Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

О поп-музыке

Взято в ВК-группе "Прорывист".

Чем отличается эстрадная музыка от нормального качественного музыкального искусства?

Искусство эстрады как совокупность особых, т. н. малых форм искусства возникло и получило особое развитие во Франции. В эпоху Второй империи эстрадное искусство, наиболее соответствовавшее вкусам буржуазии, утвердилось в кафе-шантанах, преобразовавшихся затем в кафе-концерты, а затем и в театры варьете и мюзик-холлы с репертуаром из цирковых и балетных номеров, одноактных пьес, оперетт, вокальной и инструментальной музыки и т. д. и .п.

[Читать далее]Наиболее характерными чертами эстрадного искусства являются портативность номера, который может в виду небольшого количества реквизита и декораций обходиться без специальной площадки, разнохарактерность программы и быстрый отклик на политическую, общественную и бытовую злобу дня. Эстрада преследует пропагандистские и художественно-развлекательные цели, ей характерна беспринципность и нездоровые формы подачи.

Постепенно из малых форм выделилась эстрадная музыка как самостоятельное направление, позаимствовав многое у оперетты.

Как известно музыка, как и другие искусства, является специфической формой идеологической деятельности, отражающей реальную действительность посредством особо присущей ей системы образов. Музыка способна отражать объективную действительность так же как и все другие виды искусства, но только в особой специфической форме, вытекающей из самой природы её выразительных средств. Музыка показывает примеры её прямой организующей, вдохновляющей и дезорганизовывающей, растляющей роли в классовой борьбе. Однако большей частью музыка воздействует косвенно, незаметно, путём постепенного влияния либо в сторону эстетического возвышения и облагораживания личности, либо в пользу заигрывания с низменными чувствами.

Современная эстрадная музыка отличается крайней простотой музыкальной фактуры, упрощением музыкального мотива и примитивизацией всех основных элементов музыки: ритма, мелодии, лада, гармонии, полифонии и тембра, особенно в сторону превращения музыки в набор ритмических фигур. Эстрадная музыка берёт свои корни в музыке конца XIX начала XX вв. когда произошёл общий упадок искусства, отражающий процесс загнивания капитализма в стадии империализма. Вместе с процессом бессмысленного псевдоусложнения внешних формальных средств, приёмов и снижением содержательности музыки, то есть полным отрывом музыки от масс, превращением её в предмет «эстетики» бомонда, происходит всплеск и развитие т. н. поп-музыки, то есть эстрадной, нарочито примитивной, музыки с совершенно обывательским идейным содержанием и направленной исключительно на коммерческую деятельность. Главное отличие поп, рок, джаз-музыки в том, что она музыка-товар, музыка на продажу. Отсюда как следствие потакание вкусом масс, дебилизация масс, укоренение примитивных художественных вкусов.

Многие, наверное, слушая лучшие песни культовых эстрадных музыкантов: "Битлс", Пресли, "Квин", Джексона, Мадонны — задавались вопросом, а в чём, собственно, их коренное, качественное отличие от соседствующих с ними коллег, которые не являются культовыми. Когда слушаешь, допустим, Бетховена то, таких вопросов к качеству его музыки не возникает — гений Бетховена налицо.

Из сказанного выше ясно, что главной и основной составляющей превращения любой певички, певца или группы певцунов в культовых фигур поп-искусства является зачастую чисто искусственное тиражирование их творчества посредством развлекательной индустрии. Конечно, это творчество должно быть относительно приемлемым по качеству и угадывать настроение эпохи, но, если бы вместо "Битлс" тиражировали бы других аналогичных певцов, то сейчас бы вы многозначительно рассуждали бы о них.

Таким образом, классовость поп-музыки проявляется в том, что, во-первых, она не даёт развиваться художественным вкусам масс, растлевает их эстетические чувства, во-вторых, пропагандирует низменную мораль капиталистического общества, воспевает «извечные» темы буржуазного искусства: гедонизм, индивидуализм, "успех", веру, демократию, казенный патриотизм, фальшивую семейственность, героику борьбы с примитивным злом, верховенство права, меценатство, культ насилия. В-третьих, в том, что зашторивает необходимость политической борьбы уходом от реальных проблем в мир безыдейности и мещанства.




Ворье Его Величества. Кто придумал миф о песне «Там вдали, за рекой»?

Взято отсюда.

Принцип «Не можешь предотвратить — возглавь» нередко используется в дискуссиях по историческим вопросам. В последнее время противники советского периода отечественной истории принялись переписывать достижения большевиков на себя.
Охота за чужими достижениями
План ГОЭЛРО? Да это еще царь-батюшка Россию планировал электрифицировать, просто не успел. Метро в Москве? Тоже царские власти хотели построить, да руки не дошли. И вообще, последний русский император создал условия для победы в Великой Отечественной войне!
Видимо, недалек тот день, когда мы услышим о том, что, к примеру, Петр Столыпин спроектировал космический корабль «Восток», а адмирал Колчак лично составил условия отбора в первый отряд космонавтов. Раз уж взялись за «исторический реванш» на грани абсурда, то ему не будет ни конца ни края.
Та же история и с популярными в СССР песнями 1920-х годов. Современные противники большевиков заявляют: те сами ничего не придумали, а просто переделали песни белогвардейцев.
[Читать далее]
Тут нужно оговориться: действительно, есть песни, которые в схожих вариантах во время Гражданской войны кочевали туда-сюда. И ничего в этом удивительного нет, поскольку таким же образом кочевали и сами участники гражданского конфликта, по несколько раз переходя от красных к белым и от белых к красным. Но в каждом случае должны быть доказательства, иначе создается миф, который пытаются скормить доверчивой публике.
Стихи от Кольки Пекаря
Там вдали, за рекой
Зажигались огни,
В небе ярком заря догорала.
Сотня юных бойцов
Из будённовских войск
На разведку в поля поскакала...
В Советском Союзе эти строки знали практически все начиная с октябрятского возраста. История героической гибели комсомольца действительно брала за душу. В 1973 году песня вошла в картину «Как закалялась сталь» режиссера Николая Мащенко, где ее пели Павка Корчагин (в исполнении Владимира Конкина) и Федор Жухрай (в исполнении Константина Степанкова).
Многие считали песню народной и верили, что ее написали сами буденновцы, но это не так.
В 1924 году в газете «Курская правда» появилось стихотворение «Смерть комсомольца», подписанное псевдонимом Колька Пекарь. Текст стал очень быстро расходиться в частях РККА в качестве строевой песни. В 1928 году создатель Ансамбля красноармейской песни Центрального дома Красной армии Александр Александров написал музыку к этим стихам, после чего произведение обрело законченный вид.
Автор стихов был неизвестен несколько десятилетий. В 1950-х годах было установлено, что под псевдонимом Колька Пекарь в «Курской правде» печатался Николай Кооль.
Строевая песня эстонского комсомольца
Николай Мартынович Кооль родился в 1902 году. До 16 лет жил на хуторе неподалеку от деревни Волок Боровичского уезда Новгородской губернии вместе с отцом, эстонским арендатором. Учился в Волокском училище.
В 1919 году Николай отправился на юг России, поскольку в родных местах в ту пору был плохо и с работой, и с едой. Добравшись до Белгорода, он устроился на работу пекарем. Затем примкнул к Эстонскому кавалерийскому дивизиону Красной армии, но в одном из первых же боев был ранен и вернулся в Белгород на лечение.
Как раз в это время он стал пробовать себя в стихах и в прозе. Редактор местной газеты посчитал произведения «сырыми», но отметил у парня несомненный талант и порекомендовал поступить в Курскую губернскую совпартшколу. По окончании совпартшколы его назначили заведующим политпросветотделом в Курском райкоме комсомола в 1923 году. И вот там-то Кооль и начал публиковать свои стихи и рассказы.
В 1924 году Кооля призвали в Красную армию. Части нужен был текст для строевой песни. Как утверждал сам автор, он несколько раз переделывал его, менял слова, пока не создал конечный вариант.
Если присмотреться внимательно, то становится понятно, что стихи написаны человеком, в «буденновских войсках» не служившим. Во-первых, никто, разумеется, не отправляет в разведку «юных бойцов». Как раз наоборот, это дело умудренных боевым опытом. Во-вторых, разведке незачем «без страха скакать на врага»: ее задача — уйти от боя, дабы доставить сведения основным силам. И так далее. Ясно, что стихи писал человек искренний, но на тот момент с военным делом не очень хорошо знакомый. Да и откуда? В Гражданскую Кооль был ранен в одном из первых боев, а в 1924 году являлся новобранцем РККА.
Кооль много лет находился на преподавательской работе, прошел Великую Отечественную, в послевоенные годы трудился учителем русского языка и литературы в столичных школах и техникумах. Также он писал книги и занимался переводами с эстонского. Умер автор стихов в 1974 году.
Миф от есаула: что не так с песней «За рекой Ляохэ»?
А уже в постсоветский период появились публикации, в которых говорилось, что песня «Там вдали, за рекой» является переделкой ранее существовавшего текста.
В 2000 году в «Парламентской газете» есаул Забайкальского казачьего войска Виталий Апрелков написал: «Еще в школьные годы мой дед невольно заронил в душу сомнения, рассказав как-то, что еще при царе эту песню пели „маленько по-другому“. Однако отец велел „петь так, как учат в школе, чтобы не разжиться неприятностями“. Долгое время не удавалось что-либо выяснить о родословной песни, но буквально по крупицам был восстановлен первоначальный текст».
Первоначальный текст песни «За рекой Ляохэ», посвященный рейду на Инкоу русской конницы времен русско-японской войны 1904-1905 годов, прилагался.
Казалось бы, вот оно, разоблачение Кооля, а заодно и Александрова. Но проблема в том, что нет ни одного источника, указывающего на то, что текст «За рекой Ляохэ» появлялся где-либо раньше. Как минимум в кругах русской эмиграции, внимательно следившей за происходящим в СССР, должны были обратить внимание на «украденную» песню, указав первоисточник. Но нет, ничего подобного. Никаких реальных фактов, доказывающих, что альтернативный текст появился раньше 1924 года, нет.
Сам Кооль рассказывал, что припоминал старинную песню каторжан XIX века «Лишь только в Сибири займётся заря», которая дала ему ритмический рисунок. Текст этой песни тоже нетрудно найти, однако при сравнении становится ясно, что ни о каком заимствовании речи нет, это абсолютно самостоятельное произведение.
«Состряпал от нечего делать»: как появился «белогвардейский вариант»
Однако разоблачители заявляют: был еще и белогвардейский текст, написанный раньше текста Кооля.
Там вдали, за рекой,
Засверкали огни,
В небе ясном заря догорала.
Сотня юных бойцов
Из деникинских войск
На разведку в поля поскакала.
В общем, все наоборот: теперь уже Деникин по какой-то причине решил послать в разведку необстрелянных бойцов. Такой текст действительно есть, как есть у него и автор: священник Георгий Максимов.
Он в 2005 году в «Живом журнале» рассказал историю «белогвардейского» варианта: «Много лет назад, ещё в студенческие годы, от нечего делать я состряпал „белогвардейский вариант“ песни Кооля „Там вдали, за рекой“. И выложил его в Сеть. Под своей фамилией, кстати говоря.
Выложил и забыл. Каково же было моё удивление, когда года три спустя в одной из статей я увидел упоминание этой моей переделки как подлинной белогвардейской песни, над которой, оказывается, поглумился красноармеец Кооль!.. Но сегодня меня доконало, когда я увидел свой текст на сайте песен Гражданской войны, причём с комментариями, что это либо подлинная белогвардейская песня, позднее переработанная Коолем, либо (что, на взгляд автора сайта, вероятнее) она создана в русских частях вермахта в ходе Второй мировой на основе текста Николая Кооля! А на одном из форумов я встретил упоминание о переделке Коолем моего текста как нечто всеобще известное и само собой разумеющееся (ну вы знаете, с каким апломбом обычно вещают дилетанты)... Вот так сама собой вышла мистификация. Меня только одно интересует: что же эти господа исследователи утеряли фамилию автора, которая стояла под текстом на сайте, где я её опубликовал? Как красиво, написали бы: „поручик Максимов“ или там „подъесаул Максимов“? Честно сказать, знал бы я, что так выйдет, поработал бы над текстом получше :-)».
Примерно такую же природу имеют и другие многочисленные «оригиналы»: все они на поверку созданы значительно позже произведения Кооля — Александрова и возникли как раз на фоне большой популярности в народе песни о погибшем бойце-буденновце.
Здесь можно посоветовать простую вещь: если не нравится что-то советское, сделай лучше. А если не можешь, то завидуй молча, а не пытайся, образно говоря, переписать бирки на состоявшихся шедеврах.

Александр Вертинский о США. Часть I

Из книги Александра Николаевича Вертинского «Дорогой длинною…».

Американцы — большие патриоты. Они обожают свою Америку и уже задолго до приближения к ней стали волноваться.
Когда, наконец, на горизонте чуть обозначились берега Америки, они уже не отрывались от биноклей, а когда, наконец, бледно замаячила знаменитая Статуя Свободы, они подняли невообразимый рёв и крик и сразу все напились пьяными.
[Читать далее]
Задолго до пристани вместе с чиновниками, осматривающими паспорта, прибыл и катер с журналистами и фотографами. Эти жующие, орущие и бегущие куда-то люди обращались с нами довольно небрежно.
— Эй, вы!.. Садитесь! Да не сюда!.. В это кресло! Вы Лили Понс? Нет? А что вы делаете? Играете? На чем? Ну, все равно! Возьмите ваш журнал в руки! Так! Смотрите на меня! Выше голову!
Он хватает вас за лицо и поворачивает в сторону.
— Снимаю!
Щёлк аппарата…
— Вы кто? Вертинский? Рашен крунер? Как наш Бинг Кросби?.. Да?.. Мы знаем уже о вас! Станьте здесь! Обопритесь о перила! Так! Улыбайтесь! Да снимите вы эту шляпу, черт возьми!.. Так! Ваше первое впечатление об Америке?..
Я сразу разозлился.
— Первое впечатление, что здесь слишком развязные журналисты! — ответил я.
— Послушайте, — сказал я встречавшему меня менеджеру, — неужели они у вас все такие?
— Все! — вздохнув, ответил он. — Это их стиль такой. Они показывают, что их никем и ничем не удивишь. И что им некогда.
— Ну, тогда снимайтесь сами, а я не желаю, чтобы меня дёргали, как манекен, — заявил я и удрал в каюту…

В тот же вечер, не дав опомниться, мои менеджеры решили показать мне Нью-Йорк.
— У вас будет сразу полное впечатление от ночного города, — сказали они.
По-видимому, эти люди рассчитывали сразу же подавить меня величием города. Покатав по широким улицам и показав знаменитое 5-е авеню, они отвезли меня в кино, только что открытое в нововыстроенном билдинге в сто два этажа.
Зал был рассчитан на пять или семь тысяч человек. Шло «Воскресение» Толстого с Анной Стэн в роли Катюши Масловой. Картину ставили тщательно. Ассистентами режиссёра были приглашены такие авторитеты, как художник Судейкин и Илья Толстой, сын Льва Николаевича. Анна Стэн, русская по происхождению, которой очень «занимались» в Голливуде, готовя из неё звезду первой величины, чудесно играла Катюшу. Картина стоила миллионы, реклама — тоже миллионы. Перед началом картины из-под земли поднялся оркестр в сто двадцать человек, составленный из лучших музыкантов города.
И что же они играли? «Очи чёрные»… Это у них считалось «русской музыкой»! Искусно аранжированная незатейливая мелодия не переставая звучала все время по ходу картины.
Как это типично для американцев!
Голливуд потрафляет вкусам среднего обывателя, а кто же из этих обывателей не знает «Очи чёрные» и не считает их шедевром русской музыки!..

Я не пришёл в восторг от Нью-Йорка. Огромный и величественный в центре, дальше он — двух-, трёх- и четырёх- этажный, обычный, простой, как все города, довольно грязный, в особенности в негритянских кварталах. Тут у каждого дома — кучи мусора, в которые вываливается все — от дохлых кошек до разбитых пианино.
День и ночь по улицам Нью-Йорка катится лавина спешащих людей, летят бумажки, подгоняемые ветром, орут газетчики, продавцы, мчатся машины; люди спешат как на пожар, громко разговаривая и яростно жестикулируя. Можно подумать, что это испанцы или какие-нибудь южане, отличающиеся особенным темпераментом. Но темперамент этот исключительно деловой и, кроме бизнеса, ни в чем, мне кажется, не проявляется.
Все мчатся, все летят куда-то. Всем некогда. Правда, расстояния в таком городе, как Нью-Йорк, конечно, огромны. И если у вас есть три дела в разных концах, то вы должны истратить на это почти весь день. Несмотря на метро, автобусы и такси, вы все же не сможете всюду поспеть вовремя.
Из-за больших расстояний на обед, то есть между двенадцатью и двумя часами дня, никто домой не приходит. Обедают в кафе, аптеках и ресторанах. Обычно такой обед состоит из кофе и сандвичей, выбор которых безграничен. Встречается семья только за ужином, то есть после семи вечера.
Но ужин ведь необходимо приготовить. На это нужно потратить несколько часов. И вот, чтобы избежать этой траты времени и сил, ибо сперва надо пойти в «маркет», все купить, потом почистить овощи, рыбу, мясо и т. д., американцы все держат дома и все в консервах. Все блюда — супы, компоты и прочее — изготовляются фабриками в уже готовом виде. Надо только раскрыть коробку и подогреть содержимое в кастрюльке. Таким образом, приготовление обеда занимает пятнадцать—двадцать минут.
Правда, время от времени против этого подымают голос люди науки, заявляя, что окись от жестяных коробок способствует появлению раковых и иных заболеваний, но фирмы из боязни падения сбыта покупают статьи каких-нибудь авторитетов в этой области, которые со страниц газет точно и ясно доказывают совершенно противоположное. Взволнованное было население успокаивается, и все идёт по-старому.

Почти вся пища в Америке безвкусна, но зато на вид она изумительна. Такой величины фруктов, таких овощей, кажется, нигде не найдёшь. Но все привозится откуда-то в замороженном виде и теряет свой первоначальный вкус.
Мне рассказывали, что в Нью-Йорке на городских бойнях убивают несколько миллионов голов скота ежегодно. И кладут в городские рефрижераторы. В продажу же поступает то мясо, которое было заложено семь-восемь лет тому назад. Его и едят. Таким образом, город всегда имеет запас мяса, но вкус оно теряет абсолютно.
В больших кафетериях, куда ходят покушать, во всю длину помещения идёт освещённая изнутри стойка-рефрижератор. Каких только блюд там нет! Великолепные ростбифы, аппетитные жаркие, окорока, дичь, сыры, фрукты, компоты, пироги, кремы, пирожные. Все это вызывает аппетит, и вам хочется чуть ли не всего сразу. Но когда вы начинаете есть, вам кажется, что вы жуёте резину или вату, до того все безвкусно...
Америка вообще очень утомляет. Если вы не привыкнете к этому шуму и грохоту, к этой суёте, беготне и крикам, как привыкают на войне к канонаде, свисту пуль и снарядов и разрывам бомб, — вы будете больны.
Две вещи особенно надоедают вам.
Радио и реклама.
Радио там повсюду. Вплоть до уборных. Вы просыпаетесь под его болтовню, потому что во всех отелях оно вделано в стену и черт знает, где находится выключатель. Оно преследует вас во всех магазинах, офисах, кафе, и даже когда вы садитесь в такси, оно бубнит вам свою нудную, очень точно отщёлкиваемую мелодию, всегда одну и ту же, идущую сквозь ваши уши и не остающуюся в вашей памяти.
А реклама положительно сводит с ума. Если то же радио даёт, например, концерт Яши Хейфеца, то каждые пять минут концерт прерывается, и вам напоминают, что этим концертом вас «угощает» фирма сигарет «Честерфильд» или какая-нибудь другая. Реклама лезет вам в глаза и в уши везде и всюду: из газет, журналов, радио, с огромных светящихся вывесок, которые дают целые картины из электрических комбинаций, она бежит впереди вас на тротуарах, по барьерам крыши, в виде букв, догоняющих друг друга, гонится за вами в метро, автобусах, такси, преграждает вам путь огромными транспарантами, величиной с пятиэтажный дом, настигает вас всюду, куда бы вы ни пошли, куда бы вы ни повернули глаза. Миллионы лампочек с вечера и до утра выплясывают какие-то затейливые световые картинки, рассчитанные на самое примитивное детское воображение и любопытство. Спастись от них никуда нельзя.
«Пей кока-кола!» — приказывает вам реклама на каждом шагу.
И вы подчиняетесь. В Европе вы не могли взять его в рот, но здесь… Вам лень думать, что бы такое выпить? Ну, черт с ним! Давай кока-кола!

Самое трудное в Америке — это обратить на себя внимание. В больших густонаселённых городах, где люди бегут беспрерывным потоком, все сливается в один сплошной гул. Трудно выделиться своим голосом в этом вечном монотонном шуме, трудно заинтересовать собой, своей личностью, своими идеями. Поэтому все помешаны на «персоналитэ» — каждому хочется выделиться во что бы то ни стало, любым способом. Таких «чудаков», как в Америке, я думаю, нет ни в одной стране, начиная от всем известных причуд миллионеров, оставляющих самые дикие завещания после своей смерти, до чистильщиков сапог на улице и мальчишек, продающих газеты. Невозможно даже передать, на какие трюки и ухищрения пускаются там люди только для того, чтобы привлечь хотя бы на секунду к своей личности внимание равнодушного и занятого обывателя. И, получив его, это внимание, он уже никогда его не потеряет.
Я знал одного человека, которому долго не везло. Он был менеджером и организатором так называемой «американской борьбы», которая долго не имела успеха у публики и с которой он неизменно прогорал. Однажды он решил одеться Наполеоном перед выходом к публике и этим странным костюмом привлёк внимание к своей особе. Он стал популярен, его запомнили.
— Ах, это тот, что играет Наполеона? — говорили люди.
Цель была достигнута: его заметили. Дела пошли лучше, в газетах стали больше о нем писать, и в конце концов он «привил» американцам эту борьбу, которая, кстати сказать, производит совершенно дикое впечатление своей первобытностью. Теперь он уже богатый человек, и ему не нужен больше этот маскарад. Но все его костюмы сшиты под наполеоновский сюртук и даже шляпы имеют форму, напоминающую знаменитую треуголку императора.
В Нью-Йорке есть сотни всевозможных салонов, где скучающим богатым женщинам подыскивают «персоналитэ» в манере одеваться. Одна моя русская приятельница, бывшая актриса, держала такой салон, где с успехом «пудрила мозги» сумасбродным богатым американкам, драпируя их в какие-то лилово-серые тряпки, имеющие форму хитонов, и тюрбаны цветов пелёнок двухмесячного ребёнка. Смотреть без слез на них, конечно, нельзя, но деньги она берет за них немалые.
Америка залита электричеством. Вы видите сотни закрытых магазинов, освещённых в течение ночи тысячами ламп, которые ослепляют вас. Странное впечатление производят большие и малые города, когда вы, например, путешествуете на автомобиле. Проехав несколько сот километров по прекрасным шоссейным дорогам в темноте, прорезаемой только фарами вашей машины, вы, наконец, видите перед собой ярко освещённый город. Он красив, как в сказке. Вам он кажется миражем в пустыне.
Въезжая в город, вы попадаете в волшебный мир огней: синих, красных, зелёных, жёлтых. Это целая неоновая симфония красок.
Как весело, как шумно и празднично должно быть в таком городе! Вам хочется остановиться, войти в какой-нибудь ресторан — отдохнуть, потанцевать, выпить вина!..
Вам кажется, что вы в Париже, на Монмартре.
Но войти некуда. Все закрыто. Город спит. Ни одной души на улицах. Это только реклама.
Меня бросало в дрожь от американских театральных вкусов. Конечно, в Америке любят и ценят больших, настоящих артистов. Там выступали и Рахманинов, и Крейслер, и Шаляпин, и Тосканини. Есть прекрасные оркестры, широко известны имена Кусевицкого и Леопольда Стоковского, Хейфеца, Лоренса Тибет, Иегуди Менухина, Владимира Горовица и других. Но все это для избранных. Обыкновенный же, рядовой обыватель, воспитанный на кино, серьёзного искусства не любит и им не интересуется. Его вкус, так называемый «вкус Бродвея», весьма ограничен.
Я помню, один из наших соотечественников, Дэйв Аполлон, выступал в лучшем театре Бродвея со своей труппой, получая чуть ли не десять тысяч долларов в неделю. Его имя светилось над театром огромными буквами и делало большие сборы.
Как-то, познакомившись со мной, он пригласил меня в свой театр с просьбой после представления обязательно зайти к нему за кулисы — сказать своё мнение о спектакле... Мы едва досидели до конца. Это было что-то невыразимое. Такой халтуры я никогда не видел. Я был настолько убит зрелищем, что не пошёл за кулисы после спектакля, рискуя остаться в глазах Аполлона невежливым и невоспитанным человеком.
Публика, однако, была в восторге и аплодировала без конца…
...
Если от Австрии остаётся на всю жизнь в памяти музыка вальсов, от Венгрии — чардаши и страстные, волнующие мелодии скрипок, от Польши — мазурки и краковяки, от Франции — лёгкие напевы уличных песенок, то от Америки остаётся только ритм, вечный счёт какого-то одного и того же музыкального шума, мелодию которого вы никак не можете запомнить и который вам в то же время надоел до ужаса. Происходит это потому, что джазовая музыка необычайно монотонна, несмотря на все разнообразие и богатство аранжировок, и, в конце концов, от неё у слушателя ничего не остаётся ни в голове, ни в сердце. Звучать она начинает с утра по радио и преследует вас целый день, где бы вы ни находились, до самой ночи. Под неё взрослые делают свои дела в офисах, конторах и магазинах, под неё дети готовят уроки и засыпают под неё же. Создали эту музыку негры и заразили ею весь мир. Америка целиком находится в её власти.
…хотя композиторов в Америке много, вы почему-то на всех нотах читаете обычно одни и те же фамилии авторов. В Нью-Йорке, например, почти все шлягеры принадлежат «творчеству» некоего Эрвина Берлина. Не думайте, что он написал все эти вещи сам. Нет. Но он купил их у неизвестных авторов за гроши, переделал и выпустил под своей фамилией и со своим портретом. Если вещи «пошли» — он заработал, если нет — немного потерял, ровно столько, сколько стоит бумага и печатание. Но зато если из ста купленных вещей «пойдут» только две или даже одна, то и это уже такой огромный доход, который покрывает все и даёт большую прибыль. У этого же Эрвина Берлина или Руди Валле на Бродвее целые офисы, в которых сидят десятки машинисток и других служащих и работают целые дни, — контора по покупке и продаже музыки.
Купить и продать можно, а воровать музыку нельзя. Для этого есть музыкальные детективы, которые следят за новыми произведениями и, если дело доходит до суда, уличают автора в плагиате, так сказать, официально. Но эти правила касаются только американской и европейской музыки, зарегистрированной в союзах композиторов. Что же касается музыки русской, например, то воровать её можно сколько угодно. Очевидно, за дальностью расстояния.
Американские джазовые композиторы сплошь и рядом черпают своё «вдохновение» из цыганских и других романсов и довольно беззастенчиво пекут из них свои шлягеры.
Очень часто, прислушиваясь к какой-нибудь песенке, узнаешь в ней знакомые куски или даже целиком заимствованные мелодии. Возьмём, например, хотя бы модный напев «Йес, май дарлинг дотёр». Разве это не наше украинское «Ой, не ходи, Грицю, тай на вечорницю»? Но это ещё пустяки: джаз не стесняется ни с какой музыкой вообще, ни с какими музыкальными величинами. В Америке переделывают на фокстроты все: Шопена и Бетховена, Чайковского и Рахманинова — кого угодно, если только он не записан у них в союзе.
Некоторые наши балетные артисты — Фокин, например, Баланчин и другие — долго пытались создать в Америке постоянный балет, наподобие того, который был в своё время создан во Франции под названием «Балет де Монте-Карло». Очень долго затея эта осуществиться не могла. Аплодируя монте-карловскому ансамблю во время его гастрольных приездов в Америку, заполняя до отказа театры, американцы тем не менее своего постоянного балетного театра заводить не хотели. Все попытки в этом направлении проваливались много лет подряд. Идея создания американского национального балета, увы, не находила отклика.
Тогда у меня сложилось даже впечатление, что ревю с участием «бьюти гёрлс» вполне заменяет американцам балет.
Работали эти несчастные «гёрлс», как машины. Обычно выступления их проводились в кино между сеансами. Кино начиналось в двенадцать часов дня и кончалось в двенадцать часов ночи. Все это время девушки находились в театре, в костюмах и гриме, там же ели и дремали на кушетках в ожидании своего номера.
При театрах есть буфеты и артистические уборные. Но в театр «гёрлс» должны являться в восемь утра, потому что до двенадцати дня они репетируют, готовя программу на следующую неделю. Таким образом, рабочий день каждой такой девушки составляет шестнадцать часов. Получает девушка примерно сто долларов в месяц. Она не видит ни солнца, ни свежего воздуха. Проработав так лет пять, она выходит обычно из этих театров уже сильно подурневшей и часто больной. Карьера её кончена. На смену ей идут другие девушки, свежее и моложе…

Кино занимает умы многих людей, особенно тех, кто надеется сделать себе карьеру. Да и вообще в Америке ничем так сильно не интересуются, как кино.
Женщины, хотя бы раз в жизни попробовавшие себя в фильме, пусть даже в самой крошечной роли, уже ни о чем другом говорить не могут и думают только о том, как обратить внимание на себя и свою внешность. Не удивляйтесь, если вы встретите совершенно незнакомую вам женщину, которая вдруг укоризненно говорит вам, грозя пальцем:
— Ай-ай-ай! Нехорошо не узнавать знакомых!
— Простите!.. — удивлённо бормочете вы. — Я не могу вас припомнить!
— Ах вот как? Не можете припомнить?.. А ещё ухаживали. Цветы посылали! — издеваясь, продолжает она.
Истязание это заканчивается тем, что дама, наконец, называет фамилию женщины, которая действительно когда-то нравилась вам и с которой вы были хорошо знакомы. Но… но ведь это же не она! Вы вглядываетесь в её лицо и с трудом начинаете отыскивать в нем когда-то знакомые черты. Постепенно вы соображаете, в чем дело. Дело в том, что она сделала себе пластическую операцию для кино, чтобы быть «ещё красивее». Она спилила горбинку носа и укоротила его, подрезала мочки ушей, вырвала ряд совершенно здоровых, но чуть-чуть неправильных зубов и вставила вместо них новые, большие и блестящие, вшила себе в веки длинные и чёрные ресницы, не говоря уже о том, что подрезала грудь, чтобы округлить её форму. Конечно, вы можете смотреть на неё целый год и все равно никогда не догадаетесь, что эта молодая особа, напоминающая восковую куклу из парикмахерской витрины, и есть ваша знакомая, какая-нибудь Людочка или Олечка, которую вы знали чудесной и хорошенькой всего два-три года тому назад где-нибудь в Берлине или Париже. Но, увы, это она. Каких только жертв не приносится на алтарь искусства! А самое обидное то, что это проклятое искусство даже не ценит этих жертв. До операции Олечку эту приглашали иногда знакомые режиссёры на небольшие рольки и даже обещали выдвинуть, а теперь, как назло, никто не приглашает!
Я никогда не забуду одной маленькой пятилетней девочки, которая, увидев пришедшую в гости только что сделавшую себе операцию носа мамину подругу, бросилась к матери со слезами и закричала:
— Мама, у тёти Кати нос умер!
Мать её сначала успокоила, а потом строго сказала, что о покойниках нельзя напоминать родственникам, потому что это бестактно!




Александр Вертинский о Румынии

Из книги Александра Николаевича Вертинского «Дорогой длинною…».

Один из моих приятелей, итальянский дипломат герцог Д'А-а, однажды на одном банкете в Бухаресте в «Атеней-Паласе», на котором мне пришлось выступать, говорил:
— Румыния, мой друг, это страна смычка и отмычки. Тем или иным путём, но они уж сумеют добраться до ваших денег!.. «Берут» буквально все. Но «берут» не за то, чтобы помочь вашему делу, а за то, чтобы вам не «сделать гадости»!
И он был прав.
Вот, бывало, приходит какой-нибудь тип к моему менеджеру и знакомится:
— Я такой-то.
— Очень приятно! Чем могу служить?
— А вот, видите ли, — заявляет тип, — я могу сделать так, что ваш концерт не состоится…
— Зачем и почему?
— А я вот в цензуре служу и заявлю, что ваш Вертинский привёз сюда пропаганду в песнях. Вот и крышка вашим концертам.
— Сколько? — кратко спрашивает менеджер.
— Двести.
Вздыхали и платили.
Через день приходит другой.
— Концерт не состоится! — заявлял он.
— Почему?
— Я из пожарной комиссии. Театр деревянный. У вас аншлаг, много народу. Опасно…
— Сколько?
— Триста.
Вынимали триста.
[Читать далее]Вечером, уже после концерта, когда мы выходили из театра, из темноты ночи откуда-то появлялись две-три подозрительные личности в потёртых пальто. Личности зябко жались к машине и, кротко улыбаясь, выразительно покашливали.
— За что? — просто спрашивал менеджер.
— А мы из сигуранцы, сыщики!
— Ну?
— Мы за вами следить приставлены! Может, какие встречи у вас или что говорить будете… — Извинительным тоном они добавляли: — Служба собачья.
Кирьяков давал им по десятке. Они услужливо открывали дверцу машины и любезно справлялись:
— Вы в собрание? Ужинать? Мы придём. Не беспокойтесь, мешать не будем. Счастливого пути.
В собрании они усаживались за столик неподалёку от нас и скромно заказывали себе по «шприцу» (белое вино с водой). Счёт посылали нам.
В этой стране не было «дела», которое нельзя было бы провести. Весь вопрос был только в сумме. Такого количества воров, как в Румынии, я нигде не видел. Впрочем, это и неудивительно. Румыния ещё в далёкие времена цезарей была итальянской колонией, куда ссылали на каторжные работы, что-то вроде французской Гвианы или старого Сахалина.
От цыган, которые пришли с Карпат из Венгрии и Трансильвании и которые населяли Молдавию, румыны научились музыке. Той музыке, которая известна под неопределённым названием «цыганской». Их «дойны» — это заунывные и жалобные мелодии, частью венгерские, частью турецкие песни, рождённые ещё во времена турецкого владычества, когда та часть Румынии, где Аккерман, Измаил и Килия, принадлежала туркам. Играют они их в своё удовольствие и подолгу, бесконечно варьируя одну и ту же незатейливую тему. Если их не остановить вовремя, то они вас «заиграют» насмерть.
В антрактах от оркестра в публику сходит музыкант и делает «кету». Собирает деньги. В одной руке у него поднос, на который гости кладут сколько кто может, а в кулаке другой руки зажата живая муха. Это для того, чтобы он не воровал денег. Вернувшись на эстраду, он должен на глазах у музыкантов раскрыть кулак и выпустить муху. И муха должна быть живой. Иначе ему не поверят товарищи.
Когда попадётся богатый гость, который кутит, то он ставит оркестр на колени около своего стола, вынимает пачку ассигнаций и, поплевав на бумажку, приклеивает её музыканту на лоб. И музыкант играет до тех пор, пока бумажка не высохнет и, отклеившись, не упадёт на пол. Тогда он прячет её в карман, а гость, поплевав, наклеивает ему на лоб новую.
Когда я впервые увидел эту картину, я чуть не сгорел со стыда за музыкантов. Мне стало стыдно, что я тоже артист. Я стал умолять угощавшего меня поклонника не делать этого. Но музыканты были так недовольны моей защитой, считая, что я срываю их заработок, что мне ничего не оставалось, как покориться обстоятельствам.
Если румыну что-нибудь понравилось у вас: ваш галстук, или ваши часы, или ваша дама, — отдайте ему! Иначе он будет вам до тех пор делать гадости, пока не получит желаемого. Как иллюстрацию к сказанному я приведу один случай, который во время моего пребывания в Бессарабии мне шёпотом передавали тамошние жители.
Однажды, рассказали мне, в Кишинёве появилась русская женщина, отличавшаяся необыкновенной красотой. Она тайком перешла границу по льду Днестра у Тирасполя, а оттуда пробралась в Кишинёв, где её приютил богатый одесский грек Пападаки, владелец кино «Орфеум». Эта женщина должна была ежедневно являться в комендатуру, её подвергали допросам, стараясь выяснить, не является ли она шпионкой «оттуда». Добиться от неё ничего не могли, потому что это была обыкновенная буржуазная дама, убежавшая из Советской России, как убегали сотни спекулянтов, буржуев, растратчиков.
Она имела несчастье обратить на себя внимание всесильного диктатора Бессарабии генерала Поповича. Изматывая её допросами и запугивая, генерал в конце концов предложил ей сойтись с ним, обещая за это свободу. Дама отказалась. Генерал настаивал. Видя, что сломить её упорство невозможно, разъярённый генерал приказал погнать женщину по льду Днестра обратно в Советскую Россию. В пять часов утра её вывели на берег реки. Когда она отошла на некоторое расстояние, ей послали вдогонку несколько пуль.
Узнав об этом, Пападаки бросился в Бухарест, взял самого лучшего адвоката; не жалея денег, кидался по всем инстанциям, требуя расследования. Подавал жалобы министрам и даже дошёл до короля. Но все было напрасно. Генерал был недосягаем и неуязвим. Тогда Пападаки поднял на ноги прессу. За деньги, конечно. Оппозиционные газеты затеяли настоящую травлю генерала. Коллегия адвокатов заявила формальный протест в суде. Скандал разросся до небывалых размеров. И тем не менее дело замяли, грека куда-то запрятали и потом ликвидировали.

Дороги в Бессарабии ужасны. Шоссе есть только в некоторых местах, и то небольшими кусками, а в основном старые русские почтовые тракты, мощённые булыжниками и полуразвалившиеся. Ездить по этим дорогам невозможно — езда вытряхивает душу, и мы старались, избегая их, пробираться просёлочными дорогами. Три или четыре правительства получали ассигнования на постройку шоссе в Бессарабии. Но каждый раз деньги эти исчезали, растаяв по карманам начальствующих лиц, а «шоссе» мирно дремали, зарастая клевером, крапивой и бурьяном.
В Румынии такой порядок. Вот к власти приходит какая-нибудь партия. Приходит она в полном составе, т. е. от премьер-министра до ночного сторожа. Все места по всей стране занимают люди только данной партии и их родственники и протеже. Поправив страной два-три года и насосавшись денег, партия сама отваливается, как пиявка, или её сваливает следующая, идущая ей на смену. Следующая опять приходит в своём собственном полном составе, от премьер-министра до ночного сторожа, «со сродниками и со чадами». Поэтому в Румынии нет ни одного чиновника, который прослужил бы больше двух-трёх лет. И, вероятно, поэтому, зная свой краткий век мотылька, румынские чиновники берут с кого можно и сколько можно, стараясь сколотить побольше денег за время своего царствования.





Вертинский о себе

Из книги Александра Николаевича Вертинского «Дорогой длинною…».

Однажды в театр пришёл пианист Игумнов и сказал Марье Николаевне, что хочет послушать меня. Я перетрусил и отказался выступать. На другой день, к ужасу своему, я снова увидел его фигуру в театре. Я хотел было опять уклониться от выступления, но Марья Николаевна сказала:
— Этак вы сорвёте мне весь сезон.
Пришлось петь. После спектакля Игумнов пришёл ко мне за кулисы. Мы познакомились. Потом ужинали в саду. Я был очень недоволен его посещением и сказал ему:
— Зачем вы пришли? Ведь вы же только смутили меня своим визитом.
— Почему? — удивлённо спросил он.
— Потому что я не понимаю, как вы, музыкант высокого класса, воспитанный на Бахе, Генделе и Шумане, можете слушать такую дилетантщину! Это же просто издевательство надо мной!
Он улыбнулся.
— Я должен вам заметить, — сказал он, — что искусство двигают вперёд почти всегда дилетанты, люди, не связанные никакими канонами!..
[Читать далее]
С Мозжухиным мы были друзьями… Иван служил на договоре и получал семьдесят пять рублей в месяц, продолжая играть в театре. А я не пошёл на договор. Я снимался на «разовых» — три рубля за съёмочный день. Но так как я снимался почти ежедневно, то мне выходило около девяноста рублей в месяц. На пятнадцать рублей больше, чем Ивану. Этого он не мог допустить и требовал, чтобы я пропивал с ним ту разницу в пятнадцать рублей. Что мы охотно и делали.

Уже третий месяц я пел в шантанах. Из маленького грязноватого театрика, в который меня «устроил» Кирьяков, я перешёл в лучший, самый фешенебельный в городе ночной кабак «Альказар», где выступали только заграничные артисты и где пить шампанское было почти обязательно. Я уже получал полторы тысячи в месяц, но все равно уехать на эти деньги было невозможно. На многое я насмотрелся и многому научился в этом шантане.
Прежде всего этот кабак, а затем и последующие были для меня хорошей школой. До этого я был неврастеник, избалованный актёр, «любимец публики», который у себя на родине мог капризничать сколько угодно, мог петь или не петь по своему желанию, мог повернуться и уйти со сцены, если публика слушала недостаточно внимательно, мог менять антрепренёров, театры и города как угодно, мог заламывать любые гонорары и т. д. Всё это сносилось очень терпеливо окружающими, которые, затаив дыхание, следили за робкими шагами моего творчества. Все наши актёрские капризы и фокусы на родине терпелись с ласковой улыбкой. Актёр считался высшим существом, которому многое прощалось и многое позволялось, и все это объяснялось «странностями таланта», «широтой натуры» и т. д. Я-то ещё тогда был молод и относительно скромен, хотя тоже позволял себе немало, а что творили другие? Их антрепренёры были настоящими мучениками. А сколько терпели от их характеров окружающие их люди — музыканты, актёры помельче, публика!
От всего этого пришлось отвыкать на чужбине. А кабаки были страшны именно тем, что независимо от того, слушают тебя или не слушают, ты должен петь. Публика может вести себя как ей угодно. Петь и пить, есть, разговаривать, шуметь или даже кричать — артист обязан исполнять свою роль, в которой он здесь выступает. Ибо гость — святыня. Гость всегда прав. Он платит деньги. Он может икать, рыгать и даже блевать, если хочет. Пред ним склоняется все!
Но возьмём лучшее. Представим себе, что публика ведёт себя скромно, не кричит, не разговаривает, не мешает артисту выступать. Все же иметь успех в кабаке гораздо труднее, чем в театре. Ибо в театр приходят, «чтобы слушать», а в кабак — «чтобы кушать», и пить, и танцевать, и любой посетитель может вам ответить, если вы будете на него в претензии за невнимание:
— Я пришёл сюда из-за бифштекса или солянки, а не из-за вас, мой милый. И я не виноват, что вы тут поёте и мешаете мне переваривать пищу. Я в кабаке, а не в театре. И не в церкви.
И он прав. По-своему, но прав.
И я пел. Сквозь самолюбие, сквозь обиды, сквозь отвращение, сквозь хамство публики и хозяев, сквозь стук ножей и вилок, хлопанье пробок, звон тарелок, крики, шум, визг, хохот, ругань и даже драки. Я пел точно и твёрдо, не ища настроений, не дрожа и не расстраиваясь. Как человек на посту.

Кабак — большая и страшная школа. Кабак многому меня научил и, я бы сказал, даже закалил. Актёру нелегко фиксировать на себе одном все внимание в кабаке, где люди пьют, едят, стучат ножами и вилками, разговаривают и часто не слушают вас. Какую энергию, какую внутреннюю силу тратит актёр на то, чтобы подчинить себе эту дезорганизованную аудиторию! Кабацкую школу могут выдержать очень немногие, и для того, кто может владеть толпой в кабаке, сцена уже отдых, удовольствие. После многих лет такой работы я пел свои концерты уже шутя, не волнуясь, даже не уставая от них.