назвал их автора в числе тех, кто «совершенно не стремится разобраться в существе этой далеко не однозначной темы». В выпущенной в 2002 г. двухтомной работе под претензионным названием «Ленин. Личностная и политическая биография. Досье без ретуши» Арутюнов стремится предстать в роли объективного исследователя, который поставил своей задачей «не только критически оценить идейные и научные взгляды авторов, стоящих на разных идеологических и политических позициях, но и выработать свою научную концепцию, опирающуюся на достоверные исторические факты, события и свидетельства современников об изучаемой личности, с тем чтобы исключить возможность проникновения в данную работу мыслей, суждений и выводов, могущих вызвать у читателя сомнение или недоверие». Сразу же хочу заявить, что у меня как читателя-историка вызывают сомнение и недоверие не только мысли, суждения и выводы автора, но и использованные им источники и приводимые в них факты. Я постараюсь это доказать в ходе дальнейшего рассмотрения тех или иных сюжетов, а здесь ограничусь только одним примером, связанным с достоверностью так называемых «документальных материалов», взятых, как уверяет Арутюнов, из личного архива М. В. Фофановой, укрывавшей у себя на квартире в октябре 1917 г. Ленина. Внимательно прочитав всю книгу Арутюнова, я никаких следов использованных документальных материалов из личного архива Фофановой не обнаружил, поскольку ссылки на «рассказы» Фофановой вряд ли можно принять за документальные материалы. Но «рассказы» стоят того, чтобы настаивать на их подлинности. Воспроизведу здесь главный из них: «Вечером 15 октября, в воскресенье, когда было уже темно, в сопровождении Эйно пришли к нам два товарища. Об их приходе я была предупреждена Владимиром Ильичем еще утром. Он сказал мне, что вечером придут из Финляндии два товарища — Рубаков и Егоров, и что они вместе со всеми совершили опасное путешествие из Цюриха в Петроград. Оба молодые, лет 30-35, высокие, стройные, чувствовалась военная выправка. Один из них, с усиками, похож был на актера Кторова. Они вежливо поздоровались, и я проводила их в комнату Владимира Ильича. Эйно прошел на кухню. Разобрать разговор при закрытых дверях было невозможно, да и не пыталась я это сделать. Но чувствовалось, что все трое говорят на немецком языке...». Арутюнов тут же поясняет «рассказ» Фофановой комментарием о том, что эти два «товарища» были майорами разведывательного отдела германского Генштаба, которые, по-видимому, встречались с Лениным для «координации боевых действий немецких войск под Петроградом в период осуществления большевиками государственного переворота». В этой сенсации поражает не столько факт, сколько его источник: Маргарита Васильевна Фофанова была активной деятельницей революционного движения с начала XX в., членом партии большевиков с 1917 г., депутатом Петроградского Совета, ее воспоминания, опубликованные в разное время, как мне казалось, были искренними, в особенности о личности Ленина. И вот теперь выясняется, что все, что она писала и говорила, все это неправда и фальсификация, а тайну, которую она носила в себе долгую жизнь (она прожила 93 года) доверила перед смертью только одному человеку — Арутюнову. Конечно, такое могло быть, но в данном случае, по многим причинам, это представляется, мягко говоря, сомнительным. Во-первых, так называемые «рассказы» Фофановой не вызывают доверия даже по формальным признакам: приводя в своей книге тот или иной сенсационный факт, Арутюнов каждый раз по-новому называет этот таинственный источник: «Из рассказов М. В. Фофановой», «Из беседы с М. В. Фофановой», «Запись рассказа М. В. Фофановой, сделанная автором». Это дает основание предположить, что запротоколированных или застенографированных и удостоверенных автором рассказов Фофановой не существует. Во-вторых, немецкие разведчики с русскими фамилиями, которые на всю жизнь «запомнила» Фофанова, были придуманы еще в 1918 г. автором «Документов Сиссона» Ф. Оссендовским, который «ввез» их вместе с Лениным в «запломбированном» вагоне в Россию для того, чтобы помочь большевикам захватить власть. В-третьих, Ленин, будучи крайне осторожным и осмотрительным подпольщиком, не мог делиться секретными сведениями с человеком, исполнявшим его технические поручения (купить газеты, передать записку и т.п.). Наконец, сама Фофанова в своих подлинных воспоминаниях, опубликованных в 1971 г., когда (по совпадению) с ней познакомился Арутюнов, свидетельствовала: «В течение пребывания Владимира Ильича в конспиративной квартире никто не бывал здесь, кроме Надежды Константиновны, Марии Ильиничны и Э. Рахья. Никаких совещаний для встреч Ленина с руководящими деятелями партии здесь не проходило. Для этого он уходил в другие заранее подготовленные места».
Итак, опубликованные широко разрекламированным «известным историком и публицистом» Арутюновым «новые сведения» о германских сообщниках Ленина по захвату власти в октябре 1917 г. носят сомнительный характер, зато они органически дополняют «Документы Сиссона», в подлинность которых свято верит Арутюнов. Об этом свидетельствует и второе «дополненное и уточненное» издание его книги в 2003 г. Единственное уточнение, которое мне удалось обнаружить в первом томе, это его подзаголовок — «Великий экспериментатор». Существенным дополнением стало отсутствующее в первом издании предисловие «Оружием правды», подготовленное В. Соколовым. Автор предисловия утверждает, что работа Арутюнова написана «правдиво, на высоком профессиональном уровне и на основе безупречных источников отечественного и зарубежного происхождения». А далее следует прямо-таки панегирик, которого не заслуживали и более маститые борцы за правду: «Не ошибусь сказав, что всем фальсификациям и измышлениям адептов ленинизма, лживым составлениям биографии Ленина положили конец добросовестные и смелые научные исследования известного российского ученого-историка Акима Арутюнова. По сути, именно его труды вооружили широкую общественность оружием правды для изучения истинной личностной и политической биографии Ленина».
Как оказалось, Арутюнов вооружил «оружием правды» не только широкую общественность, но и своих соратников по борьбе с большевиками. Автор вышедшей в 2003 г. книги «Ленин» В. Поцелуев, отнеся труды своего духовного наставника к «перестроечно-новаторской» историографии, считал необходимым подчеркнуть, что Арутюнов «привлек огромное количество документальных источников, ввел в научный оборот не использованные ранее архивные материалы, проделал критический анализ, пришел к аргументированным выводам». Вполне понятно, что после таких дифирамбов автору не остается ничего другого, как воспроизвести вслед за Арутюновым весь набор обвинений в адрес Ленина и его окружения в «преступных сношениях» с Германией.
На фоне современной отечественной литературы о Ленине, откровенно воинственной и пристрастной, западная историография предпочитает исходить из реальных фактов и документов, не соблазняясь фальшивками и подлогами. Даже такой рьяный критик Ленина, как немецкий историк Георг фон Раух, указав на факт финансовой помощи Германии русским революционерам в швейцарской эмиграции, затем в развитии революционных событий в России не обнаруживает роль «немецкого золота». Для Рауха «события 25 октября представляют собой комбинацию организованного, тщательно подготовленного заговора меньшинства и всеобщего движения масс, имеющего, однако, неясные ориентиры и поэтому легко управляемого. Развитие событий в период с мая по октябрь 1917 г. принесло большевикам симпатии широких кругов населения, ибо Временное правительство и социалистические партии, представленные в правительстве, эти симпатии утратили, и лишь Ленин, как казалось, мог предположить то, что представлялось массам существенным».
Английский историк Роберт Сервис в опубликованной в 2000 г. книге «Ленин» стремится преодолеть односторонний взгляд на вождя большевиков. «Очевидно, ошибается Ричард Пайпс, изображая Ленина психопатом, для которого идеология не имеет существенного значения, а действия мотивированы в основном стремлением доминировать и убивать, — пишет он. — Нельзя согласиться ни с мнением Александра Солженицына и Дмитрия Волкогонова, убежденных, что Ленин и ленинизм абсолютно чужды русской традиции, ни с антисемитским подходом Владимира Солоухина, для которого ленинская идеология в значительной степени является следствием наличия в его родословной еврейского предка». Исход Русской революции в пользу большевиков Сервис объясняет в первую очередь неукротимой волей и огромным влиянием Ленина, сумевшего подчинить для достижения своей цели не только своих сторонников в партии, но и широкие массы. Что же касается роли «немецкого золота», то он, отметив факт финансирования Германией пропагандистской кампании в России в пользу мира, в дальнейшем к этой теме не возвращается. Не обнаружил Сервис и «германского следа» в Октябрьском вооруженном восстании. Нельзя также не обратить внимания на то, что английский историк не скрывает истинные причины развернувшейся широкой кампании по дискредитации Ленина как политика и человека. Он полагает, что образ Ленина еще много десятилетий будет сохранять значительное влияние на умы россиян. «Пытаясь его уничтожить, — пишет он в связи с этим, — политик Ельцин и многие антиленинские историки в России избрали оружие, давно привычное западным авторам. Почти всегда это попытка представить его фигуру в каком-то одном плане». В последние годы, как мы уже видели, таким планом стало изображение Ленина как главного пособника кайзеровской Германии.
Известный специалист по истории России почетный член Французской Академии наук Элен Каррер д’Анкосс в опубликованной в 1998 г. книге «Ленин» полагает, что «Ленин отныне принадлежит тем, кто размышляет, взвешивая заслуги людей и событий и не заботясь о политических требованиях и императивах». Увы, наряду с теми, кто размышляет, есть и те, кто измышляет. Да и сама Элен Каррер д’Анкосс видит цель своей книги «в стремлении вырвать Ленина из “объятий” идеологических страстей и поместить его в историю уходящего века, который, хотим мы того или нет, находился под властью его идей и его воли». Знакомство с книгой французского историка показывает, что она действительно стремится избегать бездоказательных обвинений и не делать выводов на основе сомнительных источников, хотя вырвать Ленина из «объятий» идеологических страстей, на мой взгляд, ей вряд ли удалось. Тем не менее Каррер д’Анкосс действительно стремится выяснить, какую роль сыграл Ленин в исходе Русской революции 1917 г. При этом она не пытается сколько-нибудь преувеличить значение финансовой помощи Германии за проведение в России пацифистской революционной пропаганды, о чем в ее книге упомянуто всего один раз. Отвечая на вопрос, почему в октябре 1917 г. взяли власть большевики под руководством Ленина, французский историк указывает в первую очередь на неспособность или нежелание Временного правительства удовлетворить основные требования народа — дать ему мир и аграрную реформу. Вернувшийся из эмиграции Ленин, отмечает она, увидел, что движущей силой революции в России стала стихийность, что общество не боролось ни за либерализм, ни за социализм, а защищало свои интересы: хлеб и мир для всех, земля крестьянам, рабочий контроль на предприятиях, самоопределение национальных меньшинств. «Без колебаний он встает на сторону всех стихийных требований, делает свою партию их рупором, — пишет Каррер д’Анкосс. — Лозунг “Вся власть Советам!” — лозунг, который с точки зрения ортодоксального ленинизма был неприемлем; с точки зрения революционной тактики он был гениальной находкой». Вполне естественно, что в рамках такого понимания и объяснения характера революционного процесса в России 1917 г. фактору «немецкого золота» места не нашлось.
Как видно даже из этого беглого обзора новейшей западной историографии, она далеко «отстает» от нашей «перестроечно-новаторской» литературы. В то время как современные зарубежные историки отказались от многих мифов и легенд и в первую очередь от концепции «германо-большевистского заговора» в России в 1917 г., отечественные «историки-новаторы» ухватились за них, выдавая их общественному мнению за свои собственные открытия. Известный американский историк Александр Рабинович в своей новой книге «Большевики у власти» по этому поводу пишет: «Октябрьскую революцию в Петрограде часто рассматривают как блестяще организованный военный переворот, не имевший опоры в народных массах и осуществленный тесно сплоченной группой профессиональных революционеров под блистательным руководством фанатичного Ленина на германские деньги. Эта трактовка, развенчанная западной “ревизионистской” школой социальной истории в 70-80-е годы, обрела второе дыхание после роспуска Советского Союза, несмотря на тот факт, что данные из рассекреченных в годы горбачевской гласности советских архивистов подтвердили догадки и выводы ревизионистов». Увы, наши доморощенные «ревизионисты» предпочли довериться старым мифам и легендам.

 

Б. Волин и С. Ингулов о периоде с Февральской революции до окончания НЭПа

Из изданной в 1935 году книги Б. Волина и С. Ингулова «Политграмота».  

Правильность ленинского учения о революционном союзе рабочего класса и крестьянства как условии победы революции нашла блестящее подтверждение в Февральской революции 1917 г. Царское самодержавие было свергнуто… силами восставших питерских рабочих и солдат, т. е. одетых в солдатские шинели крестьян…
[Читать далее]Революцию проделали рабочие и солдаты Петрограда, они дрались на улицах против царизма, за свободу, за мир, за землю, за хлеб. А власть оказалась в руках буржуазии. Она организовала Временное правительство с князем Львовым во главе, при участии представителей империалистической буржуазии и крупных землевладельцев — промышленника Коновалова, купца Гучкова, профессора Милюкова, сахарозаводчика Терещенко и др. Рядом с этой властью фактически организовалась и другая власть: советы рабочих и солдатских депутатов, которые начали осуществлять революционно-демократическую диктатуру рабочих и крестьян.
Образовалось своеобразное двоевластие…
Советы могли бы тогда овладеть всей полнотой власти, если бы соглашатели — меньшевики и эсеры, за которыми тогда еще шла масса, оказавшись в большинстве в советах, не передали сознательно всю власть Временному правительству — правительству империалистической буржуазии. Меньшевики и эсеры не только поддержали контрреволюционное Временное правительство, но и ввели в его состав своих представителей. С самого начала в состав Временного правительства вошел эсер Керенский, а затем во Временное правительство вошли меньшевики Церетели, Скобелев, Никитин и др.
…4 (17) апреля Ленин выступил перед большевиками с краткой и отчетливой характеристикой задач партии в борьбе за пролетарскую революцию. Эти задачи Ленин изложил в тезисах, которые вошли в историю партии под наименованием «Апрельских тезисов»…
Ленин предложил отбросить старое название «социал-демократической» партии, испоганенное меньшевистскими партиями всех стран, и назвать нашу партию коммунистической…
Против Ленина выступил Каменев. Каменева еще до революции Ленин разоблачал как оппортуниста, соглашателя, двурушника. Каменев, будучи в начале войны арестован вместе с пятью большевиками — членами Государственной думы, на царском суде вел себя трусливо, малодушно, позорно, — из-за страха перед царизмом он отказался от революционной линии большевиков. Ленин тогда заклеймил эту измену Каменева. Когда же началась Февральская революция, Каменев из Сибири вместе с сибирскими купцами послал приветствие председателю Государственной думы Родзянко и брату свергнутого царя — Михаилу Романову.
Теперь Каменев выступил против «Апрельских тезисов» Ленина. Каменев настаивал на том, что партия должна ограничиться буржуазно-демократической революцией, осуществлять «контроль и давление» на буржуазное Временное правительство, работать сообща с мелкобуржуазными партиями и поддерживать их. Он отрицал, что буржуазно-демократическая революция в России была уже осуществлена и что советы рабочих и солдатских депутатов были органами революционно-демократической диктатуры рабочих и крестьян. Каменев занял по существу меньшевистскую позицию.
В то время как Ленин призывал партию и рабочий класс готовиться ко второму этапу революции — к переходу к революции пролетарской, социалистической, Каменев доказывал, что надо ограничиться задачами буржуазно-демократической революции. Это и было требованием меньшевиков.
…меньшевики и эсеры, заключившие предательский блок с империалистической буржуазией, не хотели считаться с действительным настроением масс. По-прежнему не принималось никаких мер к тому, чтобы разрешить неотложные нужды и требования народа — кончить империалистическую войну, изнурившую народ, улучшить экономическое положение страны за счет огромных военных прибылей буржуазий. Крестьян уговаривали подождать с решением вопроса о земле до созыва Учредительного собрания. Но Учредительное собрание откладывалось до конца войны. А войну решили вести до победного конца. Временное правительство в угоду англо-французским империалистам руками своего военного министра «социалиста» Керенского снова бросило в июне 1917 г. солдат в наступление на германском фронте, закончившееся тягчайшим поражением.
Третьего июля 1917 г. огромные массы петербургских рабочих и солдат с оружием в руках вновь выступили на демонстрацию с требованием, чтобы совет, все еще находившийся в руках меньшевиков и эсеров, взял власть в свои руки. Большевики стали во главе движения, чтобы придать ему организованный характер. Заправилы совета, меньшевики и эсеры, окончательно и открыто соединившиеся с контрреволюционной буржуазией, двинули против демонстрировавших масс вызванные с фронта верные Временному правительству войска и открыли по демонстрантам огонь из пулеметов.
События 3—5 июля наглядно показали массам, что контрреволюция, поддержанная меньшевиками и эсерами, добровольно не отдаст власти. Начался разгул реакции. Были разгромлены газета «Правда», восстановленная большевиками с начала революции, ее типография и ряд большевистских партийных комитетов. Большевиков арестовывали, разоружали революционные воинские части.
Началась травля Ленина и охота за ним ищеек «социалиста» Керенского…

Зиновьев и Каменев, голосовавшие на заседании ЦК против восстания, пустились на неслыханное в истории большевистской партии преступление: они опубликовали в антибольшевистской газете «Новая жизнь» письмо, в котором утверждали, что выступление пролетариата обречено на разгром, так как против него будет не только буржуазия, по и крестьянство; они убеждали дожидаться созыва Учредительного собрания… Этим письмом Каменев и Зиновьев раскрывали буржуазии план организации восстания, который партия держала в тайне. Они выдали этот план контрреволюционному правительству. В то время как Ленин и Сталин и весь Центральный комитет партии готовили партию и весь пролетариат к решительной схватке с буржуазией, Зиновьев и Каменев предлагали создать правительство вместе с злейшими врагами революции — меньшевиками и эсерами…
Предложение Троцкого отложить восстание до созыва второго съезда советов Ленин назвал изменой делу международной революции…
Каменев, Зиновьев и др., которые не верили в возможность победы социализма в нашей стране, которые утверждали, что, идя на восстание, большевики ведут рабочий класс к гибели, вскоре после Октябрьского переворота снова стали на путь штрейкбрехерства и предательства.
Каменев, Зиновьев, Шляпников, Рязанов, Ногин и др. поддерживали предложение эсеров и меньшевиков о создании «однородного социалистического правительства» вместе с меньшевиками и эсерами. Главою правительства вместо Ленина Каменев предлагал назначить эсера Авксентьева или Чернова. Это означало по существу ликвидировать диктатуру пролетариата и превратить ее в буржуазную демократию…
В ответ на ленинское требование соблюдения партийной дисциплины Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин, Ногин, Теодорович и др. заявили об освобождении их с ответственных постов. Этими своими действиями оппортунисты пытались давить на партию, побудить ее отказаться от пролетарской диктатуры, повернуть назад, к строю буржуазной демократии…
Уже с первых дней существования советская власть встретилась с огромными политическими и экономическими трудностями.
Не только свергнутые классы, но и вся масса их наемников и прислужников — банковские и государственные чиновники, служащие, а также политические наемники и приказчики буржуазии, меньшевики и эсеры, повели ожесточенные атаки на советскую власть посредством саботажа и срыва законов новой власти и путем открытых вооруженных выступлений против власти советов.
Советская власть еще не имела своей армии. Она опиралась только на дружины Красной гвардии и на те революционные части петроградского и московского гарнизонов, которые участвовали в революционном завоевании власти. Находившиеся на фронте военные части устали от войны. Происходила стихийная демобилизация армии: солдаты покидали фронт и возвращались домой.
Главную трудность создавал вопрос о выходе из империалистической войны. Уже на второй день после захвата власти II съезд советов принял декрет о мире. Советская власть обратилась ко всем народам и правительствам воевавших стран с предложением приступить к переговорам о мире. Но английские, французские и другие империалисты отказались от переговоров. Поэтому советскому правительству оставалось начать переговоры лишь с Германией и Австрией…
Германские империалисты поставили Советской России очень тяжелые условия мира. Вопрос о том, принимать ли эти требования или отклонить, вызвал серьезные разногласия в партии.
Против Ленина, Сталина и большинства ЦК выступила группа «левых» коммунистов во главе с тт. Бухариным, Радеком, Ярославским, Пятаковым, Урицким, Осинским и др. Группа эта образовала фракцию внутри партии. Она считала Брестский мир недопустимой для революционной партии пролетариата уступкой германскому империализму. Группа требовала объявления революционной войны, несмотря на то, что воевать не было никаких возможностей и прежде всего не было армии. «Левые» коммунисты считали недопустимым для революционеров принять предложение о мире германских империалистов и предпочитали этому «красивую смерть» в бою.
А Ленин жестоко издевался над этим ребячеством «левых», разъясняя, что дело не в том, чтобы погибнуть, хотя бы и красиво, а в том, чтобы дать стране мир, хотя бы и очень тяжелый, но выиграть время, спасти революцию и развить дальше революционное наступление…
Троцкий по существу выступал заодно с «левыми»... Он выдвинул лозунг: «Ни мир, ни война». Он предлагал отказаться от подписания мира, а войны не продолжать.
Здесь в новом виде сказалась меньшевистская недооценка Троцким значения крестьянства. Он не считался с тем, что крестьянство устало от войны, что старая армия, состоявшая главным образом из крестьян, не хотела и не могла воевать. В этих условиях для спасения революции необходимо было добиться мира любой ценой. А лозунг Троцкого «ни мир, ни война» означал на деле продолжение войны, так как вторжение германских империалистов можно было приостановить либо военной силой, либо заключением мира. Военной силы у нас не было. Оставалось заключить мир. А отказ от переговоров о мире должен был привести к новому наступлению германского империализма.
Ленин указывал, что позиция Троцкого должна будет привести к еще более тяжким условиям мира. «Если немцы начнут наступать, — предупреждал Ленин, — то мы будем вынуждены подписать всякий мир, а тогда, конечно, он будет худшим».
«Левые» сомкнулись с Троцким в этом вопросе, и случилось то, что предвидел Ленин. Германский империализм начал наступление, он продвигался почти без всякого сопротивления с нашей стороны, так как фронта у нас фактически уже не было. Советская власть оказалась вынужденной принять новые, еще более тяжелые условия мира, продиктованные германским империализмом…
Ленинская политика мира полностью себя оправдала. Уже в 1918 г. в Германии вспыхнула революция, и это дало возможность уничтожить навязанный германскими империалистами Советской Россия грабительский договор.
Борьба за утверждение пролетарской диктатуры протекала в обстановке жесточайшей гражданской войны. На стороне свергнутых классов России выступил весь мировой империализм, пославший против Страны советов свои войска и броненосцы.
Гражданская война происходила в обстановке общей хозяйственной Разрухи после четырехлетней империалистической бойни, в которой страна истратила все свои запасы железа, продовольствия, топлива, текстиля и пр., износила свой транспорт и разрушила свою промышленность. Страна голодала, заводы и фабрики стояли…
Три с лишним года длилась гражданская война. Все это время страна испытывала острейшую нехватку продовольствия, топлива и других товаров. Для того чтобы небольшие запасы использовать разумно и не оставить армию и государство без продовольствия и снаряжения, понадобилось взять на учет и бережливо распределять все, что было в стране.
Это был период, когда пришлось установить строгий учет всех товаров. Распределение их производилось органами государства по твердым нормам. Всякая торговля была запрещена. Крестьянство сдавало хлеб государству по разверстке: государство забирало полностью весь хлеб сверх нормы потребления самого хозяйства, т. е. все кроме того, что оставлялось для пропитания семьи и рабочего скота, а также на семена…
Все народное хозяйство страны было поставлено на службу главной задаче — организовать победу. И производство, и распределение были подчинены этой задаче. Все распределение было централизовано.
Этот период известен под названием военного коммунизма.
Система военного коммунизма была вызвана военной обстановкой, военно-политическими задачами советской власти.

Рабочий класс и трудящееся крестьянство разгромили буржуазно-помещичью контрреволюцию и иностранных интервентов. Но гражданская война сильно истощила Советскую страну и еще больше разрушила и без того подорванное империалистической войной народное хозяйство. Поэтому основной задачей после победы над силами внутренней и международной контрреволюции было восстановление народного хозяйства: промышленности, транспорта и сельского хозяйства.
Прежде всего надо было восстановить тяжелую промышленность. Только восстановив крупную промышленность, можно было поднять и социалистически перестроить сельское хозяйство; только развивая крупную промышленность, можно было обеспечить хозяйственную смычку между городом и деревней и укрепить на новой основе союз рабочих и крестьян.
Деревня нуждалась в фабричных изделиях: одежде, обуви, сахаре, мыле; город кроме того нуждался в разных продовольственных продуктах: хлебе, крупе, мясе. Надо было создать у крестьянства интерес к тому, чтобы больше и лучше сеять. Этого можно было достигнуть только отменой продовольственной разверстки, которая не создавала у крестьян интереса к расширению посевной площади и увеличению урожая.
Государство должно было удовлетворять все потребительские и производственные нужды деревни: давать ей в порядке государственного снабжения кожухи, платки, рубахи, штаны, шапки, сапоги, гвозди, лопаты, дуги, телеги и т. п. Но у государства не хватало этих предметов, оно не могло удовлетворять спрос многомиллионной массы крестьянства. Поэтому надо было всеми средствами развивать производство этих товаров и через государственную промышленность, и через кустарную кооперацию, и через частное производство. Для усиления обмена между городом и деревней надо было отменить централизованное распределение товаров и развернуть торговлю.
Партия перешла к повой хозяйственной политике, известной под названием нэпа (нэп — новая экономическая политика).
Продразверстка была заменена продналогом. Разница между продналогом и продразверсткой состояла в том, что крестьянское хозяйство отдавало государству не весь хлеб сверх его личных и хозяйственных нужд, а только часть его по норме, установленной государством. Остальная часть хлеба составляла личную собственность крестьянина, которую он имел возможность вывозить для продажи. Для того чтобы крестьянин повез хлеб на рынок, там должны были быть промышленные товары. А для того чтобы на рынке были промышленные товары, надо было поднять производство металла, угля, нефти и т. п. — поднять тяжелую промышленность. Кроме того надо было производить сельскохозяйственные машины и орудия — молотилки, плуги и т. п. Поэтому партия, преодолевая огромные трудности, постепенно пустила в ход предприятия государственной промышленности. Одновременно для добавочного производства предметов потребления стала работать и кустарная промышленность. Хозяйственные связи между городом и деревней устанавливались и развивались через торговлю. Нэп способствовал поднятию заинтересованности крестьян в развитии своего хозяйства. Начался рост посевных площадей, выросло количество продовольствия и сырья для промышленности, тем самым созданы были условия для оживления работы фабрик и заводов. Народное хозяйство, разрушенное в период империалистической и гражданской войн, начало выходить из разрухи.
Нэп был введен решением X съезда партии, по докладу Ленина, в 1921 г. Политика эта означала, что пролетарское государство сохраняет в своих руках всю крупную промышленность, банки, транспорт и всю внешнюю торговлю. Но наряду с этим в торговлю и мелкую промышленность был допущен частный капитал.

Уже накануне IX съезда партии (1920 г.) образовалась группа, называвшая себя группой «демократического централизма», во главе с Сапроновым. Эта группа выступала против централизованного руководства борьбой рабочего класса. Нападая на организационное строение партии и на руководство ЦК, эта группа противопоставляла советы партии под лозунгом «невмешательства» партии в работу советов. Сапроновцы впоследствии вместе с троцкистской оппозицией участвовали во всех антипартийных выступлениях и кончили тем, что превратились во враждебную партии и советской власти контрреволюционную организацию.
Колебания мелкой буржуазии и ее влияние на отдельные прослойки рабочего класса и даже партии особенно сказались во время дискуссии о профсоюзах, начавшейся в конце 1920 г…
Троцкий и его единомышленники, не верившие в возможность построения социализма в нашей стране, не желавшие признать, что пролетариат, руководимый партией большевиков, способен повести за собой широчайшие массы крестьянства, не считались с необходимостью укрепления профсоюзов, втягивания в них широчайших масс пролетариев, настаивали на системе голого администрирования, простого командования профсоюзами. В ноябре 1920 г. Троцкий выступил с антипартийной теорией «перетряхивания» профсоюзов, т. е. административной смены руководящих работников в союзах. Троцкого поддерживал Бухарин со своей группой.
Хотя спор шел о профсоюзах, на деле решался вопрос о связи между партией и рабочими массами и между рабочим классом и крестьянством. Ленин уже ясно видел необходимость изменения хозяйственной политики для укрепления союза рабочего класса с крестьянством, для создания прочной хозяйственной связи между городом и деревней. А Троцкий и его последователи по-прежнему обходили интересы крестьянства. Троцкисты вообще считали невозможным создание сколько-нибудь крепкой хозяйственной смычки между городом и деревней. Они выступали с такими предложениями о профсоюзах, которые на деле означали уничтожение союзов и продолжение политики военного коммунизма. Такая политика была бы гибельной для союза рабочего класса и крестьянства.
Антипартийную, опасную для существования диктатуры пролетариата позицию занимала и группа «рабочей оппозиции» (Шляпников, Коллонтай), которая впоследствии выродилась в контрреволюционную, антисоветскую группку. «Рабочая оппозиция» требовала передачи всего руководства хозяйством в руки профсоюзов.
Это означало отказ от диктатуры пролетариата, от советской власти. Это означало переход с позиций коммунизма на позиции анархизма: коммунизм отстаивает передачу фабрик и заводов в руки пролетарского государства, а анархизм отрицает всякое государство, в том числе и пролетарское. Шляпниковцы, выступая с требованиями передачи народного хозяйства в руки «производителей», а не пролетарского государства, становились на позиции анархизма. «Рабочая оппозиция» отрицала необходимость руководства партии профсоюзами и длительного коммунистического воспитания беспартийных масс. «Рабочая оппозиция» показала себя как открыто антипартийная, порвавшая с коммунизмом группировка…
X съезд партии решительно осудил троцкистскую линию, ведущую к бюрократическому перерождению профсоюзов.
X съезд резко осудил также группу «рабочей оппозиции». Резолюция съезда указала, что взгляды «рабочей оппозиции» «практически служат выражением мелкобуржуазных и анархических шатаний, практически ослабляют выдержанную руководящую линию коммунистической партии и на деле помогают классовым врагам пролетарской революции». X съезд партии признал несовместимой пропаганду взглядов «рабочей оппозиции» с пребыванием в партии большевиков.
Имея в виду тот громадный вред, который приносят антипартийные группировки, и ту опасность, которую представляет для диктатуры пролетариата пропаганда антипартийных взглядов, X съезд в резолюции, предложенной Лениным, постановил «немедленно распустить все без изъятия образовавшиеся на той или иной платформе группы» и предупредил, что неисполнение этого постановления повлечет за собой «безусловное и немедленное исключение из партии».
Уже в течение первого года после введения нэпа партия добилась значительных успехов в социалистическом строительстве. Хотя переход от военного коммунизма к нэпу был очень крутой и связан с большими трудностями, партии все же удалось провести ряд намеченных хозяйственных мероприятий.
Оживилась промышленность. Расширились посевные площади. Стал налаживаться товарооборот. С развитием государственной и кооперативной торговли начала крепнуть хозяйственная, а вместе с ней и политическая смычка города с деревней.
На XI съезде партии… Владимир Ильич, подводя итоги работы, проделанной в течение года после X съезда партии, заявил, что отступление, предпринятое в связи с введением нэпа, закончено, что цель, которая преследовалась отступлением, достигнута. В дальнейшем хозяйственная политика партии будет политикой наступления социалистических элементов на капиталистические, политикой последовательного социалистического преобразования народного хозяйства…
После XI съезда партия развернула наступление на основе нэпа и добилась значительных успехов в борьбе за восстановление народного хозяйства и укрепление экономической связи между городом и деревней. Собравшийся в апреле 1923 г. XII съезд партии уже мог отметить наличие «первых признаков начинающегося хозяйственного возрождения страны».
Сельское хозяйство восстанавливалось и достигло к концу 1923 г. трех четвертей довоенного уровня. Поднялось производство крупной социалистической промышленности (от 17% довоенного уровня вначале нэпа до 35% довоенного уровня к концу 1923 г.). Стали возвращаться на фабрики и заводы те рабочие, которые разошлись по деревням в голодные годы разрухи.
Одновременно проявился и ряд отрицательных сторон нэпа, связанных с введением свободы торговли и предоставлением, хотя и ограниченной, свободы деятельности частному капиталу. Известный рост буржуазии в городе и деревне угрожал политическому и хозяйственному союзу рабочего класса и крестьянства.
Дело осложнялось еще тем, что советская промышленность и торговый аппарат за это время не сумели по-настоящему развернуть работу. Социалистическая промышленность не выполнила директивы партии о снижении себестоимости; цены на промышленные товары росли. Получился очень серьезный разрыв между ценами на промышленные товары и ценами на сельскохозяйственные продукты. Деревня лишена была возможности закупать нужное количество городских товаров, и они стали залеживаться в магазинах и на складах. Торговый аппарат работал бюрократически, проявлял большую неповоротливость.
Этими затруднениями решили воспользоваться троцкисты для новой атаки на партию... Осенью 1923 г. Троцкий начал поход против ЦК, обвиняя его в том, что он, дескать, ведет страну к гибели. Разные осколки разбитых антипартийных группировок вроде «рабочей оппозиции», «демократического централизма», а также антисоветские элементы, объединившиеся в группки «рабочая правда» и «рабочая группа», зашевелились и поспешили на помощь Троцкому. Троцкисты выдвинули лозунг «диктатуры промышленности», т. е. развития промышленности за счет средств, выкачиваемых из деревни. Такая политика задержала бы развитие сельского хозяйства и ухудшила бы положение крестьянства. Троцкисты таким образом толкали партию на разрыв с крестьянством и тем самым на гибель советской власти. Троцкисты приравнивали деревню к «колонии», которую, по их мнению, должно эксплуатировать пролетарское государство. Настаивая на безграничном выпуске бумажных денег якобы для быстрейшего развертывания промышленности, они тем самым вели к подрыву советской денежной системы, что должно было бы привести к развалу всего народного хозяйства…
Троцкий в изданной им в 1924 г. брошюре «Новый курс» выступил с антиленинскими, по существу меньшевистскими требованиями в вопросе об организационных принципах большевистской партии. В этой брошюре он клеветнически нападал на старые большевистские кадры и демагогически противопоставлял им учащуюся молодежь, льстиво убеждал ее, что именно она является правильным политическим «барометром». Старых учеников и соратников Ленина Троцкий поносил самым гнусным образом, обвиняя их в перерождении.
Троцкисты добивались свободы фракций и группировок, свободы раскола большевистских рядов.
Получив суровый отпор от партии, Троцкий в 1924 г. попытался вновь атаковать большевизм. На этот раз он принялся развенчивать всю героическую историю большевистской партии, клеветнически утверждая, что во всей его прежней борьбе против большевизма был прав он, Троцкий, а не Ленин. Это была меньшевистская попытка подменить ленинизм троцкизмом, внести раскол в ряды партии и рабочего класса. Поэтому партия во главе с товарищем Сталиным решительно выступила на защиту ленинизма от гнусных нападок троцкистов…
Но троцкисты не унимались. В последующие годы Троцкий развернул подрывную, дезорганизаторскую работу, настаивая на свободе фракций и группировок в партии, подрывая дисциплину партии. Он вместе со своей фракцией выступил с рядом экономических и политических платформ (программ), которые были прямым отступлением от самых основ большевистской политики партии. В январе 1925 г. пленум ЦК и ЦКК в своей резолюции указал, что «Троцкий открыл уже прямой поход против основ большевистского мировоззрения». Нападки Троцкого на партию и ее ленинский ЦК становились все более и более враждебными.





Каганович о Хрущёве. Часть II

Из "Памятных записок" Лазаря Моисеевича Кагановича.

Наряду с «завоеванием позиций» в государственных и хозяйственных делах Хрущев решил, в порядке завоевания ореола «демократа» и «культурного» человека, заняться литературой и искусством. Насколько это ему удалось, видно из одного его выступления до июньских событий 1957 года.
На одной из загородных правительственных дач Центральным Комитетом партии и Советом Министров СССР был устроен званый обед на свежем воздухе для писателей и деятелей искусства вместе с Правительством и членами Президиума ЦК.
До обеда люди гуляли по большому парку, катались на лодках по пруду, беседовали. Группами и парами импровизировали самодеятельность, и некоторые члены ЦК вместе с гостями пели. Была действительно непринужденная хорошая обстановка.
Какое-то время такое настроение продолжалось и после того, как сели за столы и приступили к закуске. Потом началась главная часть представления: выступил Он — Хрущев... Хотя эта речь была потом в печати изложена довольно гладко, но это была «запись», хотя стенограммы за столом не вели (а если она и была, то вряд ли нашлась бы хоть одна стенографистка, которая сумела бы записать сказанное). И на обычной трибуне, когда он выступал без заранее написанной речи, речь его была не всегда в ладах с логикой и, естественно, с оборотами речи, а тут не обычная трибуна, а столы, украшенные архитектурными «ордерами» в изделиях стекольной и иной промышленности, для «дикции» заполненные возбуждающим содержанием. Можно себе представить, какие «культурные» плоды дало такое гибридное сочетание содержимого на столе с содержимым в голове и на языке у Хрущева. Это был непревзойденный «шедевр ораторского искусства».
[Читать далее]Не берусь изложить весь ход его речи, скажу о том, что врезалось мне в память.
Прежде всего Хрущев пытался «разжевать» для художников, писателей и артистов многое из того, что он говорил о культе личности Сталина на XX съезде партии, с той разницей, что там он читал, а здесь «выражался» устно — экспромтом, а потому это выглядело более «изящно».
Надо сказать, что «жареные» места были восприняты некоторой частью аудитории как приятное блюдо, за которое они готовы были бы выдать даже ему звание «лауреата по изящной словесности». Помню, когда Хрущев подчеркнул виновность руководителей ЦК, а именно Молотова, в зажиме именно русской литературы и искусства, писатель Соболев особенно вышел из «морских берегов» и, как моряк, дошел чуть ли не до «морского загиба». Но у большинства это вызвало не только замешательство, но и недовольство, не говоря уже о присутствующих руководящих партийных кадрах.
Нападение Хрущева на члена Президиума ЦК Молотова в среде беспартийной интеллигенции было из ряда вон выходящим фактом и имело далеко идущие цели. Недаром говорится: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».
Следующим «номером» его выступления была уже критика некоторых писателей — тоже с определенной подборкой. Помню, что экстравагантными объектами его атаки были две женщины-писательницы: Мариэтта Шагинян и поэтесса Алигер. Я не буду излагать содержание его критики в их адрес, но, во всяком случае, это не было защитой партийно-ленинских позиций в литературе и искусстве. Надо им обеим, и Шагинян и Алигер, отдать должное — они выступили после его речи и смело, и логично, возражая Хрущеву. Помню, какой всеобщий смех вызвали первые слова пухленькой и миловидной Алигер, когда она, повернувшись к Хрущеву, сказала: «Вот видите — это я и есть та самая страшная Алигер!» Во всяком случае, как ни старалось после этого «обеда» ближайшее окружение Хрущева расписывать его речь, она внесла смятение, а не сплочение в ряды присутствовавших, за исключением, конечно, тех, которым нравилась драка в верхах. Это они ясно не только ощутили, но и услышали из уст новоявленного «защитника» «обиженной» Советской властью части интеллигенции. Однако и среди колеблющейся интеллигенции была значительная часть, которая была шокирована, смущена нападением на Молотова, которого они всегда считали настоящим, культурным русским интеллигентом. А этот, думали они, хотя и подлаживается к нам, но союзник ненадежный, уж больно из кожи лезет в наши защитники «новый вождь».
Лучшая же часть присутствовавшей интеллигенции ушла с обеда в замешательстве, а некоторые даже возмущенные.
Так новоявленный «диалектик» Хрущев превратил положительное в отрицательное, но зато он добился нового обострения внутри Президиума ЦК.
Если до этого он мог рассчитывать на большинство в Президиуме ЦК, то после этого его выступления с атакой на члена Президиума, можно прямо сказать, что большинство членов Президиума заняло более критические позиции по отношению к Хрущеву и его методам руководства.
По упрощенности своего мышления он считал достаточным, что Секретариат ЦК — его крепость, что же ему еще нужно?
Большинство же членов Президиума ЦК, которое известное время терпело во имя единства партии и ЦК, в конце концов поняло, что дальше терпеть такие ошибки в политике и такое руководство нельзя, что Хрущев некомпетентен и малопригоден для роли Первого секретаря ЦК, что рано или поздно партия и ЦК должны освободиться от него — так лучше раньше, чем позже.
К этому моменту отношения Хрущева с членами Президиума приняли уже обостренный характер. На заседаниях он резко обрывал выступавших товарищей. Я уже говорил о Молотове, Маленкове, но это касалось и Ворошилова, и меня — Кагановича, и других. Хотя должен сказать, что Хрущев первое время относился ко мне сдержанно. Больше того, когда он уезжал в отпуск в 1955 году, он предложил поручить сделать доклад о 38-й годовщине Октябрьской революции Кагановичу.
В 1956 году он позвонил мне по телефону из отпуска по вопросу о порядке дня XX съезда. Он мне сказал следующее: «Молотов предлагает включить в повестку XX съезда вопрос о программе партии. Видимо, он, Молотов, имеет в виду, что докладчиком по этому вопросу будет он. Но если уж включать в повестку дня съезда вопрос о программе, то докладчиком надо назначать тебя, потому что ты этим вопросом занимался еще к XIX съезду. Но вообще, — сказал он, — мы не готовы к этому вопросу». Я ему ответил, что я тоже считаю, что мы не успеем подготовить этот вопрос, поэтому включать его в повестку дня XX съезда нельзя.
Эти факты, между прочим, опровергают обвинения в решении июльского (1957 г.) Пленума в том, что я и вся так называемая группа боролись против Хрущева с самого начала его избрания Первым секретарем ЦК. Наоборот, Хрущев, проявляя ко мне указанное отношение, в то же время срывался на резкие наскоки по важным вопросам. Вот, например, когда вице-президент Академии Наук Бардин внес на Президиум ЦК просьбу об ассигнованиях на проведение мероприятий по «Году технического прогресса» (так, кажется, назывался) и я на заседании поддержал предложение Бардина, Хрущев раскричался: «Ишь ты, богатый нашелся, много у тебя миллионов. Это ты по-приятельски Бардина поддерживаешь!» Я действительно был знаком с Бардиным еще с 1916 года по работе в Юзовке, а также по работе в Наркомтяжпроме, никакого тут приятельства не было, а я просто поддержал правильную идею ради технического прогресса, тогда как Хрущев, выступавший на словах за технический прогресс, вступил в противоречие с самим собой и выступил против предложения Академии Наук. Его неистовство еще больше усилилось, когда Президиум ЦК удовлетворил просьбу Академии Наук.
Другой пример. В 1955 году ЦК решил создать Государственный Комитет по труду и зарплате. На пост председателя этого комитета были выдвинуты две кандидатуры — Шверник и Каганович. Решили назначить заместителя Председателя Совета Министров Кагановича председателем этого Комитета по совместительству. Я, как старый профсоюзник, согласился.
Одним из первых дел была выработка нового закона о пенсиях. Я включился в это дело и представил свой первый проект. И вот при обмене мнениями в Президиуме Хрущев набросился на меня за предложенные слишком большие, по его мнению, ставки пенсий. Я ожидал возражения со стороны Министерства финансов, но никак не думал, что встречу такое нападение со стороны Хрущева, который всегда демонстрировал свое «человеколюбие» или, точнее, «рабочелюбие».
Я ему сказал, что не ждал, что он выступит против. Стараясь оправдать свой выпад государственными интересами, он сказал, что предложения Кагановича государство не выдержит. Его гнев еще больше усилился, когда я ему возразил: «Государство — это не ты. У Государства найдутся резервы для пенсионеров. Можно, например, сократить раздутые штаты и другие непроизводительные расходы». Президиум создал Комиссию во главе с Председателем Совета Министров Булганиным, которая приняла проект с некоторыми поправками. По этому проекту Булганин выступал с докладом на сессии Верховного Совета. Здесь Хрущев опять вступил в противоречие с самим собой.
Я мог бы привести и другие примеры его выпадов по отношению к другим членам Президиума ЦК. Такие, например, деловые, хорошие, так сказать, послушно-лояльные члены Президиума, как Первухин, Сабуров, были доведены Хрущевым до крайнего недовольства, особенно гипертрофическим выпячиванием Хрущевым своего «творчества» в любом вопросе — знакомом ему или незнакомом, а последних было большинство. Наступил такой момент, когда, как говорят на Украине, «терпець лопнув» (то есть лопнуло терпение), и не столько от личного недовольства, сколько от неправильного подхода Хрущева к решению крупных вопросов, в которых он не считался с объективными условиями.
И вот на одном из заседаний Президиума во второй половине июня вырвалось наружу недовольство членов Президиума ЦК руководством Хрущева.
Помню, на этом заседании в порядок дня был поставлен вопрос о подготовке к уборке и к хлебозаготовкам. Хрущев предложил поставить еще вопрос о поездке всего состава Президиума ЦК в Ленинград на празднование 250-летия Ленинграда. После обсуждения вопроса об уборке и перехода к вопросу о поездке в Ленинград Ворошилов первый возразил. Почему, сказал он, должны ехать все члены Президиума, что у них, других дел нет? Я поддержал сомнения Ворошилова и добавил, что у нас много дел по уборке и подготовке к хлебозаготовкам. Наверняка надо будет ряду членов Президиума выехать на места, да и самому Хрущеву надо будет выехать на целину, где много недоделанного. Мы, сказал я, глубоко уважаем Ленинград, но ленинградцы не обидятся, если туда выедут несколько членов Президиума. Маленков, Молотов, Булганин и Сабуров поддержали эти возражения. И тут поднялся наш Никита и начал «чесать» членов Президиума одного за другим. Он так разошелся, что даже Микоян, который вообще отличался способностью к «быстрому маневрированию», стал успокаивать Хрущева. Но тут уж члены Президиума поднялись и заявили, что так работать нельзя — давайте обсудим прежде всего поведение Хрущева.
Было внесено предложение, чтобы председательствование на данном заседании поручить Булганину. Это было принято большинством Президиума, разумеется, без какого-либо предварительного сговора.
После того как Булганин занял место председателя, взял слово Маленков. «Вы знаете, товарищи, — сказал Маленков, — что мы поддерживали Хрущева. И я, и товарищ Булганин вносили предложение об избрании Хрущева Первым секретарем ЦК. Но вот теперь я вижу, что мы ошиблись. Он обнаружил неспособность возглавлять ЦК. Он делает ошибку за ошибкой в содержании работы, он зазнался, отношения его к членам Президиума ЦК стали нетерпимыми, в особенности после XX съезда. Он подменяет государственный аппарат, командует непосредственно через голову Совета Министров. Это не есть партийное руководство советскими органами. Мы должны принять решение об освобождении Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК».
Это самое краткое изложение речи Маленкова, как и других товарищей.
После тов. Маленкова выступил тов. Ворошилов. Он сказал, что охотно голосовал за избрание Хрущева Первым секретарем ЦК и поддерживал его в работе, но он начал допускать неправильные действия в руководстве. «И я пришел к заключению, что необходимо освободить Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК. Работать с ним, товарищи, стало невмоготу». Он рассказал, когда и как Хрущев допускал по отношению к нему лично окрики, бестактность и издевательства. «Не можем мы больше терпеть подобное. Давайте решать», — заключил он.
После Ворошилова выступил Каганович. «Рассматриваемый нами вопрос является нелегким и огорчительным вопросом. Я не был в числе тех, кто вносил предложение об избрании Хрущева Первым секретарем ЦК, потому что я давно его знаю с его положительными и отрицательными сторонами. Но я голосовал за это предложение, рассчитывая на то, что положение обязывает и заставляет руководящего работника усиленнее развиваться и расти в процессе работы. Я знал Хрущева как человека скромного, упорно учившегося, который рос и вырос в способного руководящего деятеля в республиканском, областном и в союзном масштабе, как секретаря ЦК в коллективе Секретариата ЦК.
После избрания его Первым секретарем он некоторое время больше проявлял свои положительные черты, а потом все больше стали проявляться его отрицательные стороны — как в решении задач партии по существу, так и в отношениях с людьми. Я, как и другие товарищи, говорил о его положительной работе и подчеркивал его ошибки в вопросах планирования народного хозяйства, в которых Хрущев особенно проявлял свой субъективистский, волюнтаристский подход, так и в вопросах партийного и государственного руководства. Поэтому я поддерживаю предложение об освобождении товарища Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК. Это, конечно, не значит, что он не останется в составе руководящих деятелей партии. Я думаю, что Хрущев учтет уроки и подымет на новый уровень свою деятельность.
Но есть еще одна сторона в поведении Хрущева, которую нужно осудить: Хрущев, как теперь установлено, в Секретариате ЦК сплачивал свою фракцию. Он систематически занимался дискредитацией Президиума и его членов, критиковал их не на самом Президиуме, что вполне законно и необходимо, а в Секретариате ЦК, направляя свои стрелы против Президиума, являющегося высшим органом партии между Пленумами ЦК. Такие действия Хрущева вредят единству, во имя которого Президиум ЦК терпел до сих пор причуды Хрущева. Об этом придется доложить на Пленуме ЦК, который необходимо будет созвать. Еще добавлю один важный, по-моему, факт. На одном из заседаний Президиума Хрущев сказал: «Надо еще разобраться с делами Зиновьева-Каменева и других, то есть троцкистов». Я бросил реплику: «Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала». Хрущев вскипятился и начал кричать: «Что ты все намекаешь, мне это надоело».
Тогда на Президиуме я не стал раскрывать этот намек, но сейчас я его раскрою. Хрущев был в 1923 — 1924 годах троцкистом. В 1925 году он пересмотрел свои взгляды — покаялся в своем грехе. Именно в 1925 году я с ним познакомился в Донбассе и увидел в нем искреннего Ленинца — сторонника линии ЦК ВКП(б). В дальнейшей его судьбе — его выдвижении — была известная доля моего участия как секретаря ЦК Украины, а потом как секретаря ЦК КПСС, занимавшегося кадрами. Я его оценил как способного, растущего работника из рабочих и исходил из того, что партия и ЦК не мешают расти людям, имевшим в прошлом ошибки, но изжившим их.
Я доложил об этом Сталину, когда на Московской конференции выбирали Хрущева секретарем. Вместе с Хрущевым я был у Сталина, и тот посоветовал, чтобы Хрущев выступил на конференции с рассказом о себе, а Каганович подтвердит, что ЦК это знает и доверяет Хрущеву. Так это было. Конечно, грехи прошлого прощаются и не напоминаются до рецидива.
Сделанное Хрущевым заявление тогда — это рецидив. И мы ему напоминаем старый грех, чтобы эти рецидивы не повторялись».
После Кагановича выступил Молотов. «Как ни старался Хрущев провоцировать меня, — сказал Молотов, — я не поддавался на обострение отношений. Но оказалось, что дальше терпеть невозможно. Хрущев обострил не только личные отношения, но и отношения в Президиуме в целом при решении крупных государственных и партийных вопросов». Тов. Молотов подробно остановился на вопросе реорганизации управления, считая ее неправильной, говорил о неправильности приписывания ему, будто он против Целины. Это неверно. Верно то, что он возражал против чрезмерного увеличения и доведения сразу до 20-30 млн га, что лучше вначале сосредоточиться на 10-20 млн, подготовить как следует, чтобы освоить хорошо и получить высокие урожаи. Тов. Молотов опровергал приписываемое ему торможение политики мира — это неправда, но, видимо, эта выдумка нужна была для того, чтобы оправдать необходимые шаги по внешней политике. Его выступления против Югославии относились к вопросам не внешней политики, а к антипартийным, антисоветским выступлениям югославов, за которые мы их критиковали и должны критиковать. «С Хрущевым как с Первым секретарем ЦК больше работать нельзя, — сказал Молотов. — Я высказываюсь за освобождение Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК».
После Молотова выступил Булганин. Он начал с того, что рассказал о фактах неправильных методов руководства работой государственных органов, в том числе Совмина, о нетоварищеском отношении даже по отношению к нему лично. Булганин говорил об ошибках по существу ряда решений. «Я, — заключил Булганин, — полностью присоединяюсь к предложению об освобождении Хрущева».
Выступили товарищи Первухин и Сабуров. Они оба заявили, что раньше хорошо относились к Хрущеву, так же как Хрущев к ним. «А теперь мы видим, что Хрущев зарвался, зазнался и затрудняет нам работу. Его надо освободить».
Тов. Микоян, верный своей тактике маневрирования, сказал, что верно, есть недостатки в работе Хрущева, но они исправимы, поэтому он считает, что не следует освобождать Хрущева.
После нас выступил сам Хрущев. Он опровергал некоторые обвинения, но без задиристости, можно сказать, со смущением. Часть упреков признал, что действительно, я, мол, допускал ошибочное отношение к товарищам, были ошибки и в решении вопросов по существу, но я обещаю Президиуму, что я исправлю эти ошибки.
В защиту Хрущева выступили Секретари ЦК: Брежнев, Суслов, Фурцева, Поспелов, хотя и оговаривались, что, конечно, недостатки есть, но мы их исправим.
По-иному выступил, единственный из всех, секретарь ЦК Шепилов. Он честно, правдиво и убедительно рассказал про недопустимую атмосферу дискредитации и проработки Президиума ЦК, созданную Хрущевым в Секретариате ЦК. В особенности Хрущев чернил Ворошилова, как «отжившего, консервативно-отсталого» деятеля. (В то же время Хрущев лицемерно оказывал Ворошилову внешне любезность и «уважение».) Шепилов рассказал о ряде неправильных решений Секретариата за спиной Президиума ЦК. Фактически Хрущев превратил Секретариат ЦК в орган, действующий независимо от Президиума ЦК.
Президиум заседал четыре дня. Председательствовавший Булганин по-демократически вел заседание, не ограничивал время ораторам, давая иногда повторные выступления и секретарям ЦК.
А тем временем хрущевский Секретариат ЦК организовал тайно от Президиума ЦК вызов членов ЦК в Москву, разослав через органы ГПУ и органы Министерства обороны десятки самолетов, которые привезли в Москву членов ЦК. И это было сделано без какого-либо решения Президиума и даже не дожидаясь его решения по обсуждаемому вопросу. Это был настоящий фракционный акт, ловкий, но троцкистский.
Большинство Президиума ЦК не такие уж простаки или плохие организаторы. Если бы они стали на путь фракционной борьбы, в чем их потом неверно обвинили, то могли бы организовать проще — снять Хрущева. Но мы вели критику Хрущева по-партийному, строго соблюдая все установленные нормы с целью сохранения единства.
По-фракционному повел дело Хрущев. К концу заседания Президиума ЦК явилась от собравшихся в Свердловском зале членов ЦК делегация во главе с Коневым, заявив, что члены Пленума ЦК просят Президиум доложить Пленуму ЦК об обсуждаемых на Президиуме вопросах. Некоторые члены Президиума гневно реагировали на этот акт созыва членов ЦК в Москву без разрешения Президиума ЦК как акт узурпаторский со стороны Секретариата ЦК и, конечно, самого Хрущева.
Тов. Сабуров, например, ранее боготворивший Хрущева, с гневным возмущением воскликнул: «Я вас, товарищ Хрущев, считал честнейшим человеком. Теперь вижу, что я ошибался, — вы бесчестный человек, позволивший себе по-фракционному, за спиной Президиума ЦК организовать это собрание в Свердловском зале».
После маленького перерыва Президиум ЦК решил: несмотря на то, что Секретариат ЦК грубо нарушил Устав партии, но уважая членов ЦК и считаясь с тем, что они ждут прихода членов Президиума, прервать заседание Президиума и пойти в Свердловский зал.
Сбросивший свою маску смущения, ободренный, Хрущев рядом с Жуковым и Серовым шествовал в Свердловский зал.
Можно себе представить внутреннее психологическое состояние членов Пленума ЦК, доставленных в Москву в столь чрезвычайном порядке. Еще до открытия Пленума члены ЦК были, конечно, информированы о заседании Президиума ЦК (об этом уже позаботился аппарат ЦК). Но когда открылся Пленум, вместо доклада о заседании Президиума, которого, конечно, ожидали члены ЦК, им было преподнесено «блюдо» «об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова».
То есть вместо вопроса «О неудовлетворительном руководстве Первого Секретаря ЦК Хрущева» был поставлен абсолютно противоположный, надуманный вопрос «Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова».
Доклада о заседании Президиума ЦК и обсуждавшихся им вопросах фактически не было сделано, зато был нанизан целый комплекс политических обвинений в адрес выдуманной антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним кандидата в Президиум — Шепилова.
Чувствуя нелепость, несуразность положения — объявить большинство Президиума ЦК фракцией, хрущевские обвинители прибегли к хитросплетенной выдумке о «группе трех» — Маленкова, Кагановича, Молотова, выделив их из семи членов Президиума, выступавших против Хрущева, осуждавших его и требовавших его освобождения (из остальных четырех товарищей — Ворошилова, Булганина, Первухина, Сабурова — первых трех даже вновь избрали в Президиум ЦК).
Таким образом, выделив трех — Маленкова, Кагановича, Молотова, была сделана попытка скрыть, что из девяти членов Президиума только два — Микоян и сам Хрущев — были за оставление Хрущева Первым секретарем, а большинство — семь — были за освобождение Хрущева как плохо осуществляющего политическую линию ЦК партии на практике.
Потом «победителями» уже был придуман новый аргумент, что, мол, пользуясь арифметическим большинством, эта группа хотела сменить и состав руководящих органов партии, изменить линию партии. Но, во-первых; нелепо говорить об арифметическом большинстве — а какое же иное большинство может быть при решении тех или иных вопросов? Да, в Президиуме ЦК большинство было за смену одного Хрущева, но разве состав руководящих органов партии — это один Хрущев? Разве не весь Президиум является руководящим органом между Пленумами ЦК? Поэтому смешно говорить и писать, что Президиум хотел сменить состав руководящих органов партии, то есть сменить самого себя.
Итог известен: был принят предложенный проект постановления, опубликованный в «Правде», «Об антипартийной группе Маленкова Г.М., Кагановича Л.М., Молотова В.М.».
В принятом постановлении говорится, что «эта группа антипартийными фракционными методами добивалась смены...» Разве большинство Президиума можно называть фракцией? Никаких фактов о фракционных методах нет, их и не было; никаких групп, особых собраний каких-либо групп ни до, ни после официального заседания Президиума, никакого сговора не было. Если бы была фракционная группа, то мы уж не такие плохие организаторы, чтобы оказаться в таком положении, чтобы Хрущев и его фракция так обставили нас — большинство Президиума. Именно Хрущев и примкнувшие к нему организованно действовали как фракция, собрав членов ЦК тайно, за спиной Президиума ЦК. А мы — не группа, а большинство Президиума, сберегая единство ЦК, заседали, обсуждали, доказывали и стремились решить вопрос без фракционного ловкачества, которое применил Хрущев и его хитрые советчики.
Могут сказать — ловок все-таки Хрущев. Да, но ловкость эта — троцкистская, антипартийная. Однако, понимая, что выделить трех членов Президиума и исключить их из ЦК, его Президиума, просто пришив им белыми нитками фракционность и антипартийность, неубедительно для партии, новый состав хрущевского руководства, еще до его избрания, составил проект постановления Пленума ЦК КПСС, заполненный иными выдумками, политически принципиальными обвинениями так называемой антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова.
В проекте нанизаны обвинения, которые даже опровергать не стоит, потому что все выдумано. Ни одного факта или хотя бы цитаты из высказываний не приводится. Фактов нет, потому что их не было в жизни. Все мы выступали с докладами, речами, защищали линию партии, решения ЦК и съездов партии, в том числе и XX съезда.
В практической работе можно у любого найти ошибки, недостатки, были они и у нас, но о них-то и в постановлении мало говорится. Зато общих, необоснованных, хлестких обвинений полно. «В то время, — записано в решении, — когда партия под руководством Центрального Комитета, опираясь на всенародную поддержку, ведет огромную работу по выполнению решений XX съезда... в это время антипартийная группа Маленкова, Кагановича и Молотова выступает против линии партии». Где? Когда? В чем выразились эти выступления? Фактов, фактов нет. Можно бы привести десятки, сотни фактов, свидетельствующих об обратном во всей работе указанных товарищей, опровергающих эти голословные, выдуманные утверждения об их стремлении к изменению политической линии партии и ЦК.
В Постановлении ЦК 1957 года сказано: «В течение последних 3-4 лет, когда партия взяла решительный курс на исправление ошибок и недостатков, порожденных культом личности, и ведет усиленную борьбу против ревизионистов марксизма-ленинизма, участники раскрытой теперь и полностью разоблаченной антипартийной группы постоянно оказывают прямое и косвенное противодействие этому курсу, одобренному XX съездом КПСС». Это утверждение полностью опровергается постановлением же Центрального Комитета партии от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий».
В этом постановлении ЦК, принятом после XX съезда партии, сказано: «XX съезд партии и вся политика Центрального Комитета после смерти Сталина ярко свидетельствует о том, что внутри Центрального Комитета партии имелось сложившееся Ленинское ядро руководителей, которые правильно понимали назревшие потребности в области как внутренней, так и внешней политики.
Нельзя сказать, что не было противодействия тем отрицательным явлениям, которые были связаны с культом личности и тормозили движение социализма вперед. Ленинское ядро Центрального Комитета сразу же после смерти Сталина стало на путь решительной борьбы с культом личности и его тяжелыми последствиями».
Из сопоставления этих двух постановлений ЦК видно, что Постановление 1957 года выдумано. Ведь после XX съезда избран Президиум ЦК, составивший указанное Ленинское ядро ЦК, а в этом ядре и были Ворошилов, Молотов, Каганович, Маленков, Булганин, Микоян, Первухин, Сабуров, Шверник и другие. Как же можно свести Ленинское ядро ЦК к Хрущеву и Микояну, а остальных, в особенности Молотова, Кагановича, Маленкова, Ворошилова, исключить и ошельмовать? Все это понадобилось хрущевской фракции для того, чтобы прикрыть действительные ошибки и недостатки, критиковавшиеся на Президиуме ЦК. Для того, чтобы оправдать исключение из ЦК, и надуманы все эти «принципиально политические» обвинения.
Это была антипартийная, антиленинская расправа со старыми деятелями партии и Советского государства, расправа за критику Первого секретаря ЦК Хрущева, возомнившего себя незаменимым.
Больше того, Маленков, Каганович, Молотов после исключения их из ЦК честно и усердно, как полагается коммунистам, трудились на предоставленных им работах, в парторганизациях активно участвовали в работе и борьбе за выполнение решений партии и ее ЦК. Никаких замечаний или обвинений в чем-либо не имели.
Несмотря на это, через четыре года после решения 1957 года их исключили из партии.
...
Меня также спрашивают сейчас, не жалею ли я, что ввел Хрущева? Я отвечаю: нет, не жалею, он на моих глазах рос с 1925 года и вырос в крупного руководящего деятеля в краевом и областном масштабе. Он принес пользу нашему государству и партии, наряду с ошибками и недостатками, от которых никто не свободен. Однако «вышка» — Первый секретарь ЦК ВКП(б) — оказалась для него слишком высокой. (Здесь я не был инициатором его выдвижения, хотя и голосовал «за».) Есть люди, у которых на большой высоте голова кружится. Хрущев и оказался таким человеком. Оказавшись на самой большой вышке, у него голова закружилась, и он начал куролесить, что оказалось опасным и для него, и особенно для партии и государства, тем более что стойкости и культурно-теоретической подкованности у него явно недоставало. Скромность и самообразование, ранее свойственные ему, отошли в сторону — субъективизм, всезнайство и «эврика» овладели его поведением, а это до добра не доводит. Это и многое другое и привело Хрущева к падению с высокой вышки.
Вышеуказанные строки о Хрущеве были написаны мною до ознакомления с опубликованными «мемуарами» Хрущева. Когда в Москве появились опубликованные в Америке мемуары, я их не читал, так как не мог их достать в Москве.
Когда я спросил товарища Молотова, читал ли он эти мемуары, он мне сказал, что читал. На мой вопрос, как он их оценивает, он мне ответил: «Это антипартийный документ». Тогда я спросил: «Неужели Хрущев так опустился?» Молотов ответил: «Да, да, в своем озлоблении, в связи с концом... его карьеры государственного руководителя он дошел до падения, политического и партийного падения в омут». Когда я сказал с сожалением и возмущением: «Да, это очень печально», Молотов мне сказал: «...особенно тебе, ведь ты его выдвинул». «Да, — сказал я, — выдвинул, правда, до определенной черты, на пост 1-го секретаря ЦК я его не выдвигал, предвидя... что он не осилит эту работу, что провалится...».
Ознакомившись с опубликованными в «Огоньке» так называемыми мемуарами Хрущева, я убедился, что оценка Молотова правильна. Ему даже и отвечать нельзя, чтобы не опуститься до базарной бабы, которая кричит: «Сама паскуда». Я лично к нему питал нежные дружеские чувства, но я, видно, ошибся. Получилось — Хрущев оказался не простым хамелеоном, а «рецидивистом» троцкизма.




Каганович о Сталине

Из "Памятных записок" Лазаря Моисеевича Кагановича.

…стиль Сталина — ясность, краткость, лаконичность и точность определения задач.

Мне посчастливилось в 1923 году работать в непосредственной близости к Центральному Комитету нашей партии… в каждодневном соприкосновении с секретарями ЦК и его Генеральным секретарем ЦК товарищем Сталиным Иосифом Виссарионовичем. Во всяком, даже самом лучшем оркестре нужен дирижер. И я со всей объективностью могу сказать, что в этом большевистском квалифицированном оркестре уже тогда проявился талантливый дирижер — товарищ Сталин. Я видел и каждодневно ощущал, как он, уделяя малейшему факту свое внимание, не впадал в панику, не допускал суетливости, шараханья из стороны в сторону ни в решениях, ни в действиях, а уверенно, вдумчиво излагал свою точку зрения на то или иное решение и мероприятие и после обсуждения в коллективе твердо и неуклонно проводил в жизнь принятое решение и намеченные меры. Он произносил меньше, чем другие, речей, но зато когда уж говорил, то определенно, четко, чеканно и ясно формулировал свою точку зрения и предложения. И именно поэтому даже тогда, когда в Политбюро и Оргбюро были такие авторитетные для того времени члены, как Зиновьев, Каменев, Калинин, Рыков, Томский, Бухарин, Дзержинский, Молотов, Куйбышев и другие, я не помню случая, когда бы серьезные предложения Сталина не принимались, тем более что, выслушав те или иные замечания и сомнения, Сталин проявлял гибкость и часто сам видоизменял свои предложения.
[Читать далее]Можно сказать, что именно с этой идейной исходной позиции в этой дискуссии — борьбы за Ленинизм начинает разворачиваться величие Сталина как будущего вождя партии. Его беспредельная идейная верность Ленину, как он не раз повторял, — своему учителю, его беззаветность и непреклонность в борьбе с врагами Ленинизма, несмотря на клеветнические нападки на него, вызывали уже в тот период глубокие симпатии, глубокое уважение к нему со стороны Ленинцев — активистов партии, в том числе и у меня, непосредственно работавшего под его руководством, наблюдавшим и каждодневно ощущавшего его идейность, беззаветность, бесстрашие и самоотверженность в борьбе за Ленинскую партию.
...
Делегаты XIX съезда и представители братских партий горячо встретили выступление Сталина с приветствием братским партиям. В этом приветствии Сталин сказал: «Вам, товарищи, надо учиться не только на наших достижениях, но и на наших ошибках». Это очень важное заявление — это значит, что Сталиным признавалось, что у нас были ошибки. Я лично думаю, что если бы Сталин жил, он бы выступил с самокритичным докладом. Некоторые говорят, что Сталин уже был болен в период XIX съезда. Это, по-моему, неверно. Я видел, что съездом руководил Сталин, проект доклада Маленкова обсуждался под председательством Сталина на Президиуме, несколько раз вносились поправки. Помню, когда я спросил Сталина, почему он сам не делает отчетного доклада ЦК, он мне сказал, что надо выдвигать молодых, пусть растут — вот Маленков как секретарь ЦК сделает доклад. Тут же он добавил то, что он говорил ранее нам, нескольким членам Президиума. «Я, — сказал Сталин, — вообще считаю, что после 70-летнего возраста руководящие товарищи должны уйти от непосредственного руководства; они могут быть советниками, но не управителями». Непосредственно после съезда Сталин руководил Пленумом ЦК и после него работой Президиума. Он занимался крупными вопросами восстановительного периода...
Сталин вместе с Молотовым неизменно занимался вопросами внешней политики. В связи с изобретением на Западе нового атомного оружия Сталин особенно занимался освоением производства этого оружия у нас в СССР. Он поставил на службу этому делу всех нас — членов Политбюро. Надо сказать, что непосредственно производством занимались Берия, Первухин и другие. Но руководил этим делом лично сам Сталин.
Я уверен, что каждый объективно мыслящий советский человек скажет, должен сказать, что, несмотря на имевшие место ошибки, Сталин сделал столько Великого для роста могущества созданного Лениным Советского государства, что его представители могут вести переговоры с западными капиталистическими государствами как равный с равными в отстаивании дела мира между народами.
...
Умер Сталин неожиданно. Хотя некоторые из нас в последний период его жизни реже бывали у него в домашних условиях, но на совещаниях, официальных заседаниях мы с удовлетворением видели, что, несмотря на усталость от войны, Сталин выглядел хорошо. Он был активен, бодр и по-прежнему вел обсуждение вопросов живо и содержательно. Когда ночью меня вызвали на «Ближнюю дачу», я застал там Берия, Хрущева и Маленкова. Они сказали мне, что со Сталиным случился удар, он парализован и лишен дара речи, что вызваны врачи. Я был потрясен и заплакал.
Вскоре приехали остальные члены Политбюро: Ворошилов, Молотов, Микоян и другие. Приехали врачи во главе с министром здравоохранения.
Когда мы зашли в комнату, где лежал Сталин с закрытыми глазами, он открыл глаза и обвел нас всех глазами, всматриваясь в каждого из нас. По этому взгляду видно было, что он сохранил сознание, силился что-то сказать, но не смог и вновь закрыл глаза. Мы все с глубокой скорбью и печалью смотрели на Сталина, находившегося в тяжелом состоянии. Несколько дней шла борьба за сохранение жизни Сталина, врачи делали все возможное. Мы, члены Политбюро, все время находились здесь, отлучаясь лишь на короткое время.
...
Хрущев в... беседах с иностранцами распространяется о Сталине и связанных с этим обвинениях в адрес сконструированной им «антипартийной» группы.
«Мы, — сказал Хрущев, — говорим: так, как было при Сталине, не может и не должно продолжаться. Они (т.е. группа) отвечали: так было, так и будет. Мы говорили: так было, но так не будет. Тогда они заявили: мы вас удалим. А наша партия, наш народ взяли и удалили их самих».
Так, претендуя на прасольское остроумие, на деле невежественно-упрощенчески-пасквильно изображает Хрущев дело и подносит это в вульгарном, бульварном, буржуазно-фельетонистском стиле и духе. Главное, конечно, в том, что это — неправда.
Президиум ЦК, в первую очередь Молотов, Ворошилов, Каганович, Маленков, Булганин говорили: нужно ликвидировать все отрицательное в методах и системе управления, в первую очередь ликвидировать беззакония, репрессии, наказывающие невинных людей. Но это не значит — отменить все положительное, хорошее, что было при Сталине. Ведь при Сталинском руководстве были Великие, революционные творческие дела: борьба с внутренним и внешним врагами революции, Советской власти и победа над ними; были Великие пятилетки, которые народ называл «Сталинские пятилетки», социалистической индустриализации и коллективизации, гигантского развития культуры, науки и подъема материального благосостояния народа. Выполняя заветы Великого вождя — Ленина, героическим трудом миллионов под руководством партии, опираясь на все эти завоевания, достижения социалистического строя, была обеспечена и достигнута под непосредственным руководством Сталина величайшая в истории Победа в Отечественной войне над гитлеровским фашистским империализмом. После войны советский народ при Сталинском руководстве совершил второй, после военного, подвиг — восстановления невероятно разрушенного хозяйства, городов и сел; послевоенные пятилетки заложили основы нового гигантского развития хозяйства нашей Родины на базе новой техники.
Ведь и атомная бомба, которая была и есть ответом на атомно-ядерные угрозы американского империализма, была создана нашими рабочими, учеными и инженерами при Сталинском руководстве. При всем этом Великом положительном были противозаконные и отрицательные ошибки, недостатки, беззакония, которые партия осудила. Но не все, что было при Сталине — и Великое положительное, — нужно отвергать. Такая постановка вопроса выгодна врагам социализма, она облегчает буржуазии новое наступление на нашу партию, на Советский Союз, на социализм.
Отбрасывая все, что было при Сталине, Хрущев невольно помогает наступлению врагов на все то дорогое для народа, что было достигнуто усилиями народа при Сталинском руководстве.
Да, народ, рабочие, партия и руководящие работники видят и смело критикуют ошибки, недостатки, противозакония. Но они не допускают подмены, подрыва всего Великого, созданного при Ленине, а после него — при Сталине. Нельзя забывать, что народ, партия и ветераны войны и труда — не Иваны, не помнящие родства, они хорошо помнят, как наши герои-солдаты шли на смерть в атаки на гитлеровцев с богатырским, самоотверженным кличем: «За Родину! За Сталина!» Точно так же рабочие, колхозники, интеллигенция самоотверженно, героически работали в тылу под руководством партии с именем Сталина на устах.
У Сталина были серьезные ошибки и недостатки, за это партия и народные массы критикуют его и других членов Сталинского руководства, но, критикуя, они не позволят никому позорить Сталина и Сталинское руководство и отказываться от всего того, что так дорого Советским людям — от достижений социализма, связанных с именем Сталина, который отдал всю свою жизнь борьбе за интересы рабочего класса и крестьянства, за победу марксизма-ленинизма.
Многие перегибы, репрессии и беззакония были вызваны острой борьбой, которую вели внутренние и внешние враги Советского народа. В борьбе с ними были допущены грубые ошибки, когда пострадали и невиновные. Но в этом виноват не один Сталин. Нельзя легкомысленно и бравурно выступать сегодня разоблачителем Сталина, да еще хвастая этим, и получать одобрения, адресуемые Хрущеву и Микояну, которые самодовольно принимают эти одобрения на свой счет, умалчивая при этом свою долю вины за это. Ведь тот же Хрущев, который сегодня выступает в роли благодетеля, на XVII съезде говорил: «Классовая борьба не прекращается, и мы должны... мобилизовать силы партии, силы рабочего класса, органы диктатуры пролетариата для окончательного уничтожения классовых врагов, всех остатков правых и «левых» и всяких других оппортунистов, которые хотят затормозить наше дальнейшее успешное движение вперед».
Хрущев, как и мы все, поддерживал репрессивные меры против «троцкистско-бухаринских врагов народа». Можно допустить в новых условиях выступления по-новому, но, во-первых, — соблюдать меру, не отбрасывая и не подменивая отрицательным все Великое, положительное, что сделал Сталин для партии, для Родины нашей. Во-вторых, нельзя спекулировать на ошибках и хвастать своей «храбростью», приписывая все себе и выгораживая себя из всего окружения Сталина, которое несет, конечно, и свою долю ответственности.
Нужно по марксистско-ленински, научно-исторически подходить к той борьбе, которую вели партия и Советский народ с внутренними и внешними врагами нашей Социалистической Родины, учесть уроки, раскрывая ошибки и беззакония, когда наряду с истинными врагами пострадали и невинные люди.
Так именно поступил Президиум ЦК, по инициативе которого была создана комиссия для изучения и расследования дел всех репрессированных, чтобы провести амнистию и сделать общие выводы, доложить их Президиуму и специально созванному Пленуму ЦК. Президиум ЦК признал необходимым глубоко, политически принципиально выявить не только факты, но и разъяснить партии и народу все то отрицательное, что было в прошлом и что нельзя допустить впредь. Это было доделано после XX съезда принятием обстоятельного марксистско-ленинского постановления ЦК 26 июня 1956 года — «О преодолении культа личности и его последствий». Это постановление было принято единогласно, в том числе Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Хрущевым, Маленковом, Булганиным, Микояном, Первухиным, Сабуровым и другими. Это постановление подняло весь вопрос на идейно-политическую высоту, внесло живую, оздоровительную струю в работу партии по разъяснению ошибок прошлого, недопущения их впредь, сохраняя и укрепляя мощь Советского Государства и единства партии.
Сталин талантливо и самоотверженно продолжал дело Маркса и Ленина. Именно благодаря своей верности их гениальному учению, их стратегии Сталин стал великим вождем советских народов. Лгут и клевещут на партию нашу, на наш великий советский народ классовые враги и их лакеи, будто из страха многомиллионный народ восхвалял, воспевал Сталина. Рабочий класс, колхозное крестьянство, советская интеллигенция, в том числе советские ученые, всеми своими чувствами преданные Родине, ее новому социалистическому строю, ощущали своим сознанием, были уверены, что партия, ЦК и Сталин обеспечивают своей Ленинской линией, своим руководством сохранение, защиту от империалистов, закрепление завоеваний Советского строя, Великой Октябрьской социалистической революции, дальнейшее продвижение социализма вперед, к победе коммунизма.
Даже те, кто не читает многотомные истории, хорошо знали и знают, помнили и помнят основные вехи нашей тяжелой, кровавой борьбы под руководством Ленина за новую жизнь и роль Сталина в этой борьбе.
Сталин был верным учеником и соратником Ленина на протяжении всей истории партии: в годы тяжелого царского подполья, борьбы рабочих с капиталистами, крестьян с помещиками, самоотверженной революционной борьбы с царскими властями, борьбы с меньшевиками, эсерами, националистами, анархистами и всякого рода оппортунистами, подрывавшими силы борющегося революционного пролетариата.
После свержения царского правительства в борьбе с буржуазным правительством, загнавшим Ленина в подполье, Сталин, замещая Ленина, выступил с докладом на VI съезде партии и вместе со Свердловым и другими руководил подготовкой к Великой Октябрьской социалистической революции, совершенной рабочими и солдатами под гениальным руководством Ленина.
В тяжелые годы гражданской войны Сталин беспрерывно направлялся ЦК на все главные фронты как руководитель военных Советов фронтов. Партия и народ знают его важную роль в победе над Деникиным, Юденичем и Колчаком.
После победоносного окончания гражданской войны под руководством нашего гениального Ленина Сталин помогает Ленину как член Совета Труда и Обороны, как нарком госконтроля, как нарком по национальным делам и как член Политбюро ЦК: в разработке и осуществлении новой экономической политики, решении новых трудных задач восстановления разрушенного войнами народного хозяйства, в руководстве партией, ее борьбе с поднявшими голову троцкизмом и другими оппозиционными группами и фракциями, выступавшими как организованная сила со своими платформами против ЦК, против Ленина, грозившие расколом партии, и ее развалу, предотвращенному Лениным при помощи Сталина.
В самый тяжкий для партии момент смерти вождя, создателя партии — Ленина, Сталин оказался тем членом Политбюро, вокруг которого сплотилось большинство партии, ЦК, ЦКК для продолжения политики Ленина и выполнения его заветов. Разве народ, партия может забыть Великую клятву, которую они дали устами Сталина у гроба любимого умершего учителя, отца партии — Ленина? Эта клятва стала на многие годы святым обязательством десятков миллионов в их героическом труде и борьбе за построение социализма, за укрепление Советского многонационального государства, созданного Лениным, — Великого Союза Советских Социалистических Республик.
После смерти Ленина перед партией встала новая большая опасность — троцкисты и другие оппозиционеры, присоединившиеся к ним зиновьевцы-каменевцы, затем правые уклонисты — рыковцы и бухаринцы, которые толкали партию на отказ от строительства социализма. Под разными правыми и левацкими объяснениями природы НЭПа они фактически проповедовали расширение рамок НЭПа — развитие буржуазных отношений, распространив это и на отношение к иностранной буржуазии. Это означало гибель всех завоеваний Октябрьской социалистической революции.
Потеря Ленина, который с его Великим авторитетом мог бы легче справиться со всеми этими уклонистами, фактически враждебными социализму, усугубляла опасности и для партии, и для социализма, и для самого существования Советской власти. И вот в этот момент великим счастьем для партии оказалось то, что среди членов Политбюро выделился Сталин, который, несмотря на свои недостатки, имел преобладание положительных качеств над недостатками. Его теоретическая, идейно-принципиальная стойкость, верность марксизму-ленинизму, глубокое знание и понимание стратегии и тактики Ленина, организаторский талант, умение сплачивать людей как на идейной, так и на деловой, практической основе, которые были признаны партией, народом, ЦК, сделали именно его тем человеком, который вместе с Ленинским ядром партии возглавил дело Ленина, осуществление его заветов по построению социализма в СССР.
Однако проведение политики Ленина без Ленина встретило гораздо большее сопротивление троцкистов и других оппозиционеров, чем это было при Ленине. Противники Ленинской политики вели ожесточенную борьбу против нее, нападая прежде всего на ЦК, на Сталина и сплотившегося вокруг него ленинского ядра — старых большевиков. Из истории партии известно фракционное коварство той борьбы, какую развернули троцкисты и им подобные. Но им противостояла сила Ленинского руководства ЦК, возглавляемого Сталиным, достойным продолжателем дела Ленина. И партия победила!
Враги и клеветники изображают проходившую борьбу как простую, пошлую борьбу за личную власть. Это наглая ложь. На деле это была борьба за социализм, за интернационализм, против обуржуазивания государства и даже самой партии, за ведущую роль пролетариата и старой Ленинской гвардии, за укрепление партии, ее социального состава для обеспечения успеха борьбы с НЭПманством, буржуазными и кулацкими элементами, за наступление социализма по всему фронту, за укрепление международных позиций нашего Советского государства пролетарской диктатуры, за укрепление интернациональных позиций нашей Ленинской партии в мировом рабочем и коммунистическом движении. Борьба была сложной и острой. Сталин терпеливо, стойко контратаковывал наступавший троцкизм. Лгут клеветники, будто Сталин путем только административных мер и «в ускоренном порядке» расправлялся с троцкистами и иными оппозиционерами. Наоборот, Сталин и весь ЦК, ЦКК вели продолжительную идейно-принципиальную борьбу с ними, надеясь на отход если не большинства, то части от них. Ведь это факт, что 15 лет партия и ее ЦК терпеливо боролись с оппозицией, пока к ним не были применены государственные меры, репрессии, вплоть до судебных процессов и расстрела. Это было уже тогда, когда оппозиционеры стали на путь диверсий, вредительства и террора, даже шпионства. До их полного разоблачения они даже выступали на собраниях, конференциях (помню выступления Сокольникова и других на Московской партийной конференции в 1934 г.). Ведь это факт, что Троцкий, Зиновьев, ведя оппозиционную борьбу, оставались членами Политбюро в течение нескольких лет, пока они открыто не организовали в 1927 году свою антиправительственную демонстрацию в день 10-й годовщины Октябрьской революции. Помню, когда мы, более молодые ЦеКисты, например Каганович, Киров, Микоян, спрашивали Сталина, почему он их терпит в Политбюро, он нам отвечал: «С таким делом торопиться нельзя. Во-первых, может быть, они еще остепенятся и не доведут нас до необходимости исключения как крайней меры, во-вторых, надо, чтобы партия поняла необходимость исключения».
Партия, рабочий класс, революционные массы народа, переживая боль утраты Ленина, преодолевая трудности жизни в условиях ликвидации хозяйственной разрухи, видели, как руководство партии во главе со Сталиным достойно и последовательно продолжает дело Ленина, возглавляет их в самоотверженном героическом труде по восстановлению разрушенного хозяйства и осуществляет Великие Ленинские планы электрификации страны, ее индустриализации, коллективизации для успешного построения социализма в нашей, окруженной капиталистами, Советской стране.
Рабочий класс, революционное крестьянство, Советская интеллигенция видели, что эти великие задачи социалистического строительства осуществляются в трудной борьбе с внешними империалистическими враждебными силами, с внутренними силами возрождавшейся в условиях НЭПа буржуазии, все еще надеющейся на реставрацию власти капитала в России, в СССР, предпринимающей отчаянные шаги по возрождению бандитизма, насаждению шпионства, организации диверсий, террора и тому подобных антисоветских контрреволюционных действий.
В этой борьбе с Советским государством и партией им помогали и контрреволюционные силы части мелкой буржуазии, сопротивлявшейся строительству социализма.
Истинные марксисты-ленинцы видели и по-марксистски понимали, что все это находит свое политическое выражение не только в контрреволюционном меньшевизме, эсеровщине, но и внутри нашей партии в лице меньшевиствующего троцкизма, с которыми сомкнулись зиновьевцы, каменевцы, а также иных оппозиционных групп, выступающих под громкими, но фальшивыми флагами и именами: «Рабочей оппозиции», «Демократического централизма», а затем и вовсе без маскировочного наименования (как в деле правоуклонистской, кулацкой бухаринско-рыковской фракции). Борьба со всеми этими группами и фракциями была более трудна, чем с прямым меньшевизмом и эсеровщиной, потому, что, во-первых, они были внутри самой партии, а во-вторых, среди них были и честные, просто уклонившиеся от ленинизма люди. Но борьба была исторической необходимостью — как с вольными, активными врагами ленинизма, так и с невольными их пособниками. Рабочие и революционный народ это понимали и потому поддерживали партию, ее ЦК, Сталина в этой борьбе.
Это была борьба, с «пятой колонной» пришедшего к власти в Германии гитлеровского фашизма, готовившего войну против Страны Советов. Сегодня можно, больше чем когда-либо, сказать, что в победе в Отечественной войне над врагом человечества — над немецким фашизмом — эта политическая борьба и уничтожение его «пятой колонны» в СССР сыграла величайшую историческую роль.
Партия и советские народы это чувствовали своим классовым революционным инстинктом и сознанием патриотов Родины и революционных интернационалистов, а потому поддерживали Центральный Комитет и правительство во главе со Сталиным в этой тяжелой борьбе.
Классовые враги, особенно продажные агенты империализма, клеветнически изображают, будто все эти враждебные социализму своры бандитов, шпионов, диверсантов якобы придуманы Сталиным для истребления своих личных врагов. Это идеологическая диверсия империалистов.
Им, к сожалению, пусть невольно, но фактически помогают те «разоблачители» «культа личности Сталина», которые вместо честной партийной критики имевших место ошибок спекулятивно, сенсационно, по-мелкобуржуазному раздувают демагогическую кампанию в нашей партии и в массах. Они игнорируют исторические условия того времени — остроту борьбы с врагами Советского Союза. Они сводят все причины извращений и ошибок в этой борьбе к Сталину, к его личным отрицательным качествам. Они игнорируют главное — объективную историческую необходимость этой борьбы, к которой, к сожалению, присоединились причины субъективного характера. Это относится не только к Сталину, но и к другим участникам Сталинского руководства ЦК и правительства, в том числе и Молотову, Ворошилову, Кагановичу, Маленкову, и тем, кто сегодня выступает в роли «невинных» героев-разоблачителей, — Хрущеву, Микояну, Швернику и другим.
Неверно, будто Молотов, Ворошилов, Каганович, Маленков и другие отрицают ошибки Сталина. Но они, в отличие от Хрущева и поддерживавших его товарищей — Микояна, Шверника, считают, что у Сталина преобладало Великое, положительное во всей его исторической революционной партийной деятельности. Они считают, что опыт и уроки Великой, действительной, не искусственно раздутой исторической деятельности Сталина по руководству партией, Советским народом всех национальностей после гениального Ленина на протяжении 30 лет — это Великий Капитал партии, не только исторический, а действующий, как и весь опыт марксизма-ленинизма. К этому Великому Капиталу — опыту Сталина нельзя относиться бесцеремонно, по-мелкобуржуазному.
Старые большевики в Президиуме ЦК говорили: мы должны критиковать, отменить и не допускать впредь все то отрицательное, что допускалось в практике Сталина и сталинского руководства и по объективным, и по субъективным причинам. Это вредно для нашего продвижения вперед на пути к коммунизму. Но мы не должны выбрасывать Великий опыт Сталина и всех нас, опыт и уроки борьбы с внутренним и внешними врагами социализма, которые могут еще появиться, повторить опыт гитлеровского фашизма и «пятой его колонны», которая разгромлена, но может возродиться. Сталин и его Великий опыт принадлежат партии, Советскому государству, Советским народам и их передовому авангарду — рабочему классу, который в современных условиях нашего Советского государства сохраняет, должен сохранить свою руководящую роль ГЕГЕМОНА.
Никому не удастся отнять у нас Сталина, которого они глубоко чтили, уважали, приветствовали, выражая ему свою преданность и любовь в письмах (в том числе от Украины — «Рiдному батьку Сталину», в сочинении которых участвовал и которые переписывал Хрущев).
Никому не удастся выключить из истории Великой борьбы народов СССР и партии Великого Сталина как талантливого соратника Ленина, признанного Великого вождя партии, Советских народов, полководца Советской армии — революционного теоретика и практика мирового рабочего и коммунистического движения. Критикуя ошибки Сталина и не допуская их повторения, мы оставляем на вооружении нашей Родины и партии весь его богатый опыт и уроки борьбы за победу коммунизма.




Александр Майсурян о Марии Бочкарёвой

Взято у maysuryan

16 мая исполняется ровно сто лет со дня расстрела поручика Марии Бочкарёвой (1889—1920) — одной из первых русских женщин-офицеров и характерного персонажа недолгой "февральской" эпохи. Её жизнь многое позволяет понять об участи простых женщин в "России, Которую Мы Потеряли". Впрочем, обо всём по порядку.

Мария Бочкарева была от рождения простой крестьянской девушкой. Русское общество начала ХХ века отводило женщине из простонародья строго определённое место. Царём и богом для неё являлся глава семьи, мужчина, священным орудием его власти — кулак. Но если миллионы других женщин как-то стерпелись с этой всеобщей участью, то Мария — в силу необычности её натуры — сносить её не пожелала. Это и определило её судьбу. Родилась Мария Леонтьевна Фролкова в июле 1889 года. Чтобы избавиться от каждодневных побоев отца, она очень рано — в пятнадцать лет — вышла замуж. Но и с мужем, Афанасием Бочкаревым, ей жилось не легче. Она вспоминала: "Умственная неразвитость Афанасия была сущим наказанием. Но ещё большим несчастьем для меня было его пьянство с тяжёлыми запоями. У него вошло в привычку избивать меня, и это делало его совершенно несносным... Наконец я решилась убежать от Афанасия".
[Читать далее]
Какое-то время после бегства Мария работала асфальтоукладчицей, потом — прислугой у хозяйки публичного дома. (Мог ли кто-нибудь тогда вообразить, что спустя несколько лет эту женщину сочтут за честь принимать президент США и английский король?) Затем она влюбилась в разбойника Якова Бука и стала его верной подругой. Увы, вскоре Яков оказался в тюрьме. Мария ходила заступаться за мужа перед якутским губернатором Крафтом. "Это был высокий, прямой и статный чернобородый мужчина среднего возраста. Он с серьёзным участием выслушал мою историю... Подумав, попросил пройти с ним в его квартиру, где усадил меня за стол и, налив два бокала вина, пригласил выпить с ним... Он вдруг придвинулся ко мне, положил мне руки на плечи и снял с меня пальто. Прежде чем я успела опомниться от удивления, он схватил мою руку и стал её целовать. Ни один мужчина прежде не целовал мне руку, и я решила, что подобный приём должен означать не что иное, как неприличные намерения. Испуганная и возмущённая, я вскочила.

— Я дам тебе тысячу рублей... и оставлю твоего мужа в Якутске, если ты согласишься стать моей, — говорил губернатор, пытаясь успокоить меня.

Я потеряла контроль над собой:

— Негодяи! Звери! Все вы, мужики, одинаковы! Все-все-все! Хоть благородные, хоть низкого звания — все вы бессовестные сволочи!

И, схватив своё пальто, я выбежала из этого дома...".
Однако Яков сильно расстроился, узнав, что хлопоты Марии не увенчались успехом и теперь его сошлют ещё дальше на север. "Я слышал, что ты не очень хорошо просила", — попрекнул он жену. Тогда Мария снова пошла в губернаторский дом и на этот раз уступила домогательствам хозяина... После этой истории Яков стал сильно ревновать свою супругу. Угрожал ей, и один раз даже попытался убить.

Тем временем наступила осень 1914 года, и в мире начались большие события — вспыхнула "Великая война", Первая мировая. "Покинуть Яшу ради собственного блага казалось мне почти немыслимым, — вспоминала Мария. — Но оставить его и пойти на фронт во имя бескорыстного самопожертвования — нечто совершенно иное... Моё сердце рвалось туда — в кипящий котел войны, чтобы принять крещение в огне и закалиться в лаве. Мною овладел дух самопожертвования. Моя страна звала меня. И какая-то непреодолимая внутренняя сила толкала вперёд...".

Тайно уехав в Томск, где жили её родители, Мария явилась в местную воинскую часть.

— Хочу поступить на военную службу, — объявила она.

"Дежурный... громко рассмеялся и позвал других военных.

— Поглядите-ка, вот баба хочет поступить на военную службу! — со смехом объявил он, показывая на меня пальцем. Раздался всеобщий хохот.

— Ха-ха-ха! — галдели они хором...".
Но Мария упорствовала в своём намерении. Командир части ласково объяснил ей: "Женщины не созданы для войны". Предложил стать сестрой милосердия. "Я отвергла это предложение. Я так много слышала разных рассказов о поведении женщин в тыловых службах, что стала презирать их". Тогда командир предложил Марии послать телеграмму самому государю-императору Николаю II — только он мог позволить принять женщину на службу. Мария послала телеграмму... И случилось чудо: пришёл личный ответ от царя, который разрешил Марии стать солдатом. "В меня сам царь поверил", — говорила она потом с гордостью. "Душа моя ликовала... Я была так рада, — вспоминала она, — так счастлива, так полна восторга. Это был самый счастливый момент в моей жизни". Впервые она почувствовала себя свободной. Правда, теперь её ожидал фронт — мир смерти и убийства, но он казался ей почти что раем по сравнению с патриархальным мирком, из которого она с таким трудом сумела вырваться. Здесь, на фронте, царили совсем иные отношения между людьми.

Свой первый бой Мария описывала в поэтических выражениях: "Так много людей падало вокруг нас, словно спелая пшеница, скошенная гигантским серпом, которым двигала невидимая рука самого Сатаны". А потом, когда сражение утихло, Мария услышала доносящиеся с поля боя голоса раненых: "Они.. были настолько жалостны, что напоминали голоса обиженных детей. Мне казалось, что в темноте я вижу знакомые лица... добрых ребят, которые так нежно заботились обо мне, устраивали мне удобное место в переполненной людьми теплушке... Могла ли я остаться безразличной к этим призывам?". И Мария под огнём вытащила с поля боя, спасла пятьдесят раненых. За этот подвиг её в первый раз представили к Георгиевскому кресту...
Мария жила обычной жизнью рядового воина, ходила в штыковые атаки, разделяла все нехитрые солдатские радости и развлечения. Один раз товарищи по оружию пригласили её в публичный дом. Мария пошла туда и даже уединилась с одной из девушек (правда, в её собственном описании, это посещение выглядит совершенно невинно). Другой раз Мария стала "в шутку" ухаживать за какой-то деревенской женщиной. "Сказав ей несколько приятных комплиментов, я дала понять, что она меня очаровала". Затем попыталась поцеловать её. Женщина схватила полено и, сыпля проклятиями, закричала:

— А ну, вон отсюда!.. Далась вам бедная баба!

— Эх ты, глупая женщина, — отвечала Бочкарёва. — Да я сама крестьянская девка.

"Однако, чтобы урезонить её, требовалось нечто большее, чем слова, и мне пришлось расстегнуть шинель.

— Господи Иисусе! — сказала женщина и перекрестилась. — И верно, баба.

И сердце у неё тотчас оттаяло, а голос стал ласковым".

К февралю 1917 года Мария была уже несколько раз ранена в боях, грудь её украшал полный бант Георгиевских крестов и три медали: две серебряные и золотая. Но тут грянуло новое потрясение — разразилась революция, царя сбросили, и фронт начал постепенно разваливаться. Солдаты не желали больше воевать, им хотелось поскорее домой. Марию это безмерно огорчало... Она отправилась в Петроград и высказала шокирующую по тем временам идею: создать женский добровольческий батальон — "команду смерти". Если мужчины не желают драться с врагом, так пусть женщины подадут им пример!

Идея Бочкаревой нашла неожиданную поддержку у военного министра Керенского и других руководителей страны. Марию назначили командиром первого женского батальона смерти. На призыв "девы смерти", как её прозвали, откликнулись тысячи женщин. Она обратилась к новобранцам с проникновенной речью:

— Женщины по своей природе беспечны. Но если они обрекают себя на жертву, то могут спасти свою родину и ласковым словом, и любящим сердцем, и геройским поступком...

Журналист Б. Любчев в те дни так описывал её облик: "Ко мне подходит плотный широкоплечий невысокий солдат, украшенный георгиевскими медалями и крестами. Это — Бочкарёва. Два года военно-походной жизни сильно обветрили её лицо и придали ему много мужественных черт. Даже в непосредственной близости трудно узнать в этом крепко сложенном и коренастом солдате женщину. И голос у неё мужской, и манеры, и посадки мужские...

— Подготовлен ли Ваш баталион ко всем трудностям боевой, окопной жизни? — спрашиваю я.

— Да, вполне. Я сейчас завел (Бочкарева говорит в мужском роде: я завёл, я решил, я пошёл) железную дисциплину. Никому я не даю никакого отпуска и никто не может выйти из казармы, все находятся в самом строгом повиновении и не смеют не то что возражать мне, но даже и пикнуть; спят они на голых досках... Представьте, на 250 человек нашлась одна или две, которые бунтуют, недовольны дисциплиной... заводят флирт и т. п. ... Не иначе, как большевички".
Автор очерка писал: "Все солдаты "женского батальона смерти" обстрижены. Вновь прибывающие направляются к парикмахеру, где не только срезают косы, но и стригутся под машинку... Зеркал ни больших, ни маленьких нигде не видно...

— Я кокетства у себя не допущу! — заявляет Бочкарева".

"Как только я замечала, — вспоминала она, — что девушка кокетничает с инструктором, ведёт себя легкомысленно... я тут же приказывала ей сдать форму и отправляться домой... Несколько раз я прибегала к пощёчинам в качестве наказания за дурное поведение".

За эти пощечины Бочкарева получила суровый разнос от самого Керенского, но уступать не пожелала. Яростно хлопнула кулаком по столу министра, а вернувшись в батальон, объявила:

— Я уезжаю домой.
"Девушки в слезах бросились к моим ногам. Они плакали и умоляли меня остаться.

— Мы вас любим. Мы будем с вами до конца, — со слезами на глазах говорили они. — Можете наказывать нас, даже бить, если хотите... но только не бросайте нас. Ради вас мы готовы на всё...

Обхватив мои ноги, они обнимали, целовали меня, клялись в любви и преданности... Они казались мне детьми, моими собственными детьми, и я ощущала себя их заботливой нежной матерью".

Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал П. Половцев писал: "Бочкарёва меня приглашает на смотр. Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме "штатская одежда" и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью... 4-й взвод, где собрались более интеллигентные особы, жалуется, что Бочкарёва слишком груба и бьёт морды, как заправский вахмистр старого режима. Слухи об её зверствах доходят даже до Керенского... Стараюсь немного её укротить, но она свирепа и, выразительно помахивая кулаком, говорит, что недовольные пускай убираются вон, что она желает иметь дисциплинированную часть".

Разумеется, печать того времени вдоволь натешилась над самой идеей "женских батальонов". На одном сатирическом рисунке, например, штатский мужчина укорял даму:

— И вам не стыдно в такое время болтаться в тылу, когда ваши сёстры проливают кровь на фронте!

На другой карикатуре дезертир заливался слезами, провожая жену на фронт:

— Матушка ты моя, кормилица... На кого ты меня покидаешь...

Та сурово отвечала ему:

— Не плачь, Микита, не надрывай мово сердца... Уж как-нибудь один по мужскому делу справишься. Доля уж у вас такая...

Батальон Бочкарёвой отправился на фронт, где сражался с неприятелем, нёс потери. Но вскоре выяснилось, что главную опасность для него представляет вовсе не противник, а собственные солдаты-мужчины. Их нежелание воевать было столь велико, что подчинённые Бочкарёвой навлекали на себя не только насмешки, но и открытую ненависть.

На фронте непримиримость Бочкаревой к флирту её "солдатиков" с мужчинами стала еще более яростной. Во время отчаянного боя произошёл такой случай. "Я натолкнулась на парочку, прятавшуюся за стволом дерева. Это была девчонка из моего батальона и какой-то солдат. Они занимались любовью!.. Рассудок отказывался воспринимать такое в тот момент, когда нас, как крыс, загнали в капкан врага. Во мне всё бурлило. Вихрем налетела я на эту парочку и проткнула девку штыком. А солдат бросился наутёк, прежде чем я сумела его прикончить, и скрылся".

После Октября ярость солдат обрушилась на женский батальон. Двадцать девушек погибли — их буквально разорвали на куски, остальные во главе с Бочкарёвой сумели спастись. И она распустила своих "солдатиков". "Я расцеловала своих девчат на прощание, мы пожелали друг другу счастья... Вероятно, наивно было думать, что горстка женщин сможет спасти армию от развала... Но у мужчин стыда не было".

В Петрограде Марию приняли Ленин и Троцкий, они уговаривали её поступить на службу к большевикам. Но она отклонила их предложения... В апреле 1918 года Бочкарёва отправилась в Америку, затем в Англию — искать помощи у западных союзников против немцев и большевиков. В Вашингтоне её принял президент США Вудро Вильсон, в Лондоне — военный министр Уинстон Черчилль и английский король Георг V. Последнюю встречу она описывала так: "Вошла в зал, и через несколько минут распахнулась дверь и вошёл король Англии. Он имел большое сходство с царём Николаем II. Я пошла навстречу королю. Он мне сказал, что он очень рад видеть вторую Жанну д'Арк...". А когда Мария гуляла по 5-й авеню в Нью-Йорке, вокруг собирались целые толпы изумленных зевак. Фантастическое для той эпохи зрелище: женщина в офицерской форме, да ещё при орденах!

Вернувшись на родину, Мария по просьбе адмирала Колчака сформировала "женский санитарный отряд имени поручика Бочкарёвой". Вполне естественно, что после разгрома белогвардейцев в январе 1920 года её арестовали. Сибирские чекисты вначале колебались, как поступить со знаменитой землячкой? — и решили отправить её в Москву. Однако в дело вмешался более крупный начальник, который счёл, что сомневаться тут нечего, и вынес решение: "расстрелять". 16 мая 1920 года приговор был исполнен...

Подводя итог этой необычной биографии, стоит всё же указать, что у "русской Жанны д'Арк" было существенное отличие от её французской "предшественницы": настоящая Жанна боролась с иностранными захватчиками своей страны. А Мария Бочкарёва, наоборот, звала на свою родину иностранных солдат: англичан, американцев... За что и поплатилась.

Заметки бывшего учителя. Часть восьмая

Взято отсюда.

Очень многие задают мне теперь вопрос: «Господин Гусев! Если советская школа была такая замечательная, как Вы пишете, то как же получилось, что выпускники этой школы с такой охотой разрушили Советский Союз?» Причин тому множество. Но прежде, чем я изложу ГЛАВНУЮ причину гибели СССР, оцените, возлюбленные читатели, реальнейшую сценку из жизни, о которой поведала мне одна добрая знакомая, посетившая некоторое время назад в составе туристической группы славный город Париж.

Итак, в один из дней пребывания в столице Франции руководитель группы собрал утром коллектив и задал вопрос на предмет дальнейшего времяпрепровождения. Альтернатива была проста: либо посещение Лувра, либо группа дружно отправляется на дегустацию сыров. Вы будете смеяться, но с редкостным единодушием весь коллектив, дружно проревев «чиииз…», немедленно отправился лопать сыры различной степени вонючести… Мою приятельницу (как, впрочем, и меня) эта история потрясла до глубины души. Лишь две (!) девушки из группы в три десятка человек, вопреки мнению большинства, решили всё же потратить своё время на посещение одного из знаменитейших музеев мира. Все остальные метнулись на дегустацию. Заметьте, что прибыли они не с голодного острова и отнюдь не падали с ног от истощения. Все эти люди были достаточно хорошо упитаны. Но общению с мировыми шедеврами искусства они предпочли кулинарные изыски. Интересно, что когда я в прошлом году пересказывал эту занимательную историю своим ученикам, две старшеклассницы возмущённо завопили: «А чё такое?! Они имеют право!». Ну, кто бы сомневался… Конечно, имеют.

[Читать далее]В другой раз уже лично я оказался в одной милой компании, состоявшей из нескольких семейных пар в возрасте «под пятьдесят». Это были вполне состоявшиеся люди, обеспеченные и весьма довольные собой. Все они в 80-е годы окончили советскую школу, все получили высшее образование. Собрались мы осенью, за обильным праздничным столом, и я, зная, что мои сотрапезники летом куда-нибудь да съездили, наивно настроился на интереснейший вечер воспоминаний и взаимный обмен впечатлениями от зарубежных путешествий. От названий кружило голову – Милан, Флоренция, Афины, Стамбул… Но о чём же шла речь весь вечер? Увы… Исключительно о том, кто, где и как КУШАЛ во время пребывания во всех этих экзотических местах. Поймите меня правильно, я и сам люблю вкусно поесть, и, как утверждают многие, неплохо готовлю. Тема кулинарии в разных странах -- благодатнейшая тема для обсуждения. История различных блюд, кулинарные традиции разных мест, история возникновения того или иного кушанья -- это интереснейшие вопросы для обсуждения. Но нет… Все воспоминания о летних поездках сводились исключительно к размеру порций и к сравнению цен в различных ресторанах: «Ну вот, там-то мы поели хорошо…»

Неожиданно разговор зашёл о литературе. Я воспрял духом, когда одна, приятная во всех отношениях дама, вдруг изрекла: «А мы тут, с мужем, посетили Михайловское». Ой, думаю, какая молодец… Пушкиным интересуется. Дама продолжает мысль: «И вы представьте себе, там совершенно негде поесть!». И все дружно заохали: «Нет-нет, в Михайловское ни ногой!». Сказать, что я был в шоке, это значит не сказать ничего, отмечу лишь, что чувствовал я себя среди этих милых, доброжелательных людей, как совершеннейший мутант.

Бывая в книжном магазине рижского Дома Москвы, я регулярно наблюдаю ситуации, когда туда заходят почтенные дамы и господа, интересуются ценами и тут же начинают недовольно бухтеть: «Нет, ну вы подумайте, как дорого!». После этого, продолжая возмущённо ворчать, они следуют в кафе, устроенном в фойе, где берут салатик, горячее, водочку, потом ещё раз водочку, потом опять водочку и долго обсуждают человеческие несовершенства нашего скверного мира. Заплатив за горячительные напитки немалую сумму, они вовсе не чувствуют, что деньги потрачены зря. Но в книжном магазине для них «всё дорого»!

Таких историй у меня полная коробка. Ну, действительно, какие могут быть музеи, когда поесть и выпить там негде… Почему-то всплывает в памяти некогда знаменитая реприза Аркадия Райкина «В греческом зале…».

Ради чего даётся нам свобода?

Сегодня многие вспоминают о «страшных годах советского тоталитаризма», как о времени, когда у людей отсутствовала СВОБОДА. Люди буквально исстрадались, измучились за «железным занавесом» без этой самой свободы! И вот, наконец, коммунистический режим рухнул, и, освободившись он ненавистного «совка», все теперь вольны делать то, что им заблагорассудится…

Философ Фридрих Ницше написал: «Ты называешь себя свободным от чего-то? Какое мне дело до этого! Но взор твой должен поведать мне: ради чего ты свободен?»

Итак, РАДИ ЧЕГО пришла долгожданная свобода на нашу улицу? Ради чего тысячи бывших советских людей и их повзрослевшее потомство ежегодно стремятся, например, в Италию, Грецию или Францию? Ведь люди теперь получили долгожданную возможность по своему выбору странствовать куда и когда им угодно. Кто-то, например, едет работать, кто-то учиться. Кто-то отдыхать. Возьмём для примера тех, кто посещает знаменитые места в туристических целях...

Миллионы людей жаждут приобщиться к прекрасному. Не только «наши», но и американцы, немцы, японцы, в общем – дети разных народов. В том же Лувре залы и коридоры запружены толпами многочисленных туристов из всех стран мира. К знаменитой Джоконде не пробиться, посетители стоят стеной. Но вы думаете, все они любуются загадочной улыбкой Моны Лизы? А вот и нет! Абсолютное большинство туристов на картины и статуи даже не смотрят. Они старательно делают селфи «Я на фоне Джоконды» для последующего размещения в социальных сетях. Посетители музеев метеором проносятся по залам, чтобы успеть запечатлеть себя любимых на фоне самых знаменитых шедевров. Естественно, что на сам осмотр времени уже не остаётся… Я уверен, если у всего этого многонационального скопища «ценителей прекрасного» отобрать мобильники с селфи-палками, запретив строго-настрого фотографироваться, большинство из них вовсе не слезут с домашнего дивана перед телевизором ради какой-то там нелепой зарубежной поездки. По сути, в наше время для большинства населения главной побудительной причиной, толкающей в путешествия, стало острое желание разместить тщеславный фотоотчёт об этом путешествии в социальных сетях! Не желание увидеть и познать мир, не стремление познакомиться с шедеврами мировой культуры, стать лучше, умнее, образованнее, но исключительно лишь жажда заработать больше «лайков» под своей физиономией, отснятой на фоне Моны Лизы.



СЕЛФИ! СЕЛФИ!! СЕЛФИ!!!

А как же духовные запросы населения? Они прекрасно отражены посредством популярных масс-медиа: «Скандалы! Интриги! Расследования!». Миллионы индивидуумов страшно озабочены крайне животрепещущими вопросами: интимные подробности бракоразводного процесса комика Петросяна, чем болеет певица Пугачёва, какие секреты скрываются в грязном белье артиста Джигарханяна, а также прочие столь же важные проблемы…

Только не надо успокаивать себя старой и уже набившей оскомину присказкой: «Не мы такие, жизнь такая». Нет, родные. Потому и жизнь у нас, мягко говоря, несовершенная, что ВЫ, господа, ТАКИЕ… Такие пошлые, лицемерные, эгоистичные.

Что такое счастье?

Будем предельно откровенны и честны перед самими собой. Чего жаждет абсолютное большинство наших замечательных современников всех возрастов, наций и различной половой принадлежности? Жаждут они поменьше работать и побольше получать на халяву подарков от жизни. Жаждут бездельно валяться на мягком песочке и лениво нежиться в тёплой водичке. Жаждут много и вкусно жрать, спать, сношаться и снова жрать… Как сладко поют в рекламе «ведь вы этого достойны»! Или, скажете, я не прав? Только чем же отличается это счастье для большинства от желаний и «мечт» обычной, среднестатистической свиньи…

Один мой знакомый как-то глубокомысленно изрёк, что «надо дать человеку то, чего он хочет, чтобы у него всё было и тогда человек будет счастлив». Но мы также знаем, что, как правило, человек -- это такое животное, которому сколько не дай, всё будет мало. Дашь человеку необходимое, ему захочется достатка. Дашь достаток – захочет богатства. Дашь богатство – захочет роскоши. Дашь роскошь – захочет изысков. Дашь изыски – возмечтает о безумствах! Человек -- это такая ненасытная прорва, что нет для него пределов насыщения. И как тут быть? Зависть, жадность и эгоизм -- вот три тёмные змеи, которые иссушают и опутывают душу всякого человека. И насколько успешно мы можем и хотим противостоять этим гадам, есть свободный выбор каждого из нас.

Что давала система советского просвещения?

Массовый человек любит тысячу вульгарных вещей обывательской, эгоистичной жизни, внешний блеск и бесконечные удовольствия плоти. Радость духовного поиска, не сочетаемая с физическим наслаждением тела, обычно не занимает большого места в его сознании. Конкордия Антарова писала: «Чтобы началось в человеке развитие его тончайших духовных сил, необходимо, чтобы свойственное всем – от дикаря до высокой степени культурного человека – первоначальное чувство вкуса перешло в утончённое нравственное чувство». Но чем реальнее для человека становятся нравственные сокровища, которые он начинает любить, тем дальше он поднимается по лестнице духовной культуры. Но к этому нужно стремиться, работать над собой. Для интеллектуального и духовного роста, своего развития нужно ежедневно и всегда совершать некоторое насилие над собой, над собственной инертностью и ленью. Но это трудно и скучно. Деградировать проще и веселее, нежели неустанно развивать и совершенствовать себя. Катиться вниз с горки всегда приятнее, чем медленно и трудно, преодолевая слабость и усталость, неуклонно подниматься вверх.

При всех своих недостатках, Советская власть создавала все условия для духовного роста советских людей. И правом самостоятельного, свободного выбора каждого было либо воспользоваться этими условиями, либо с презрением пренебречь ими. Вот пример из недавних комментариев к моим прошлым «Заметкам…»:

Светлана Г.: «Рабочий посёлок на Урале, до 90-х годов, функционировали -- ДК, музыкальная, художественная школа, бассейн, библиотека, вечерняя школа и три общеобразовательных, техникум и ПТУ, станция юных техников, кинотеатр, детская библиотека. После 93 года... разруха»

И вот ответ, прекрасно иллюстрирующий всю неоднозначность ситуации:

Анастасия Е.: «Света, ну если вспоминать про тот рабочий поселок, в котором всё функционировало до 1993 года, то почему там никто ничего не читал и ничем не интересовался? Сама знаешь! На нашу семью смотрели как на инопланетную, потому что: "Всё что нужно по школьной программе у вас есть в домашней библиотеке? А зачем?"»

У большинства советских людей имелись реальные возможности для повышения своего культурного уровня, которыми они зачастую просто пренебрегали. Так стоит ли в этом кого-то винить? Считаю, что меньше всего в этом была виновата советская школа, которая последовательно приводила упирающегося осла на водопой. Но упрямое животное, так же последовательно и твердолобо, чаще всего, отказывалось пить.

Кто виноват?

Бес материального стяжательства, затоптавший тягу к духовной культуре, пленил не только рабочие слои общества, но и интеллигенцию. В далёком уже 1988 году в составе группы молодых учителей латвийских школ я совершил туристическую поездку в Болгарию. Мне кажется, я был тогда единственным, кто не вылезал из музеев, и потому остальные члены нашей группы откровенно смотрели на меня, как на малахольного. Все приличные туристы (учителя!) рыскали лишь по магазинам и кабакам.

Пока не началась горбачёвская Перестройка, благосостояние людей в Советском Союзе медленно, но неуклонно росло. Конечно, имелся товарный дефицит, всех доставали повсеместные очереди, и это была серьёзная, возмутительная проблема. Но, отнюдь, не КАТАСТРОФА. Помните, как в старом неприличном анекдоте: «Да, ужас… Но не УЖАС! УЖАС!! УЖАС!!!». Однако в сознании советских граждан интересы материального достатка всё сильнее вытесняли остальное. И это имело место не только у нас в стране.

Профессор Сергей Кара-Мурза, долгое время проработавший на Кубе, отмечает там появление уже в 70-е гг. нового поколения молодёжи с новыми материальными запросами. Он пишет, как пришёл однажды на элитный кубинский пляж, некогда доступный для посещения лишь избранным: «Сидит группа подростков-негров, из "низов общества", крутят магнитофон и на чём свет стоит ругают Кастро – магнитофон у них ленточный, а у какого-то приятеля, уехавшего в США, кассетный. Подсел ко мне старик, убиравший пляж, тоже негр. Расстроен ужасно. "За них ведь боролись, -- говорит. – Раньше они вообще на этот пляж войти не могли. А теперь сыты, учатся, работой будут обеспечены – так магнитофон плохой. Вот свиньи"».

Рассказы об отсутствии «многопартийности, свободы и демократии», а также воспоминания про «ужасный тоталитаризм» в СССР как причины гибели советского общества -- это байки для наивных несмышлёнышей.

Человечество в массе своей есть сообщество элементов, мечтающих в своём подавляющем большинстве лишь жрать и сношаться, причём побольше и почаще! Это относится и к Америке, и к Европе, и к Азии, т.е. это явление повсеместное, вненациональное. Человеческая суть везде одинакова, и современная массовая культура премного способствует тому, чтобы эти замечательные низменные качества развивались в наибольшей степени, превращая человека в скота, одержимого лишь низменными инстинктами. И что меняет суть вопроса, если этот примитивный скот считает себя креативной личностью, модно одет, умеет пользоваться мобильным телефоном и служит в солидной фирме? Попытка в советском обществе через школьное образование и просвещение воспитать человека высших нравственных и моральных качеств потерпела неудачу не потому, что школа была плоха и система образования ущербна, а потому, что она вступила в противоречие с основными и самыми низменными человеческими инстинктами и качествами (эгоизм, корысть, зависть, жадность, похоть). Их можно было преодолеть, но для этого требовалось от самого индивидуума воля и желание подниматься вверх. И один человек может привести осла на водопой, но даже десять не смогут заставить его пить. Миллионы советских ослов не захотели становиться людьми. Катиться вниз гораздо веселее и проще!

Чем быдло отличается от человека?

Главное отличие скота от человека заключается в том, что Человек ради своих ВЫСОКИХ НРАВСТВЕННЫХ ПРИНЦИПОВ готов поступиться своей личной корыстью. Иногда, чтобы сохранить высокое имя Человека, люди готовы были отдать свою жизнь…

Быдло -- это не всегда грязный маргинал с тремя извилинами в голове. Гораздо страшнее те представители этой породы человекоподобных существ, которые имеют преуспевающий, даже лощёный вид, занимают завидные должности и авторитетные позиции в социальном рейтинге. Но быдло не перестаёт быть быдлом, даже если оно по недоразумению считается представителем творческой интеллигенции, известной киноактрисой, видным литератором или влиятельным политиком.

Лишь тогда скот становится Человеком, когда он сам этого желает, когда он сам искренне стремится к этому. Можно, конечно, дрессировать скотину палкой, но этот метод плох тем, что стоит только жёсткому контролю цивилизации немного ослабнуть, как дикарь снова, с великой охотой и удовольствием, возвращается в своё первобытное состояние.



Во всех странах мира, где практикуются традиционные массовые распродажи, шопоголики бьются не на жизнь, а на смерть, стараясь заполучить товары со скидкой. Кажется, ни одна «чёрная пятница» ещё не обходилась без драк...

Почему проиграла советская школа?

Сейчас для многих принято дежурно демонизировать советское время. Ещё бы, vae victis -- «горе побеждённым»! Но почему бы не попытаться вникнуть в суть проблемы? Лень мешает или же стереотипы сознания?

Мне смешно и неловко читать, когда вроде бы неглупый человек М.М. пишет, что советская школа «воспитала безропотных рабов и абсолютно равнодушных людей. Кстати, в 70-е и 80-е годы в среде советской интеллигенции уже разворачивалось осторожное обсуждение пугающей тенденции. Кратко её обозначили как "безгражданственность". То есть отсутвие желания участвовать в делах общества, духовная лень, пассивность и равнодушие». Оказывается, по мнению ММ., советская система образования «подавляла инициативу и стимулировала равнодушие»!

На самом деле, советское образование не «стимулировало равнодушие», оно просто не сумело преодолеть, сломить равнодушие. Именно в этом и состояла его фундаментальная проблема. Свойственные нашим людям три страшных Б, которые так и не смогла перебороть гуманная советская школа: безалаберность, безответственность, безразличие.

Кто виноват и что делать?

Огромная масса индивидуумов просто не желает утруждать свой мозг, не желает думать. Не желали тогда, в советское время, не желают и теперь, при торжестве «свободы и демократии». Они не желают прислушиваться даже к голосу собственной совести.

Человек, который смеет утверждать, что советская школа «воспитывала безропотных рабов», столь же инфантильно наивен, как тот господин, который по своей лени и безалаберности, из-за отсутствия должного технического обслуживания, угробив хороший автомобиль, стоит теперь над обломками и возмущённо критикует инженеров, создавших столь «никчёмный и скверный агрегат». Признать свою вину, конечно, непросто. Но это надо сделать, если мы хотим по-настоящему преодолеть ошибки прошлого.



Советский Союз прикончили не системные проблемы, не работа западных спецслужб и не предательство «высшего руководства КПСС и КГБ, отдавших американцам ключевые рычаги управления государством». Не заговорщики-масоны, не зловредные инопланетяне и не Баба-Яга… Советский проект пал из-за того, что многомиллионное население страны элементарно предпочло материальное богатство тем духовным и нравственным ценностям, которые были положены в основу построения советского общества.

В основе советского проекта лежал высокий ИДЕАЛ построения совершенного мира, в котором мерилом ценности каждого человека являлось бы не его материальное состояние, но его моральные и человеческие качества. В этом обществе человек должен был неустанно трудиться над своим духовным и нравственном совершенством.

Этот идеал, за редким исключением, предали все... Практически всё многомиллионное население страны. Рабочие, творческая и техническая интеллигенция, военные, работники правоохранительных органов, офицеры спецслужб, партийная и управленческая номенклатура. От высокого идеала, декларируемого в самом принципе существования компартии, отреклось высшее руководство КПСС. Именно потому, что вся идеология советского строя основывалась на идеальных воззрениях о лучших человеческих качествах, по сути, на идеалистической ВЕРЕ, пускай коммунистической, эта идеология оказалась столь хрупка и ранима. Её, чавкая, пожрал грубый эгоистический материализм. Вспомните старый фильм «Коммунист», где главный герой готов был пойти на любые муки, даже на смерть, ради людей и во имя людей… Пока были такие коммунисты, искренние, честные, самоотверженные, страна оставалась несокрушима. Но по мере того, как уходило старое поколение, и вера в высокие идеалы сменялась верой в торжество материального достатка и коммерческой выгоды, всё стало зыбким и непрочным. По сути, всё решало наличие критической массы тех, кто готов был поступиться личным ради общего блага. Но таких идеалистов с каждым годом становилось всё меньше. Нить истончилась, и советский проект рухнул в пустоту…

И тогда, в конце 80-х гг. имелись честные, благородные люди, искренне любившие свою страну. Имелась и кучка подонков, жаждавших её гибели. Но главное, наличествовало многомиллионное «болото», от воли и мнения которого в тот момент зависело, куда и как мы все пойдём. Жадное, равнодушное болото свой выбор тогда сделало…

В 60-е годы в стране повсеместно вёлся знаменитый спор «физиков и лириков». До хрипоты, до драки решали тогда, кто важнее для общества. Спор был благополучно разрешён через тридцать лет. Оказалось, что важнее всех – перекупщики-спекулянты. Если не все, то очень, очень многие захотели любой ценой денег и власти.

Я прекрасно помню, как тогда на каждой кухне, каждый вечер шло бесконечное нытьё о том, как всё плохо «тут» у нас и как восторгательно «там» у них. Брызгая слюной, спорщики вопили друг другу: «А вы знаете, сколько ТАМ получает инженер (учитель, рабочий, офицер)?!». Популярная группа «Кино» будоражила сознание песней «Перемен, мы ждём перемен!». Все жаждали свободы, демократии и наличия порнографии в свободной продаже. Каждый мысленно примерял себя на роль обеспеченного господина, владельца виллы, роскошного автомобиля и молоденькой сожительницы. Те, кто призывал к разуму, к совести, те, кто апеллировал к нравственным ценностям, нещадно осмеивались. Они становились посмешищем в быту, их нещадно критиковали с экранов телевизоров. С тех пор прошли годы, и многое теперь видится несколько иначе, чем тогда. Но поезд ушёл…

И нечего тут, господа из поколения бывших советских людей, ностальгически теперь скулить по утерянному раю. Как говаривала моя прабабушка: «Бачили очі, що купували -- тепер їжте, хоч повилазьте». Всякое предательство должно быть по достоинству оплачено, даже если оно совершалось в многомиллионном сообществе таких же охотников за сладкой жизнью.

Беда советского образования

Советская система образования хватала варвара за волосы и тащила его к знаниям, к культуре, к духовному росту. Варвар же, между тем, визжал, царапался и плевался. И стоило этой цепкой хватке ослабнуть, как варвар с радостным хрюканьем тут же плюхнулся в грязную лужу и принялся резвиться в своё удовольствие, проклиная тоталитаризм и восхваляя долгожданную свободу.

И в советское время имелись плохие учебные заведения, слабые ученики и скверные, бездушные учителя. Но при всех своих недостатках, советская система просвещения создавала условия, при которых каждый мог сделать свой выбор: воспользоваться данными ему возможностями для саморазвития или же слить всё это в унитаз, предпочитая нехитрые радости животного существования. И не потому старшеклассники вырастали равнодушными, что комсомольские собрания были формальными, а ровно наоборот. Формализм рождался ОТ всеобщего равнодушия и пофигизма. От мыслей и фраз: «А почему Я?! А что, мне больше всех надо? Меня это не касается…». И вместо того, чтобы каждому на своём месте стремиться себя и окружающий нас кусочек пространства сделать чуточку светлее, чище, лучше, большинство людей старается «быть как все», т.е. соответствовать социуму: «Отнюдь, я такое же быдло, как и вы…». Ведь катиться всем вместе вниз гораздо веселее и приятнее, чем подобно Данко из рассказа М.Горького своим пылающим сердцем освещать людям дорогу из мрака болот…

Поймите меня правильно. То, о чём я теперь пишу в этих «Заметках…», есть не злопыхательство и не злословие по поводу «вырождающегося человечества». Это крик моей израненной души…

Один из читателей, Владимир П., написал:

«Сейчас множество истинно свободных людей -- путешественников, дауншифтеров, фрилансеров, всяческих неформалов... Есть активисты-поисковики пропавших, есть активисты защиты русских школ и -- шире -- прав нацменьшинств... В моё время активисты прели на комсомольских собраниях или на пионерских слётах. Ну изредка макулатуру-металлолом сдавали... А потом легко вырастали фарцовщиками, путанами -- валютными или райкомовскими... На удивление много сейчас пассионарных вершителей добрых дел. Хотя им давно не дудят горны и никто их не гонит стричься, менять мини-юбку на старушичий балахон. Сами выросли в обществе нравствено инвалидном -- а поди ж ты... Это ещё 30 лет не прошло, как гигнулся "самый гуманный строй". Теперь вот новые интернет-сообщества помогают творить добро... Хотя и зло тоже... Это по вкусу. У советской школы были вершины, но они давно пройдены».

Совершенно верно, дорогой Владимир! Достойные люди есть, их немало, что оставляет надежду и заставляет верить, что не всё ещё в этой жизни потеряно. Но только, немного перефразируя знаменитые слова В.И.Ленина, узок круг этих людей, страшно далеки они от многочисленного народа.

Заключение

Вот уже более десяти лет мы, группа соратников, в окрестностях бывшего Саласпилсского лагеря (крупнейшего гитлеровского концлагеря на территории Прибалтики), сохраняем и поддерживаем в порядке могилы жертв нацизма. В своё время мне удалось обнаружить несколько подобных братских захоронений на старом Саласпилсском гарнизонном кладбище, где в годы войны гитлеровцы скрывали свои преступления.

В мае 2012 года, на старом Саласпилсском гарнизонном кладбище, где нами были перезахоронены найденные при расчистке леса, останки узников, неизвестные подонки устроили погром. Крест с надписью «Светлая память мученикам Саласпилса» оказался выдернут из могильной насыпи и разломан на части. Его разбивали о старинное солдатское надгробие с такой свирепой яростью, что камень треснул, и от него откололось несколько кусков. Могилу топтали ногами, цветы были вырваны, вазы и стеклянные подсвечники – разбиты. Кому-то память о преступлениях нацизма нестерпимо жжёт глаза. Я постарался придать этой истории максимальный резонанс. Об этом немало писали в прессе, говорили на радио, снимали телерепортажи. Мне тогда многие звонили, возмущались. Люди говорили: «Игорь, обязательно организуй субботник! Мы должны не только привести это место в порядок, мы должны выразить своё отношение к этому неонацистскому вандализму!» Субботник я объявил, ожидая, что уж точно в лес прибудут сотни, а может быть и тысячи неравнодушных людей. Приехало пятнадцать человек… Из них – двенадцать наших активистов, которые и так, регулярно и безотказно, поддерживают меня в этой работе. Без комментариев…




Заметки бывшего учителя. Часть первая

Взято отсюда.

Я, Игорь Николаевич Гусев, служил в Рижской средней школе № 17 с 1986 по 1994 гг. Преподавал историю, а также обществоведение, психологию и логику (в те годы экспериментально практиковались и такие дисциплины). Был классным руководителем. Ушёл из школы вместе с моими выпускниками, так что совесть перед ними чиста. Минуло четверть века и в прошлом году меня попросили временно заменить в одной из школ захворавшего историка. Так, нежданно-негаданно для себя, я вновь погрузился в эту прекрасно-необыкновенную, чудовищно-непутёвую школьную жизнь, со всеми её плюсами и недостатками.

У меня появилась завидная возможность сравнить своих учеников – тех, прошлых и нынешних, современных. Это было особенно любопытно, тем более, что среди новых учеников обнаружились отпрыски моих былых воспитанников. Сравнение отцов и детей обещало быть интересным!

Считается, что у хорошего педагога любимчиков не бывает. Ему все дети одинаково противны. Я учитель плохой… Детей очень люблю и сам, будучи современным папой, искренне пытаюсь понять новое поколение, младое и малознакомое. Сами по себе дети прекрасны! Есть просто умнички и лапочки, со многими, как мне кажется, мы искренне подружились. Тронули до глубины души их слёзы на глазах, когда через полгода нашей совместной работы, настал срок мне покидать это гостеприимное школьное сообщество. Спасибо, милые мои, я вас помню и люблю… Так есть ли отличие между учениками прошлых лет и нынешним поколением славных оболтусов?

[Узнать]ПЕРВОЕ, что бросается в глаза в современной школе -- много тучных детей, особенно девочек. Виной тому, полагаю, не только нездоровое питание, но и те стрессы, в которые дети погружены с момента рождения. Нередко полный человек набирает лишний вес именно под воздействием постоянного нервного напряжения. Это своеобразная защитная реакция организма. Дети, если сравнивать с прежними поколениями, вообще очень мало развиты физически. Отсутствие подвижных игр. Я ни разу не видел на переменках, чтобы девочки играли в свои извечные девчачьи «скакалочки», «резиночки», а мальчики гоняли мячик. Никаких «казаков-разбойников» и «салочек»! В лучшем случае – бессмысленная возня и толкотня. Но чаще всего, Его Величество МОБИЛЬНИК! Забывая всё на свете, не видя никого и ничего, дети тычут пальчиком по экрану. Они «играют» на мобильнике по дороге в школу, на перемене, играют на уроке, в туалете, играют по дороге домой. Начало урока, для детей всегда мука – ведь зловредный учитель требует спрятать мобильник с недоигранной игрой! Дети злятся, они раздражены и мало думают об уроке…

ВТОРОЕ. Современные дети очень быстро устают, теряют внимание и концентрацию. Я ещё помню уроки по 45 минут. Но сегодня они длятся 40, и даже этого получается много! Современный ученик уже через 20 минут практически неработоспособен, он уже не в состоянии следить за речью учителя. Проявляется немотивированная гиперактивность: сам вертится, ёрзает, руки бегают по парте, ребёнок бессмысленно перекладывает карандаши-ручки-линейки с места на место. Вдруг в разгар урока поднимает сумку и начинает шумно копаться в ней, после чего снова ставит её на место. Интересуюсь: «Саша, что ты искал?». Смущённо улыбается, краснеет, пожимает плечами… Он и сам не знает. Таких «Саш» -- полкласса.

ТРЕТЬЕ. Современные дети с рождения усваивают массу информации, но вся эта информация, как правило, мало связана с обыденной жизнью и уж конечно не имеет отношения к истории. Рассказываю на уроке о крестьянском труде, о подсечно-огневом земледелии. Тут понимаю, что дети вообще не ориентируются, что такое плуг, зачем нужна борона, как сеют и выращивают хлеб! Недоумённо хлопают глазами. В старое время советские дети получали много информации из мультиков. Помните? Кошечки и собачки пекли хлеб, Фока на все руки дока ковал подковы в кузне, персонажи народных сказок из советских мультфильмов много и трудолюбиво работали. В современных мультиках разнообразные супергерои не работают вообще. Им работать некогда – они «мир спасают»!

ЧЕТВЁРТОЕ. Дети не читают, т.е. совершенно! Вообще!!! Успешное преподавание истории обязательно базируется на тех историко-приключенческих романах, которые подросток «проглотил» к средней школе. Помните, у Высоцкого: «Значит, нужные книги ты в детстве читал!» Сейчас не читают никаких книг… И вот стою я перед классом, весь такой красивый и самонадеянный, рассказываю об истории Франции XVII века и наивно вопрошаю: «Помните, как д'Артаньян приезжает в Париж?» И вижу огромные недоумённые глаза детей! Оказывается, из четырёх средних классов, роман «Три мушкетёра» читали лишь ТРИ человека!!! Но я такой старый, что ещё помню, как это произведение читали буквально ВСЕ, потому что не прочитать его считалось позорным и неприличным! Уже общее правило современной школы: если ученик хорошо и бойко отвечает, если учится успешно, значит – читающий ребёнок. Увы, но таких уникумов прискорбно мало…

ПЯТОЕ. Дети удручающе прагматичны, у них почти полностью отсутствуют романтические порывы. Они мало чем интересуются, кроме того, что относится к их «личному потреблению». У меня есть небольшая коллекция предметов, привезённых из археологических экспедиций. В былые годы, демонстрируя на уроках истории обломки древнегреческих амфор, орудия труда первобытного человека, многотысячелетнюю керамику со следами пальцев давно истлевшего гончара, я с удовольствием наблюдал горящие глаза детей, которые страстно разглядывали все эти археологические чудеса, вырывали их из рук, засыпали меня вопросами… Теперь же, попытка предъявить мою коллекцию ученикам, вызвала у них лишь вежливый интерес (у некоторых!). 25 лет назад это вызывало восторг... Сегодня это им НЕ ИНТЕРЕСНО! Переданное мною по рядам рубило каменного века, многие даже не рассматривая передавали дальше.

Я вообще был приучен к особому вниманию моих учеников, привык, что после урока возле учительского стола обязательно собирается стайка любознательных чудаков, засыпающих меня вопросами, доказывающих своё, особое мнение. Сегодня это невозможно. Сразу после звонка, все дружно хватают мобильники и играя на ходу, вылетают в коридор.

ШЕСТОЕ. В каждом классе всегда были диссиденты. Это, как правило, дети-личности, они особые, неординарные. Они могли портить нервы учителю, могли спорить и не соглашаться, отстаивая своё мнение. Таких учеников вечно ругали, «пытались поставить на место», их родителей нередко вызывали к директору. Но умные учителя, таких ребят в душе очень любили. Это были ЛИЧНОСТИ, имеющие своё собственное мнение. В современной школе такой диссидентствующий типаж также имеется. Только разница в том, что нынешний «диссидент» портит тебе нервы и умничает не потому, что «борется за справедливость». Он язвит ПРОСТО «ПО ПРИКОЛУ»! У него нет особого, своего мнения. Это изначально умный, неординарный ребёнок, с увы… крайне скудным багажом познаний, но с большими амбициями. Спорить ему хочется, только спорить не о чем, знаний не хватает. Поэтому – просто дерзит.

СЕДЬМОЕ. У современных детей крайне низкая мотивация к успешной учёбе. Они вообще НЕ ПОНИМАЮТ, зачем им нужно учиться хорошо? Звучит дико, но это так… Столкнувшись с этим удивительным явлением, я поставил эксперимент: выложил на парты учебники, задал несколько вопросов и велел ученикам просто НАЙТИ И ВЫПИСАТЬ из учебников готовые ответы! В прежние годы, мне подобная профанация учебного процесса и в страшном сне бы не приснилась… Эксперимент дал поразительные результаты. Многие ученики НЕ НАШЛИ ответов в указанном мною параграфе. Для них оказалось непосильной работой прочитать текст и выписать готовые ответы! Многие и не пытались этого делать. Их даже не соблазняла хорошая оценка. За десять минут до конца урока, мне сдавались листочки с несколькими случайно подобранными фразами, их же владельцы в ожидании звонка просто сидели, украдкой под партами играя на мобильных телефонах. Я пытался исследовать этот феномен. Складывается впечатление, что у многих детей прочно укоренился стереотип, что всё в жизни к ним как-то придёт и сложится само-собой. Может быть дело в этих стереотипах сознания?

Присматриваясь к мультяшкам и кинофильмам, которые смотрят наши дети, которые сегодня идут в кинотеатрах, можно заметить, что многие из них имеют некую общую канву. Живёт некий мальчик (девочка) – откровенный лузер и неудачник. Он (она) не обладает никакими особыми способностями, никакими особыми талантами. Он беден, некрасив и одинок. И вдруг неожиданно выясняется, что он (она) ИЗБРАННЫЙ! Он пришёл в это воплощение, чтобы СПАСТИ МИР! Невероятным волшебным образом наш вчерашний неудачник вдруг приобретает особые таланты, способности и становится СУПЕРГЕРОЕМ! Он обретает всё – славу, почёт, любовь, дружбу и успех! Заметим, это в старом «совковом кино», герой, чтобы обрести себя должен был много трудиться, учиться, преодолевать трудности и свою собственную лень. В советском мультфильме просто так никому ничего не доставалось. Только через ТРУД и преодоление лени, трусости, эгоизма обыденный персонаж становился Героем. Он не превращался чудом, он делал себя САМ! В современных мультфильмах герой как правило приобретает свои способности просто так, по волшебству, или на худой конец, скушав особую пилюлю (тогда это уже не фэнтези, а научная фантастика). Может быть в этом стереотипе, навязанном современным кинематографом и скрывается тот факт, что многие дети просто ждут подарка от судьбы, не желая прикладывать к этому никакого труда?

ВОСЬМОЕ. Современные дети очень любят «качать права», ведь их с первого класса старательно знакомят с «правами ребёнка». Так и вопят: «Вы нарушаете МОИ права!». Если бы они также хорошо помнили и о своих обязанностях…

ДЕВЯТОЕ. Я был потрясён практически полным отсутствием брезгливости у своих теперешних учеников. Они спокойно сидят и лежат прямо на полу в коридоре и на лестнице. Они кладут без особого пакета свои грязные кроссовки с урока физкультуры прямо в сумку, вперемежку с учебниками и тетрадями. Они роняют печенюшки на пол, а затем поднимают их и спокойно едят… Впрочем, возможно, это общеевропейские тенденции, а я – старый замшелый консерватор. В Европе я насмотрелся на приличного вида девушек, мирно отдыхающих на полу общественного туалета (туалет унисекс), на бодрых французов, спокойно кладущих свежекупленный багет на сиденье автомобиля или общественную скамейку. Видел щеголеватого немца, уронившего сигарету на мостовую, который поднял и невозмутимо прикурил её… Может, так и надо. Ну её, эту брезгливость…

И наконец, ДЕСЯТОЕ… Я всегда пытался пробудить у своих учеников стремление к Высокому духовному идеалу, воспитать уважение к духовным ценностям нашего несовершенного мира. Мне кажется, что у каждого нормального человека должна быть в жизни Высокая Мечта. Во время моей недавней школьной практики дети делились своими мыслями. Они были разными, но горько тронули меня слова одного мальчугана из 6-го класса, который печально сказал: «Я мечтаю учиться на родном языке…» Такая вот, Высокая Мечта.

В заключение, хочу заметить, что вовсе не критикую НАШИХ детей. Не их вина, но их беда, что вынуждены они вступать в жизнь в это непростое, недоброе время. И особая роль и особая задача родителей, всеми силами помогать им. Даже сейчас, дайте мне нормальный учебник, нормальную продуманную учебную программу и не мешайте работать, уверен, что с этими детьми можно творить чудеса! Да только, кто же даст…




Елизавета Водовозова о Рокомпоте. Часть I

Из книги Елизаветы Николаевны Водовозовой "На заре жизни".

Нравы, обычаи, воспитание детей, отношения между ними и родителями — одним словом, вся жизнь русских дворян того времени — складывались на основе крепостного права. Лишь весьма немногим из них, благодаря исключительно благоприятным условиям, удавалось стать, если не во всех, то во многих отношениях, выше окружающей среды. Так, в умственном развитии моего отца огромную роль сыграли заграничные походы 1813 — 1815 годов, в которых он участвовал; они повлияли, как известно, и на целое поколение военной молодежи, дали могучий толчок распространению среди нее либеральных идей… Но такие люди, как мой отец, с его широкими умственными запросами, с его гуманным отношением к семье и к своим крепостным, были редкими исключениями. Правду и в помещичьей среде того времени мне встречались не только жестокосердые люди, помышлявшие лишь о том, как бы повыгоднее для себя эксплуатировать своих рабов, но и добрые по натуре, даже великодушные в большинстве случаев, однако нравственно опустившиеся помещики или такие, которые отдавались какой-нибудь невинной забаве, вроде пристрастия к голубям, изготовления для себя гробов, а всю заботу о крепостных предоставляли произволу своих управляющих и старост. Наконец, те из помещиков нашего медвежьего угла, которые потерпели серьезную аварию в личной жизни, оказывались или беззастенчивыми сластолюбцами, или женоненавистниками…
Всем, конечно, известно, какое гибельное влияние имело крепостное право на помещичьих крестьян и особенно дворовых: даже там, где к ним относились сравнительно человеколюбиво, оно обыкновенно отражалось весьма печально на их судьбе, и чаще всего тех из них, которые отличались исключительною талантливостью…
[Читать далее]Жестокое право распоряжаться судьбою ближнего по своему произволу тлетворно влияло не только на тех, кто владел крепостными или сам принадлежал к их числу, но и на свободных людей, очутившихся в этой крепостнической среде, заставляя проникаться рабскими чувствами даже одаренных от природы высоконравственными качествами…
Из глухого деревенского захолустья я попала в институт, который был в ту пору закрытым интернатом, отделенным высокими стенами от всего человеческого, где одно женское поколение за другим, изолированное от всего живого, воспитывалось, как будто нарочно, для того, чтобы не понимать требований действительности и своих обязанностей, и оканчивало курс образования, не приобретая ни самых элементарных знаний, ни мало-мальски правильных воззрений на жизнь и людей…
Моя мать, урожденная Гонецкая, очень рано вышла замуж. Вот что она рассказывала по этому поводу нам, своим детям, когда мы были уже взрослыми.
По окончании курса в петербургском Екатерининском институте в 1828 году, будучи тогда шестнадцатилетней девушкою, она возвращалась весною со своим отцом в его имение, деревню Бухоново П‹ореч›ского уезда, С‹молен›ской губернии. Подъезжая к одной из почтовых станций недалеко от своего поместья, они встретили господина лет тридцати семи…
Когда мужчины поболтали между собою и напились чаю, дедушка выразил желание «соснуть». Матушка, до дикости конфузливая институтка, испугалась, что она останется с глазу на глаз с незнакомым человеком, с которым она ни одного слова не проронила во время чая, схватила ломоть хлеба и отправилась на крыльцо кормить кур. За нею скоро последовал и молодой помещик.
"Господи боже мой! — рассказывала мать. — Сколько времени прошло с тех пор, а я все помню, что было сказано тогда между нами, помню каждое слово Николая Григорьевича, каждый его жест, точно все это случилось только вчера. Вышел он на крыльцо и начинает расспрашивать меня. А я в ответ только «да» и «нет», да и это-то насилу могу выдавить из горла, продолжаю крошки курам бросать, пошевельнуться боюсь, обернуться в его сторону не смею, — такими мы потешными дикарками из институтов выходили. Верите ли, конфузливость в большом обществе у меня нередко доходила просто до потери сознания, а между тем по натуре я была очень живая и даже пребойкая.
— Да что же это, mademoiselle Alexandrine, вы меня так дичитесь? Ведь тут нет ваших классных дам! Скажите же что-нибудь!.. Ну… любите ли вы танцы или нет?
— Да, очень, — отвечала я, не оборачиваясь.
— Ах вы, бедная, бедная девочка! Ведь ваше имение Бухоново — настоящий медвежий уголок! Редко кто туда заглядывает! Потанцевать-то вам вряд ли когда придется! В ваших краях образованной молодежи совсем нет. Помещики и их супруги говорят «нетути», "надысь", «намеднись», а их сынки лазят по голубятням, бегают с борзыми по лесу, ну, а танцуют они, если только танцуют, пожалуй, не лучше медведей, на которых они охотятся… Да, обидно за вас!.. И как вы будете резко выделяться среди всего этого общества!.. Точно распустившийся розанчик среди чертополоха!
Мне очень понравились эти слова. Думаю, верно, поэт, попросить бы его стишки почитать, может быть, он даже сам их пишет… Да куда тут! Ведь я в первый раз в жизни с посторонним мужчиною разговаривала! Вот я и стою как пень, продолжаю курам крошки бросать и с ужасом думаю: ломоть кончается, куда же я тогда свои руки дену?
— Да бросьте вы кур кормить! Это-то занятие от вас не уйдет! Ах, сказал бы я вам один секрет… Только боюсь доверить! Еще, пожалуй, папеньке все разболтаете… Уж и не знаю… умеете ли вы тайны хранить?
Это меня сразу задело за живое, — я обернулась к нему и говорю: "Если вы меня такой «мовешкой» считаете, нам нечего и разговаривать!.."
— "Мовешкой"! Ха, ха, ха… ха, ха, ха… — хохотал он, — что это значит? Это, вероятно, у вас в институте так называли тех, кто не умел себя держать?
— Что вы, что вы! Это гораздо хуже! Мовешками у нас называют безнравственных девиц, которые доносят на подруг начальству или не умеют беречь серьезных секретов… А я никогда, понимаете, во всю свою жизнь, ни одного секрета не выдала! — Попал он на институтскую тему, вот я конфузливость свою и забыла, стала стрекотать, как сорока. — А знаете ли вы, — говорю ему, — как трудно не выдать секрет, когда подруги знают, что именно тебе его доверили? Они ведь просто тогда осаждают, умоляют назвать хотя первую букву, с которой секрет начинается! Иная долго, долго крепится, но наконец скажет первую букву, а у нее мало-помалу догадками и хитростями вымотают и все остальное. Но со мною этого, слава богу, никогда не случалось… Я во всю свою жизнь ни одного секрета не выдала!
— Верю, верю! И чтобы вам доказать, что я вас не считаю ни мовешкой, ни безнравственной, я вам, пожалуй, открою мой секрет…
— Мой секрет вот в чем: так как вы любите танцевать, а в вашей трущобе вам это никогда не удастся, я и задумал устроить для вас бал… Понимаете, настоящий блестящий бал! На этом балу будет греметь великолепнейший оркестр музыки… Приглашены будут настоящие танцоры — кавалеры со шпорами… Не только дамы будут в цветах, но стены залы и музыкальные инструменты будут украшены ими!.. И среди этих цветов, среди самых хорошеньких женщин и девушек всей нашей губернии вы будете царицею бала, красивейшим цветком, лучшим украшением!.. А я перед вами… на коленях с гитарою в руках буду воспевать вас, прелестное создание, дивная красота которой, как пышная роза, цветет в нашем убогом захолустье!.. Так вот все это я устрою для вас, но с одним условием.
— С каким? Говорите! Пожалуйста, скажите! — Я с таким наслаждением слушала, как он меня воспевал, так он меня раззадорил предстоящим балом, и мне страшно досадно стало, что он вдруг остановился, — сам смотрит на меня и улыбается, а не продолжает. Я ему и говорю: — Если вы действительно устроите для меня такой бал, то я наперед согласна на все ваши условия…
— Видите ли, в чем дело: ведь не могу же я приехать к вашим родителям и сказать: "Я хочу устроить бал для вашей дочери". Вы понимаете, что так никто не посмеет сказать… Ваши родители могли бы принять такое предложение за личное оскорбление, могли бы просто выпроводить меня из своего дома с великим скандалом… Приеду я в ваш дом… так через недельку-другую, — ваш батюшка, вероятно, пригласит меня. Побываю у вас несколько раз, а потом… потом… сделаю вам предложение… буду просить у вашего батюшки позволения жениться на вас… И вот тогда на нашей свадьбе я и буду иметь возможность устроить блестящий бал. Я так его устрою, так устрою чудесно… только согласитесь быть моею женой…
Когда дедушка написал своей дочери в институт о том, что он вторично женился, моя матушка, тогда еще девочка-подросток, страшно испугалась, что у нее будет мачеха. Когда она ехала с отцом в деревню, чем ближе подъезжала она к дому, тем тяжелее становилось у нее на душе при мысли, что ее встретит не родная мать, а мачеха, которую она представляла себе не иначе, как в виде злой, сварливой, старой классной дамы, которой ничем нельзя угодить, с ненавистью относящейся к своей падчерице. Отец не говорил ей даже о том, каких лет была ее мачеха, не говорил, как она догадалась потом, вероятно, потому, что его жена была гораздо более чем вдвое моложе его; к тому же. он был человеком властолюбивым, старозаветным и весьма крутого нрава. Он и для того времени слишком строго расправлялся со своими крестьянами и сурово относился к домочадцам. За все время воспитания в институте моей матери он не только ни разу не навестил ее, но, будучи человеком весьма зажиточным, не посылал ей даже ни гостинцев, ни денег, хотя по натуре вовсе не был скупым. Он не выказывал ни жене, ни дочери никаких чувств, так как находил, вероятно, что простые человеческие отношения к близким могут уронить в их глазах его авторитет главы семейства, — идеи Домостроя еще не совсем исчезли в русском обществе в первой половине XIX столетия. Хотя дедушка не видал своей дочери за все время ее воспитания, но как только он отправился с нею в дорогу, так сейчас же начал обрывать ее каждый раз, когда она живо заговаривала с ним о чем-нибудь, наставительно и торжественно внушал ей, что она обязана видеть в нем только отца, а не свою «подружку-милушку», и что потому-то для нее неприлично трещать с ним, как трещотка: она должна лишь почтительно и благопристойно обращаться к нему. Ни малейшего спора не только с дочерью, но и с женою он не допускал, усматривая в этом унизительную для себя фамильярность. Уже сам по себе его наставительный тон отталкивал от него ту и другую и мешал им просто, по-человечески относиться к нему.
До возвращения моей матери под родительский кров отношения между ее отцом, Степаном Михайловичем, и его женою, Мариею Федоровною, были более или менее миролюбивые, — по крайней мере, у них не выходило между собою никаких ссор и недоразумений. Да и не могло быть иначе: Марья Федоровна, существо замечательно кроткое, беспрекословно выполняла все требования мужа. Несмотря на живость своего темперамента, она скоро приучила себя отвечать ему только на его вопросы, а если ей изредка и приходилось разговаривать с ним, то в «меру» и «благопристойно», — как он этого требовал. Но как только в доме появились его дети от первого брака, так отношения между мужем и женою совершенно испортились.
Матушка рассказывала, что, когда она впервые увидала свою мачеху, ее так поразили ее молодость и красота, удивительная стройность ее стана, грация ее симпатичной фигуры, ее живые и естественные манеры, ее привлекательная улыбка, что она со словами: "Мамашечка, какая вы чудная красавица!" — бросилась душить ее в своих объятиях. Но отец тотчас же строго заметил дочери, что она должна целовать у матери только руку, а не вешаться ей на шею, как на «подружку-милушку», говорить ей всегда «вы» и твердо помнить, что она для нее прежде всего мать.
После этого мачеха в присутствии мужа разговаривала со своею падчерицею очень сдержанно. Но когда кончился обед и Степан Михайлович отправился отдохнуть в свою комнату, мачеха бросилась целовать падчерицу. Она рассказала ей, как мечтала о ее приезде, как изнывает в тоске в захолустье. Гости редко бывают, а если и приезжают в торжественные дни, то обыкновенно садятся за карты. И это еще самое лучшее, так как Марья Федоровна, приготовив все, что следует для их угощения, могла тогда уходить к себе. Гораздо неприятнее для нее разговоры гостей: один похваляется перед другим, как ему удалось надуть приятеля, взяв за негодную лошадь дорогую цену, другой объясняет, какую «штуку» он придумал, чтобы мужики и бабы не ленились. Но Марья Федоровна не стала на первых порах рассказывать падчерице, в чем состоят эти «штуки», говоря, что она сама скоро все увидит и узнает. Теперь им вдвоем будет весело: они будут гулять, читать и работать вместе… Она конфузливо прибавила, что для этого, конечно, нужно будет улучать время, когда Степана Михайловича не будет дома, так как он, видимо, желает, чтобы она (Марья Федоровна) разыгрывала роль почтенной матери семейства, а она этого не умеет…
Падчерица с мачехою быстро сблизились между собою и с тех пор на всю жизнь сделались сердечными друзьями.
Требования дедушки, предъявляемые им к дочери и жене, были так несложны, что обе они скоро приноровились к ним, и старику не за что было журить ни жену, ни дочь: обе женщины чинно разговаривали между собою в его присутствии и с почтительным смирением относились к нему. Но как только Степан Михайлович уходил со двора, они начинали болтать, петь и возиться между собой. Чуть кто-нибудь из них заслышит его шаги, они моментально разбегались в разные стороны и садились за свою работу.
Но вдруг на них посыпались напасти. Дедушка то и дело заставал их на месте преступления: то он неожиданно входил в комнату в ту минуту, когда они, схватив друг друга за талию, носились по комнате в каком-нибудь танце, то ловил их на том, как они с хохотом бегали вперегонку по аллее сада. Он тут же резко бранил дочь за то, что она осмеливается запанибрата обращаться с матерью, а жену — за то, что она забывает свое почтенное положение матери семейства и ребячится с девчонкой, как равная с равной.
Судя по тому, как Степан Михайлович радовался гостям, как усердно зазывал их к себе, как оживленно, беседовал и шутил с ними, видно было, что и его по временам одолевали скука и однообразие деревенской жизни, но его домостроевские взгляды и деспотический нрав не давали ему возможности установить человеческие отношения со своими домашними. И вот, вероятно вследствие этого, он стал враждебно относиться к тому, что обе женщины так весело проводили время без него…
Отношения между мужем и женою вконец испортились, когда в деревню приехали сыновья Степана Михайловича, молодые офицеры. Но в первое время их приезда все шло довольно гладко.
Степану Михайловичу не приходилось давать наставлений своим сыновьям, как обращаться с мачехою, — они были вполне вышколены: почтительно расшаркивались перед нею, подходили к ее ручке, называли ее chere maman {дорогой маменькой (франц.).}, умели вести беседу с отцом без излишней живости, — одним словом, в точности исполняли все требования светской вежливости и сыновнего почтения по этикету того времени. Однако после нескольких дней своего приезда, увлеченные привлекательностью и добротою мачехи, молодые люди стали все чаще искать ее общества. Этому сближению помогало и то, что усадьба Бухоново лежала в стороне от большой дороги и еще далее от какого бы то ни было, хотя бы даже маленького, уездного городишки; соседей было мало, да и те летом редко заглядывали в поместье деда. И вот оба брата, Иван и Николай, их сестра Саша (моя мать) и их мачеха без предварительного соглашения между собою стали вместе собираться каждый раз, когда хозяин дома уезжал по делам. Тогда они весело проводили время вчетвером и точно так же прерывали оживленный разговор на полуфразе и разбегались по разным комнатам, когда раздавались шаги деда или еще издали звенел колокольчик, напоминавший о его возвращении.
Но это невинное времяпрепровождение было внезапно грубо нарушено. В доме был орган; когда однажды хозяин куда-то уехал, Марья Федоровна приказала горничной вертеть ручку органа, и молодые люди так увлеклись танцами, что не заметили его возвращения. Разыгралась отвратительная сцена: муж в неистовстве топал ногами на жену, кричал, что "она отняла у него родных детей, что она обольщает пасынков", и уже бросился к ней с поднятыми кулаками, но сыновья загородили ее от него, упали перед отцом на колени, целовали его руки, умоляли пощадить ее. Но это только вызвало в дедушке неистовый взрыв ревности и негодования, и он начал осыпать непечатного бранью и сыновей и жену. И бог знает, чем бы все это кончилось, если бы в эту минуту не раздался под окнами звон бубенцов и колокольчика. Приехавшим гостем оказался Николай Григорьевич Цевловский.
Дед был до крайности любезен с моим покойным отцом и упросил его подольше погостить; рады этому были и остальные, так как понимали, что отвратительные семейные сцены при нем не могут возобновиться.
Николай Григорьевич, только что поселившийся в имении своих покойных родителей, в селе Погорелом, оказался самым близким соседом дедушки. После первого своего визита в Бухоново Цевловский посетил еще несколько раз дедушку и очень скоро сделал формальное предложение его дочери. Получив согласие, он стал торопиться со свадьбой, говоря, что он желает, чтобы на ней присутствовали братья невесты, которые уже начали поговаривать о своем отъезде. Спешка со свадьбой вполне совпадала и с желаниями дедушки, вероятно, потому, что он хотел поскорее сбыть с рук всех своих детей, нарушивших заведенный в доме порядок.
— Ну, что же, мамашечка, блестящий бал был на вашей свадьбе? Все так происходило, как вам было обещано? — спросила я матушку. — И "он" с гитарою в руках и на коленях перед вами воспевал вашу красоту?
— Ах ты дрянь, — закричала на меня мать, хотя у меня уже были в то время свои дети. — Как ты смеешь говорить "он", когда дело идет о твоем покойном отце!
Хотя из воспоминаний матушки о старине видно было совершенно ясно, что она весьма не одобряла поведения дедушки и отношения его к детям и жене, хотя она впоследствии сильно прониклась идеалами 60-х годов, но она до конца жизни сохраняла многое из старинных понятий и взглядов. Одно из главных житейских правил, которым она всегда руководилась, состояло в том, чтобы немедленно «обрывать» своих детей, когда кто-нибудь из них, по ее понятию, «забывался», то есть говорил и делал не так, как она находила это нужным. При этом она ни малейшего внимания не обращала на то, были ли ее дети малолетними или совсем немолодыми людьми, происходило ли это в кругу домашних или в большом обществе. Матушка была убеждена в том, что такое зло нужно пресекать немедленно…
— Что же, свадьба была богатая! За неделю верховые разосланы были с приглашениями. Но не было ни гитары, ни танцоров со шпорами, кроме моих братьев-офицеров. Мы с Марьей Федоровной много танцевали и веселились, но только все почти в своей компании, то есть с моими братьями и Николаем Григорьевичем. Когда наехали гости, я просто была поражена: увальни какие-то, медведи! Свадьба моя дорого обошлась моему отцу и принесла ему только одни неприятности: огорчали его гости, огорчали жена и сыновья, да и мы с Николаем Григорьевичем не доставили ему особенного удовольствия… Ах, детушки, не понравились бы и вам помещики того времени! Конечно, вы не стали бы, может быть, винить их за то, что они были совсем какими-то неотесанными… А я просто не могла смотреть на них без смеха. Но они поражали меня не только своею неуклюжестью. Хотя я до своей свадьбы совсем не бывала в обществе, но все же поняла, что большая часть их были люди грубые, необразованные, а шутки, остроты и намеки их были до невероятности неделикатны и даже грязны. Николай Григорьевич резко выделялся среди них и манерами и разговорами. Нужно вам сказать, что, несмотря на свою застенчивость, я уже до свадьбы перестала дичиться своего жениха и разболтала ему обо всех институтских делишках. Потом-то я, конечно, поняла, что он выказывал интерес к моим россказням только для того, чтобы возбудить мое доверие к нему, — ведь ни о чем другом я и говорить-то тогда не могла. Он знал фамилии моих любимых подруг, каждой классной дамы, знал характеристику и прозвище каждой из них, запомнил, в чем различие между «мовешками» и «парфетками», "подлипалами" и «славнушками», "отвратками" и "подхалимками".
— Смотрите, смотрите, — говорил он мне, указывая на помещицу очень непрезентабельного вида, видимо желавшую к нам подойти, — к нам приближается "змея подколодная" (прозвище одной моей классной дамы), — скорей убежим от нее на другой конец… — И он, не прекращая танца, несся со мной на другой конец залы. Я хохотала до упаду… Подходит мой отец и, обращаясь к Николаю Григорьевичу, спрашивает его, чему мы так смеемся. Тот был в таком веселом настроении, что, не меняя тона, отвечал ему: "Да за нами неслась целая стая «мовешек», "фурий" и "змей"…"
— Что же это значит?
— Это все Шурочкины институтские приятельницы.
И, не обращая внимания на моего отца, он продолжал шутить в таком же роде. Я от удовольствия прыгала, смеялась и тоже забыла о батюшке. Сердито пожимая плечами, он уходил от нас недовольный и подходил к другой группе, где его жена, оживленно болтая, танцевала с одним из его сыновей или отдыхала после танца, окруженная гостями, которые засыпали ее своими глупыми комплиментами. Но вот пробирается он к наиболее почтенным гостям, а кто-нибудь из них кричит ему: "Ишь ты, старый греховодник, какую себе кралю подцепил!" или: "Ах ты, старый хрен, поди, как у тебя под сердце-то подкатывает, что все около твоей молодухи увиваются!"… А то вдруг кто-нибудь его окликнет, точно за делом, а сам закричит ему на всю залу: "А ведь женка-то от тебя, старого, сбежит, как пить даст, сбежит!"
Когда мы потом с мачехой вспоминали о свадьбе, мы много толковали о том, как все это было тяжело для отца. Недаром после этого он так круто изменился к своей жене.
— Мамашечка! — вдруг спросила матушку одна из моих сестер. — Ко времени вашей свадьбы вы уже, конечно, успели влюбиться в отца?
— Никогда в жизни я не задавала себе таких глупых вопросов! Все эти ваши слова о страстной любви, о неземных увлечениях — только одни пошлости, и больше ничего… Начитались вы глупых романов, вот такие фразы и сыплются у вас, как горох из мешка. Вы считаете даже, что счастливый брак не может быть без страстной любви, а я нахожу ее только помехою. Достаточно я видала браков по страсти… Вот хотя бы взять Марью Васильевну (наша дальняя родственница). Родители отказали ее жениху. Она отчаянно убивалась и в конце концов обвенчалась тайком. А через полтора года муженек уехал по делам, да и был таков, она же с ребенком осталась без куска хлеба и возвратилась в родительский дом. Я очень глупо вышла замуж, сознаюсь, вышла замуж только из-за бала, и что же? Прожила с мужем двадцать лет душа в душу, до самой его смерти… Нас чуть не вся губерния знала, и все говорили, что другую, более счастливую пару, чем мы с Николаем Григорьевичем, трудно найти в нашей местности.
Это было вполне справедливо: помещики и помещицы, хорошо знавшие моих родителей, вспоминая прошлое, а следовательно, и тот разврат, который повсеместно царил среди них во время господства крепостного права, указывали, как на совершенное исключение, на моих родителей…
Дедушка Степан Михайлович был помещиком средней руки; он имел два имения и, кроме того, владел еще маленьким фольварком, Васильковом, находившимся верстах в восемнадцати от Бухонова; крепостных у него было более ста душ. Жил он в большом доме, но так плохо поддерживал постройку, что она после его смерти совсем развалилась, а скоро затем была растаскана по бревнам. Несмотря на это, он вел хозяйство на широкую ногу, держал огромный штат прислуги: «девок», лакеев, казачков, кучеров, имел и выездных лошадей, и несколько экипажей, но свободных денег, как это было тогда и с другими помещиками, у него никогда не было. Как только в них являлась необходимость, приходилось экстренно продавать что-нибудь из имения: какой-нибудь лесок, нескольких лошадей или коров и крестьян целыми семьями…
Марья Федоровна лишилась матери в самом раннем детстве. Когда ей исполнилось лет восемь-девять, отец отдал ее в интернат одного из самых модных московских пансионов. Он и раньше вел беспутный образ жизни, а сделавшись вдовцом, стал так кутить, что привел в полное расстройство свое, когда-то хорошее, имение. После его внезапной смерти опекуном Марьи Федоровны, в то время еще не кончившей пансионского курса, назначен был муж ее двоюродной сестры. Он гораздо более заботился о себе, чем об опекаемой им сироте. Ко времени окончания воспитания Марьи Федоровны у нее уже не было ни имения, ни даже дома: все было продажно с молотка, все вырученные деньги, по словам опекуна, пошли как на покрытие громадных долгов ее отца, так и на необходимые траты по ее воспитанию. Впоследствии, однако, оказалось, что имение и дом были проданы подставному лицу и через несколько лет сделались собственностью опекуна.
По выходе из пансиона Марьи Федоровны ее, как бы из милости, взял к себе опекун. Как на величайшую свою заслугу он указывал на то, что сохранил для сироты прекрасную, по тем временам, обстановку ее родительского дома и платья ее матери. Степан Михайлович Гонецкий, встретив несколько раз молодую девушку, сделал ей предложение, но она отказала ему.
Местные обыватели упорно говорили, что после того, как Гонецкий получил отказ от Марьи Федоровны, он вошел с опекуном в такую сделку: если тот постарается склонить молодую девушку на брак с ним, он, Гонецкий, не потребует от него отчета по опеке, за который ему приходилось сильно побаиваться, не поднимет дела о незаконной продаже имения Марьи Федоровны.
Состоялось ли такое соглашение между дедушкою и опекуном, осталось неизвестным даже для Марьи Федоровны, но она рассказывала моей матери, что с тех пор, как она отказала дедушке в своей руке, жизнь в доме опекуна сделалась для нее невыносимой. Его жена, то есть ее двоюродная сестра, их взрослые дочерни сам опекун чуть не ежедневно настойчиво убеждали ее принять предложение дедушки. Так как она не соглашалась на это, то они стали возмутительно обращаться с нею и попрекали ее каждым куском. Наконец опекун объявил ей, что он нашел место в губернском городе и не может взять ее со своею семьею, так как находится в стесненном материальном положении. Впоследствии оказалось, что он никуда не собирался уезжать, но молодая девушка пришла в отчаяние, не зная, что ей делать с собой. Кроме двоюродной сестры, жены опекуна, у Марьи Федоровны не было на свете ни одного близкого лица, с кем бы она могла посоветоваться, и она не нашла никакого другого выхода из своего положения, как принять предложение Гонецкого, когда тот повторил его.