Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Белогвардеец Сергей Мамонтов об ужасах тоталитаризма


Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Положение бывших офицеров было неопределенно. Как бы вне закона. Но мы были молоды и беззаботны. В театрах все офицеры были в погонах, несмотря на угрозу расстрела. Ухаживали и веселились…
Жизнь в Москве в 1918 году была странная. С одной стороны, ели воблу, а с другой - легко тратили большие деньги, так как чувствовали, что все пропало. Большевистская власть еще не вполне установилась. Никто не был уверен в завтрашнем дне.
Характерный пример. Вышел декрет: за хранение спиртных напитков - расстрел. Тут многие москвичи вспомнили о своих погребах. В начале войны, в 1914 году алкоголь был запрещен, и они из патриотизма замуровали входы в винные подвалы. И даже не помнили, что там у них есть.
Отец и еще трое составили компанию, которая покупала такие подвалы «втемную». Зара­нее тянули на узелки - одному попадали редчайшие вина, другому испорченная сельтерская вода.
Каменщик проламывал дверь, возчики быстро грузили вино на подводы и покрывали бутылки соломой, и все моментально увозилось. И каменщик и возчики получали за работу вино и очень это ценили. Работали быстро и молча.
Отец привозил свою часть на квартиру Федора Николаевича Мамонтова, бутылок двести. Внимательно осматривал и отбирал бутылок двадцать. Потом звал повара и заказывал шикар­ный ужин по вину.
Я как-то присутствовал при этом и ушам своим не верил.
- К этому вину нужен рокфор, а к этому - оленье седло с шампиньонами. Патэ де фруа гра непременно с трюфелями. Конечно, кофе, - и в этом роде.
Это когда кругом голодали и достать ничего нельзя было.


А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть V

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

В нынешнем году крестьяне… пережили ужасную зиму — ни хлеба, ни корму. Только необыкновенно ранняя весна спасла скот. Когда скот весной рано пошел в поле, одной заботой стало меньше; нужно было только прокормиться до нови, но это-то и есть самое трудное. Зимою, кто победнее, кормились в миру кусочками; теперь же, когда наступило время работать, в кусочки ходить некогда, да теперь и не подадут, потому что у всех хлебы подобрались. Перебивались кое-как. Кто незамысловатее, как говорит Авдотья, те еще с зимы запасли хлеба на рабочее время — приберегали свой хлеб, а сами ходили в кусочки.
Весною — кто скотину лишнюю продал и хлеба купил, кто работою обязался и на полученный задаток купил хлеба, кто в долг набрал до нови; но было множество и таких, которые перебивались изо дня в день. Раздобудется мужик где-нибудь пудиком мучицы, в долг возьмет, работу какую-нибудь сделает, ягненочка продаст, протянет несколько времени, работает, потом денек-другой голодает, бегая, где бы еще достать хоть пудик, хоть полпудика, где-нибудь на поденщину станет, — хорошо еще, если можно хоть поденную работу найти, — заработает пуд муки и опять дома сидит, свою ниву пашет. Разумеется, тут не до хорошего хлеба; замесит баба с вечера хлеб; не успеет закиснуть — есть-то хочется, дети пищат — пресных лепешек напечет, а то и просто болтушку сделает. В праздник в кусочки сбегает, по окрестным деревням детей пошлет, а то и так около своих однодеревенцев, у которых хлеб есть, перебивается: сработает что-нибудь — покормят, скибку хлеба дадут; иной раз и просто зайдет к кому-нибудь во время обеда — не ел, скажет, сегодня; покормят — потом в покос, в жнитво поможет, поработает. А бабы… «А что ж ты будешь делать, — говорит Авдотья, — и… не умирать же с голоду!».
[Читать далее]

Так, грибами, добытым где-нибудь пудиком мучицы, постоянно голодая, никогда не наедаясь досыта, бедняк перебивается до «нови». Будь я художником-живописцем, сколько бы типичных картин представил я на академическую выставку! Вот мужик Дёма — у него жена и двое детей, — целую весну он перебивался кое-как. Скоро «новь», а Дёма третьего дня съел последнюю крошку хлеба и побежал раздобыться хоть пудиком мучицы. Пробегав вчера целый день, он нигде не мог достать ни в долг, ни под работу; сегодня, в числе других, он пришел ко мне наниматься чистить луг. Посмотрите на эту группу: сытые двое торгуются, а голодного Дёму берет нетерпение и страх, что вот я откажу работу, если не наймутся за мою цену, — он толкает локтем сытого Бабура: бери. Дёме все равно, какая цена, лишь бы добыть сегодня ковригу хлеба, а завтра пудик мучицы. Если бы я умел рисовать, я нарисовал бы на выставку «жницу», да не такую, как обыкновенно рисуют. Узенькая нивка, тощая рожь, солнце жжет, баба в одной рубахе, мокрой от поту, с осунувшимся, «почерневшим» от голоду лицом, с запекшеюся кровью на губах, жнет, зажинает первый сноп — завтра у нее хотя еще и не будет хлеба, потому что смолоть не успеет, но уже будет вдоволь каши из пареной ржи.
Тяжелее всего мужику перед новью. Вот-вот, не сегодня, так завтра, рожь поспеет хотя настолько, что можно будет зеленую кашу есть, а вот тут-то и нет хлеба; пуд муки и то трудно достать в это время, потому что каждый запасал хлеба только до нови. Год плохой — все жмутся.
Но вот, наконец, смолотили первую рожь и повезли «новь» на мельницы, — едва ли один из ста вернулся с мельницы не выпивши. Оно и понятно: человек голодал целый год, а теперь хлеба — по крайней мере до Покрова — вволю. Нам, которые никогда не голодали, нам, которые делаем перед обедом прогулку для возбуждения аппетита, кончено, не совсем понятно положение голодавшего мужика, который, наконец, дождался «нови». Представьте, однако, себе, что Дёма, который неделю тому назад бегал, хлопотал, кланялся, на коленях ползал перед содержателем мельницы, выпрашивая пудик мучицы, теперь счастливый, гордый — сам черт ему не брат — сидит на телеге, в которой лежат два мешка нового чистого хлеба! Содержатель мельницы, который неделю тому назад, несмотря на мольбы, не одолжил Дёме пуда муки, встречает теперь его ласково, почтительно величает Павлычем. Дёма, кивнув головой мельнику, медленно слезает с телеги, сваливает мешки и в ожидании очереди — нови-то навезли на мельницу гибель, — когда придется ему засыпать, идет на мельничную избу, откуда слышатся песни и крики подгулявших замельщиков. — А! здравствуй, Демьян Павлыч! здравствуй, Дёма! что, новь привез? — Ну, сами посудите, как тут не выпить! Поймите же радость человека, который всю зиму кормился кусочками, весну пробился кое-как, почасту питаясь одной болтушкой из ржаной муки и грибами, когда у этого человека вдруг есть целый куль чистого хлеба, — целый куль! В избе Дёму толпа подгулявших замельщиков зовет за свой стол. Дёма требует стакан водки, калач, огурцов; ему с почтением подают и водку, и закуску, не требуя денег вперед, как это обыкновенно водится, потому что его рожь стоит на мельнице. На тощий желудок водка действует быстро; после одного стакана Дёма охмелел, требует еще водки. Через полчаса Дёма уже пьян… Когда проспится, расплачивается рожью.
Так как ежегодно часть ржи пропивается крестьянами на мельницах, — что отзывается на их благосостоянии, ибо при промене на водку рожь идет по очень низкой цене: гарнец ржи за стакан водки и ломоть хлеба да пару огурцов, — так как у пьяного мужика содержатель мельницы легко может отсыпать хлеба (нужно же и ему заработать на патент, торговое свидетельство, аренду), то, для охранения народного благосостояния и нравственности, промен хлеба на водку и вообще продажа водки на мельницах воспрещается. Но на деле этого не бывает, и водка на мельницах всегда есть, и промен водки на рожь ежедневно совершается, да и нельзя иначе, потому что на такую мельницу, где нет водки, никто не повезет молоть новь. Так как мельница без водки существовать не может, — в «новь»-то и бывает главный заработок на мельнице, — то правило каким-нибудь образом обходят. Обыкновенно кабак устраивается в некотором расстоянии от мельницы, иногда и рядом с избой мельника, но только кабак иметь особый вход, — патент берется на другое имя. Если кабака подле мельницы нет, если, например, помещик, заботясь о благосостоянии крестьян, начитавшись в газетах о вреде пьянства, не дозволяет содержателю мельницы иметь кабак, то он торгует водкой тайно, без патента; если надзор уж очень строг, то хозяин не продает водки, но угощает по знакомству водкой замельщиков, которые к нему привозят молоть свою новь. Разумеется, за угощение хозяину отсыпают рожью. Акцизные знают, конечно, что правило относительно непродажи водки на мельницах нигде не соблюдается и соблюдаемо быть не может, ибо никто на нее возить молоть не будет. Мне не раз случалось говорить об этом с акцизными, но они как-то странно относятся к этому. Когда доказываешь, что на мельницах водку продают и меняют на рожь, когда объясняешь, что без этого мельница существовать не может, то акцизный соглашается: нельзя не согласиться, когда факт существует; но если начнешь говорить о том, что акцизным следует представлять высшему начальству о неприменимости как этого, так и многих других правил, придуманных с целью уменьшения пьянства, но цели не достигающих, правил бесполезных, стеснительных, даже вредных, акцизный уже не то.
— Ведь мужик, когда у него есть новь, непременно выпьет с радости?
— Выпьет.
— И напьется?
— Напьется.
— Ведь если б вас сделали акцизным генералом — поставили бы вы бутылочку, другую холодненького?
— Ну, конечно, — улыбается акцизный.
— А ведь мужик генералом себя чувствует, когда везет новь на мельницу?
— Пожалуй.
— Нельзя же ему не выпить с нови, и уж, конечно, он не поедет молоть туда, где нельзя раздобыться водкой?
— Пожалуй, что не поедет.
— Водка, значит, непременно должна быть на мельнице; без того и мельница существовать не может?
— Пожалуй, что так.
— Ну, почему же не дозволить торговли водкой на мельницах?
— Нет, нельзя дозволить; ведь, согласитесь, это большое зло, если дозволено будет на мельницах держать водку. Мужик привозит молоть хлеб, напивается пьян, променивает хлеб на водку, его при этом обирают, а потом зимой у него нет хлеба.
— Но ведь это зло существует, потому что правило не исполняется и исполнено быть не может, так как никто хлеба не повезет; если водку продавать в мельничной избе не дозволяется, то нужно на известном расстоянии от мельницы выстроить кабак: расход, значит, бесполезная трата денег, потому что кабак стоит только для виду, а потраченные деньги мельник все же должен выбрать с того же мужика. Следовательно, правило не достигает цели, и к тому же еще более способствует обеднению мужика, потому что всякое стеснительное правило, чтобы быть обойденным, требует некоторого расхода, который все-таки платит тот же мужик.
— Оно так, но ведь согласитесь, что продажа водки на мельницах — зло!
— По-моему, нет; да, кроме того, правило не уничтожает зла: водка ведь на мельницах есть.
— Однако же…
По этому случаю я припомнил рассказ о том, как немец показывал публике в зверинце белого медведя.
— Сей есть лев, житель знойной Африки, кушает живых быков, — говорит немец монотонным голосом, указывая палочкой на льва.
— Сей есть белый медведь, житель полярных стран, очень любит холодно; его каждый день от двух до трех раз обливают холодной водой.
— Сегодня обливали? — спрашивает кто-то из публики.
— Нэт.
— Вчера обливали?
— Нэт.
— Что ж, завтра будут обливать?
— И нэт.
— Да когда же его обливают?
— Его никогда не обливают, сей есть белый медведь, житель полярных стран, очень любит холодно; его каждый день от двух до трех раз обливают холодной водой, — продолжает немец.
И сколько таких правил — белых медведей, которых каждый день обливают холодной водой. Мы все удивительно как привыкли к этому; каждый и говорит, и делает так, как будто он не сомневается, что белого медведя, которого никогда не обливают, ежедневно от двух до трех раз обливают холодной водой. Дорога, пролегающая по моим полям, теперь у меня в большом порядке — везде прорыты канавки, сделаны мостики, хозяйственно обделано, хоть в карете шестериком поезжай, сам становой пристав похвалил. Летом, в нынешнем году разнесся слух, что будет проезжать губернатор; из волости прислали десятского, чтобы поправить дороги… через несколько времени староста, давая отчет о произведенных граборами работах, говорит: «I поденщина на починку дороги — 45 копеек».
— Где это ты чинил?
— На горке; губернатор, говорят, поедут.
— Пойдем, покажи.
Прихожу и вижу, что подле дороги, которая достаточно хороша для проезда — по ней мимо меня очень часто проезжает богатая соседка в карате на лежачих рессорах четверкой в ряд, недурна, значит, дорога — срезан дерн и брошен в боковую рытвину.
— Для чего ты это тут накопал? дорога и без того хороша.
— Да как же-с? губернатор поедут, чинить дорогу нужно-с.
— Так что ж, что поедет — дорога ведь хороша?
— Дорога ничего. Ф. барыня третьего дни четверкой в карете проезжали, даже не выходили.
— Так зачем же чинить, когда хороша?
— Губернатор изволят ехать.
— Наконец, какая же польза, что срезали дерн и побросали в рытвину — ведь рытвину все равно не засыпали?
— Оно так. Все-таки же чинили, уважение, значит, оказали. И все убеждены, что когда едет губернатор или архиерей, то дорогу — хоть бы она и была хороша — нужно починить, то есть поковырять землю то здесь, то там заступом, уважение оказать. После такой починки, где дорога была хороша и остается хороша, где была худа — и остается худа, разве только на самых непроезжих местах зачинят настолько, что дорога простоит неделю, другую.

Попробовав «нови», народ повеселел, а тут еще урожай, осень превосходная. Но недолго ликовали крестьяне. К Покрову стали требовать недоимки, разные повинности, — а все газеты виноваты: прокричали, что урожай, — да так налегли, как никогда. Прежде, бывало, ждали до Андриана, когда пеньки продадут, а теперь с Покрова налегли. Обыкновенно осенью, продав по времени конопельку, семячко, лишнюю скотинку, крестьяне расплачиваются с частными долгами, а нынче все должники просят продолжать до пенек, да мало того, ежедневно то тот, то другой приходят просить в долг, — в заклад коноплю, рожь ставят или берут задатки под будущие работы, — волость сильно налегает. Чтобы расплатиться теперь с повинностями, нужно тотчас же продать скот, коноплю, а цен нет. Мужик и обождал бы, пока цены подымутся, — нельзя, деньги требуют, из волости нажимают, описью имущества грозят, в работу недоимщиков ставить обещают. Скупщики, зная это, попридержались, понизили цены, перестали ездить по деревням; вези к нему на дом, на постоялый двор, где он будет принимать на свою меру, отдавай, за что даст, а тут у него водочка… да и как тут не выпить! Плохо. И урожай, а все-таки поправиться бедняку вряд ли. Работа тоже подешевела, особенно сдельная, например пилка дров, потому что нечем платить — заставляйся в работу. На скот никакой цены нет, за говядину полтора рубля за пуд не дают- Весною бились, бились, чтобы как-нибудь прокормить скотину, а теперь за нее менее дают, чем сколько ее стоило прокормить прошедшей весной. Плохо. Неурожай — плохо. Урожай — тоже плохо…

Крестьянин, который не может обернуться своим хлебом, который прикупает хлеба для собственного продовольствия, молит Бога, чтобы хлеб был дешев. А помещик, купец-землевладелец, богач-крестьянин молят Бога, чтобы хлеб был дорог. Когда погода стоит хорошая, благоприятная для хлеба, когда теплые благодатные дожди сменяются жаркими днями, бедняк-мужик радуется и благодарит Бога, а богач, как выражаются крестьяне, все охает и ворчит: «Ах, Господи! — говорит он, — парит, а потом дождь ударит — ну, как тут быть дорогому хлебу!».
Это выражение крестьян насчет богачей-крестьян рисует положение дела. В самом деле, при существующей системе хозяйства, когда помещики ведут такое же хозяйство, как и крестьяне, то есть сеют по-старому рожь и овес, только в меньших размерах, чем до «Положения», и вообще продолжают в уменьшенном размере ту же систему хозяйства, какая существовала прежде, помещичьи интересы идут совершенно вразрез с интересами крестьян.
Благосостояние крестьянина вполне зависит от урожая ржи, потому что даже при отличном урожае большинству крестьян своего хлеба не хватает, и приходится покупать. Чем меньше ржи должен прикупить крестьянин, чем дешевле рожь, тем лучше для крестьянина. Помещик, напротив, всегда продает рожь, и от ржи, при существующей системе хозяйства, получает главный доход. Следовательно, чем дороже рожь, чем более ее требуется, тем для помещика лучше. Масса населения желает, чтобы хлеб был дешев, а помещики, купцы-землевладельцы, богачи-крестьяне желают, чтобы хлеб был дорог.
Если бы благосостояние крестьян улучшилось, если бы крестьяне не нуждались в хлебе — что делали бы помещики со своим хлебом? Заметьте при этом еще, что при урожае не только понижается цена хлеба, но, кроме того, возвышается цена работы. Если бы у крестьянина было достаточно хлеба, то разве стал бы он обрабатывать помещичьи поля по тем баснословно низким ценам, по которым обрабатывает их теперь?
Интересы одного класса идут вразрез с интересами другого. Понятно, что помещики не могут выдержать, что помещичьи хозяйства приходят в упадок, что помещичьи земли переходят в руки крестьян-кулаков, мещан, купцов…




А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть III

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни". Напомнило мне университетские занятия по крестьянскому обычному праву.

Раз осенью иду я на молотьбу, вдруг смотрю Матов верхом скачет. Матов — мещанин-кулак, все покупающий и продающий, содержатель постоялого двора верстах в шести от меня. Завидев меня. Матов, который было уже проскакал мимо моего дома, остановился и соскочил с лошади.
— Здравствуй, барин.
— Здравствуй, Василий Иванович. Что?
— К тебе, барин. Бычки, говорил ты, продажные есть .
— Есть.
— Пойдем, покажи.
— Пойдем.
[Читать далее]Мы пошли на скотный двор. Ну, думаю, не за бычками ты, брат, приехал, потому что если мещанин или мелкий купец приехал за делом, то он никогда не начнет прямо говорить о том деле, за которым приехал. Например, приехал мещанин. Входит, крестится, кланяется, останавливается у порога, не садится, несмотря на приглашение (мелкий, значит, торгаш), и, поздоровавшись, говорит:
— Поторговаться не будет ли чем с милостью вашей?
— Что покупаете?
— Ленку нет ли продажного?
— Есть.
— А как цена будет милости вашей?
— Три.
— Нет-с. Таких цен нету. Прикажите посмотреть.
— Извольте.
Мещанин отправляется со старостой или Авдотьей в амбар смотреть лен и возвращается через несколько времени.
— Ленок не совсем-с, коротенек. Без четвертака два можно дать-с. Начинается торг. Покупатель хает лен, говорит, что лен короток, тонок, не чисто смят, перележался, цветом не выходит, прибавляет по пяти копеек — два без двадцати, два без пятнадцати, два без гривенника, догоняет до двух. Я хвалю лен и понемногу спускаю до двух с полтиной. Если отдам за два, то мещанин купит лен, хотя вообще льном не занимается. Но почему же не купить, если дешево: он дает небольшой задаток и тотчас же перепродает лен настоящему покупателю. Торгуя лен, мещанин мимоходом замечает:
— Кожицу и опоечек я у вас в амбаре видел. Не изволите ли продать?
— Купите. Четыре рубля.
— Нет-с. Столько денег нет. Кожица плоховата. Третьячка. Три рублика извольте.
— Чем же плоховата? Резаная.
— Это мы видели-с, что резаная. Три десять извольте.
Начинается торг. Купец торгует лен и кожи, наконец, покупает кожу и опоечек за три с полтиной.
Он приезжал за кожами. Не за быками, думаю, приехал Матов; но не показать быка нельзя. Идем на скотный двор. Выгоняют быка. Матов смотрит его, щупает, точно и в самом деле купить хочет. Я прошу за быка пятьдесят рублей; он дает пятнадцать, между тем как одна кожа стоит восемь. Нечего и толковать. Бык ему, очевидно, не нужен. Возвращается домой.
— Продай ты мне, барин, два кулика ячменя.
— Не могу.
— Сделай милость, продай. Свиней подкормить нечем.
— Не могу, самому нужен.
— Ну, прощай.
— Прощай.
— Матов отвязывает лошадь и, занося ногу в стремя, обращается ко мне.
— Совсем заморился сегодня.
— Что так? Да откуда ты это едешь, — ишь лошадь как загонял.
— По делу езжу, вора ищу; у меня третьеводни четыре верха (кожа с салом) украли.
— На кого ж думаешь?
— Мужик тут есть в Бабине, Костиком зовут, — ты его не знаешь. На него думаю. Он у меня третьего дня вечером был, когда кожи пропали, а теперь вот уж две ночи дома не ночует. Пьянствует где-нибудь. Я все кабаки, кажись, объездил, — нет нигде.
— Костик? Знаю, да он сегодня у меня был.
— Костик? В какое время был?
— Да вот недавно был: пороху заходил просить.
— Пороху? Ах, он с… Ну, да теперь он недалеко должен быть — наверно, в дубовском кабаке.
Матов вскочил на лошадь и поскакал в Дубово. «Ну, думаю, этот поймает». Я пошел на молотьбу и рассказал Ивану о встрече с Матовым.
— Это Костик украл.
— Почем ты знаешь?
— Да он сегодня сюда заходил ко мне на ток. Зарядов просил у меня. Я ему говорю, что у нас у самих пороху мало. Пристает, продай, говорит, по гривеннику за заряд дам. А я, смеясь, и говорю: «Да ведь у тебя денег нет». «Есть», — говорит. «А ну, покажи». Показывает; действительно — три билетика. «Вот, — говорю рабочим, — поспорь с ним, что у него в кармане денег нет». При всех деньги показал. Наверно, он кожи у Матова украл и уже где нибудь продал. Откуда у него могут быть деньги!
— Это Костикове дело, — проговорил один из рабочих, — мы с Ев-меном его вчера рано утром встретили, когда на молотьбу шли. Смотрим, идет Костик и что-то несет за спиной, я еще пощупал, — мягкое что-то. «Что ты это несешь?» — спрашиваем. — «Вещи, — говорит, — нанялся со станции донести в Иванове». А это он кожи, значит, нес — в Слитье продал. Вот откуда у него деньги. Поймает же его теперь Матов, наверно, в Дубове пьянствует.
Матов Костика поймал и пожаловался волостному. Через несколько времени моего старосту, гуменщика и рабочих вызвали свидетелями в волость. Был суд над Костиком.
Костик сначала запирался, но ввиду явных улик сознался, что украл у Матова четыре кожи, из коих две спрятал в лесу, а две продал содержателю постоялого двора. Матов и Костик помирились на том, как мне рассказывали, что Костик должен возвратить спрятанные в лесу кожи и заплатить за две другие, им проданные. Костик же заплатил и свидетелям, — кажется, угостил их водкой.
Недавно, проездом на станцию, я зашел в кабачок Матова выпить водки. Смотрю, Костик, пьяненький, веселый, самым дружелюбным образом беседует с Матовым, который тоже пропустил одну, другую.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, А. Н. Здравствуйте, барин, — заговорил Костик, обрадованный встрече со мной.
— Здравствуй, Костик, что ты тут делаешь?
— А вот барышки запиваем: кобылку Василию Ивановичу продал.
— За кожи, значит, рассчитались?
— Нет, за кожи прежде рассчитались, — проговорил Матов, — а теперь кобылку на деньги купил. Пожалуйте. Фимья, дай бараночка закусить.
— Хозяину начинать.
— Матов налил стаканчик водки, перекрестился, дунул в стакан (чтобы отогнать беса, который сидит в водке), проговорил: «Будьте здоровы», отпил глоток и, наполнив стакан вровень с краем, подал мне с поклоном.
— Ну, будьте здоровы.
— Костик стал мне рассказывать про свои неудачи на охоте за лисицами в нынешнем году и в особенности жаловался на то, что ему не удалось нынче взять ни одной из отравленных лисиц. А все оттого, что «стрихнины» у него нет.
Не правда ли, прелестно? Просто, главное. Практично. У Матова украли кожи. Он прежде всего раскидывает умом, кто бы мог украсть. Как содержатель кабака и постоялого двора, скупающий по деревням все, что ему подходит, — и семя, и кожи, и пеньку, и счески, — он знает на двадцать верст в округе каждого мужика до тонкости, знает всех воров. Сообразив все обстоятельства дела и заподозрив Костика, он, не говоря никому ни слова, следит за ним и узнает, что Костик пропал из дому. Подозрение превращается в уверенность. «Это он», — говорит Матов и скачет по кабакам разузнать, где проданы кожи и где пьянствует Костик. Попадает случайно на меня, — ехал мимо, случайно увидел, отчего же не спросить, — находит важных свидетелей, которые видели у Костика деньги (а всем известно, что у Костика денег быть не может), которые видели Костика с ношей. Заручившись свидетелями, обещав им, что дела далее волости не поведет, свидетелей по судам таскать не будет, и получив, таким образом, уверенность, что Костику не отвертеться. Матов жалуется в волость. Вызывают в волость Матова, Костика, свидетелей — в волость свидетелям сходить недалеко и от работы их не отрывали, потому что суд был вечером. Свидетели уличают Костика, и тот, видя, что нельзя отвертеться, сознается. Дело кончается примирением, и все довольны. Матов получил обратно кожи, которые Костик не успел продать, наверное вдвое получил за проданные кожи, да еще, пожалуй, стянул что-нибудь с содержателя постоялого двора, который купил у Костика краденые кожи. Свидетелям Костик или заплатил, или поставил водки, а главное, их не таскали по судам, сходить же в волость, да и то вечером или в праздник (волостной ведь тоже мужик и знает, что в будни днем работать нужно), свидетелям нипочем. Костик доволен, потому что раз воровство открыто, ему выгоднее заплатить за украденное, чем сидеть в остроге. Мы довольны, потому что если бы Костик посидел в остроге, то из мелкого воришки сделался бы крупным вором.
Совсем другое дело вышло бы, если бы Матов вместо того, чтобы самому разыскивать вора, принес жалобу в полицию, как делают большею частью помещики и в особенности помещицы. Приехал бы становой, составил бы акт, сделал дознание, тем бы, по всей вероятности, дело и кончилось. Какие же у станового с несколькими сотскими средства открывать подобные воровства? Да если бы у станового было не 24, а 100 часов в сутки, и он бы обладал способностью вовсе не спать, то и тогда ему не было бы возможности раскрывать бесчисленное множество подобных мелких краж. Становому впору, только повинности с помещиков собрать: пишет-пишет, с сотскими наказывает, сам приезжает…
Положим, помещики вызывают станового, обыкновенно ничего не разузнав о краже, и не представляют никаких данных, даже и подозрения основательного высказать не могут; но Матов, казалось бы, разузнав все предварительно и имея свидетелей, мог бы принести жалобу мировому и вообще куда следует. Как бы не так. Матов, как человек практический и сам судов боящийся, очень хорошо знает, что если бы свидетели только знали, что Матов будет судиться с Костиком и таскать их, свидетелей, по судам, так они бы притаились и ничего бы не сказали. В самом деле, представьте себе, что если бы, вследствие жалобы Матова, свидетелей, то есть старосту, гуменщика и работников, потребовали куда-нибудь за 30 верст к становому, мировому или на съезд, — благодарили ли бы они Матова? Вы представьте себе положение хозяина: старосту, у которого на руках все хозяйство, гуменщика, без которого не может итти молотьба, и рабочих потребуют свидетелями! Все работы должны остановиться, все хозяйство должно остаться без присмотра, да в это время, пока они будут свидетельствовать, не только обмолотить, но просто увезти хлеб с гумна могут. Да и кто станет держать такого старосту или скотника, который не знает мудрого правила: «нашел — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи», который не умеет молчать, болтает лишнее, вмешивается в чужие дела которого будут таскать свидетелем к мировому, на мировой съезд или в окружной суд. Вы поймите только, что значит для хозяина, если у него, хотя на один день, возьмут старосту или скотника. Вы поймите только, что значит, если мужика оторвут от работы в такое время, когда за день нельзя взять и пять рублей: поезжай свидетелем и оставь ниву незасеянную вовремя. Да если даже и не рабочее время, — очень приятно отправляться в качестве свидетеля за 25 верст, по 25-градусному морозу или, идя в город на мировой съезд свидетелем, побираться христовым именем. Прибавьте к этому, что мужик боится суда и все думает, как бы его, свидетеля, храни Бог, не засадили в острог или не отпороли. Матов ни за что не открыл бы воровства, если бы свидетели не знали Матова за человека практического, который по судам таскаться не станет. Да и какая польза была бы Матову судиться с Костиком? Посадили бы Костика в острог, — а Матову что? Кожи так бы и пропали. Костик на суде во всем заперся бы и кожи, разумеется, не отдал бы, и кому их продал — не сказал бы. Матов остался бы не при чем, в глазах же крестьян сильно бы потерял, что неблагоприятно отозвалось бы на его торговых делах. Не лучше ли кончить все полюбовно, по-божески?
У нас, к счастью, много дел кончается таким образом. Позвольте рассказать еще другой случай. Содержатель соседнего кабака должен был куда-то уехать вместе с женой. Уезжая, он запер каморку, где стояла бочка водки, и поручил смотреть за кабаком своему работнику, которому оставил четверть водки для продажи. Вечером в кабак зашли мужики, однодеревенцы работника, взяли водки, выпили и угостили работника. Закутили. Пили, пили; водки, оставленной на продажу, наконец, не хватило, а выпить хочется. Ночью работник с двумя товарищами — пьяные, разумеется, — решились украсть водки из бочонка, запертого в каморке. Выломали топором две доски в перегородке, достали из каморки водки и баранок, заделали взлом — и ну кутить. Приезжает через несколько дней содержатель кабака и открывает воровство. Воровство со взломом, совершенное лицом, которому поручено хранение имущества, ночью, при содействии других лиц, — ведь это окружным судом и острогом пахнет. Дело, однако, окончилось благополучно: помирились на том, что работник и его товарищи обязались уплатить содержателю кабака за украденную водку вдвое.
И я, и сам содержатель кабака, и соседи-мужики — все знают, что работник, совершивший воровство со взломом, человек превосходный, каких редко, пречестнейший и добрейший человек, но любит выпить, а выпивши, хочет еще выпить, и, чтобы достать водки, готов на воровство водки, но не чего-нибудь другого. Дело кончилось миром, и работник до сих пор живет у того же содержателя кабака; а пойди содержатель в суд, то ведь работника засадили бы, пожалуй, в острог. Конечно, присяжные могли бы и оправдать, но пока еще они оправдают, придется, может, год сидеть в остроге, а для мужика нет ничего ужаснее острога.




Гагарин, привенеривание и пиво

Из собранного в книге Льва Александровича Данилкина "Юрий Гагарин".

Из книги Виктора Степанова "Юрий Гагарин":
Он <инструктор Никитин> учил их приземляться и приводняться, приговаривая при этом вполне серьезно: «Желающих могу проинструктировать, как прилуняться и примарсиа-ниваться». Какой-нибудь остряк тут же подхватывал:
— А привенериваться можете научить?
— Это вы отлично умеете и без меня, — отвечал Никитин.

Из статьи Владислава Каца "Папарацци среди «лунатиков»":
— Первые дни ребята ходили подавленные, чувствовалось: прыжки в их душах эйфории не вызывают, — вспоминал Максимов. — И Гагарин стал шутить реже. Поначалу он мне не понравился — раздражали его постоянные шуточки, подначки. Я думал: посмотрим, как ты будешь хохмить в воздухе, когда прыжки начнутся. Последнюю свою шуточку он выдал еще до начала прыжков. Занятия проходили на парашютной вышке. Прыгать с нее — одно расстройство. По правилам прыгаешь солдатиком: сгибаешь ноги в коленях, отталкиваешься — и вниз. Но вся штука в том, что оттолкнуться нет сил. Юра по этому поводу рассказал юмористическую историю, услышанную от Сафронова — командира своего звена в Саратовском аэроклубе. Тот мальчишкой оказался однажды в Горьком в городском парке, куда пришел легендарный летчик Чкалов, гостивший у родственников. Дружок Сафронова, племянник Чкалова, тянул дядюшку на популярный в те годы аттракцион — парашютную вышку. Чкалову, видно, было неловко отказываться, и он вместе с подростками взобрался на площадку, подошел к перилам. Ребята смотрели на него, разинув рот, ждали, что первый летчик страны покажет класс. Чкалов же вместо этого оборачивается к ним и заявляет: «Ну что, братцы, вы тут попрыгайте, а я пока вниз пойду, пивка попью».
— Вот и я предлагаю последовать примеру Валерия Павловича, — с серьезной миной заявил Гагарин.
Тем не менее на следующий день он первым забрался на вышку.


Ленин, пиво и философия

Из книги Льва Александровича Данилкина "Ленин: Пантократор солнечных пылинок".

Особенностью местной политической культуры была традиция проводить переговоры за кружкой пива в кафе «Ландольт» на улице Кандоль – прямо напротив входа в университет, в соседнем подъезде дома, где жил Плеханов. Адрес патриарха не был тайной – в заведение приходили специально, чтобы увидеть знаменитого теоретика марксизма за вечерней, якобы предписанной ему врачом кружкой пива. Именно с «Ландольтом» связано единственное, кажется, достоверное свидетельство о Ленине, злоупотребившем алкоголем: в январе 1905-го, после того как товарищи уговорили своего вождя провести совместный, приветствующий революцию митинг с меньшевиками – пообещав выступать «поровну» и обойтись без полемики, они в очередной раз обманули своих партнеров, – Ленин повел демонстративно хлопнувших дверью большевиков куда следовало; «у Ландольта он потребовал себе одну кружку пива, затем, залпом осушив первую, взял себе другую, потом третью… Он сделался шумлив, болтлив и весел… Но так весел, – закатывает глаза П. Н. Лепешинский, – как я не пожелал бы ему быть никогда. В первый (и единственный) раз в жизни я видел этого человека со стальною волею – прибегающим для успокоения своих расходившихся нервов к такому искусственному и ненадежному средству, как алкоголь…». Стал ли Ленин жертвой своих эмоций – или всего лишь соблюдал правила игры? Луначарский рассказывал, что его однажды выгнала оттуда хозяйка за «чрезвычайное пристрастие к умствованиям»: «Сюда приходят, чтобы пить пиво, а не для философских разговоров; если вы философию любите больше, чем пиво, то прошу выбрать какой-нибудь другой локал».
...
Илья Эренбург рассказывает, что на регулярных деловых ассамблеях в зале при кафе на авеню д'Орлеан Ленин прихлебывал из кружки пиво – разительно контрастируя таким образом с прочими парижскими большевиками, в среде которых было принято употреблять сельтерскую с ярко-красным сиропом...



Из воспоминаний Микояна о Дзержинском

Один раз на машинах мы поехали через Ялту в Бахчисарай. В другой раз посетили винодельческий завод «Массандра». Теперь это очень большой комбинат с новым производственным корпусом. Тогда же был маленький, но достаточно знаменитый качеством своих вин завод. При ознакомлении с заводом дирекция и виноделы пригласили нас на дегустацию вин. Там был старый винодел Егоров. Ему уже 90 лет. Он работал виноделом еще при князе Голицыне, ведая винодельческими имениями царя. Всей программы дегустации мы не выполнили, хотя давали нам неполные бокалы вина. Но сортов вин было много, так что ударило нам в голову. Наше настроение было настолько веселым, что Дзержинский даже запел. До этого я не знал, что Дзержинский так хорошо поет. По вечерам в доме отдыха мы иногда играли в «дурачка». Оказывается, Дзержинский этой игре еще в тюрьме научился. Она отвлекала от всяких мыслей, и Дзержинский очень увлекался ее смешной стороной. Мы играли с ним в одной паре. Он из цветной бумаги сделал корону для «дурачка» и с большим удовольствием надевал ее на голову проигравшего…



Ленин и алкоголь

Из книги Александра Александровича Майсуряна "Другой Ленин".

«Ильич, — замечала Крупская, — похваливал мюнхенское пиво с видом знатока и любителя». Однажды в эмиграции товарищ предложил ему выпить мюнхенского пива — но, возможно, ненастоящего.
«Да что вы, батенька! — воскликнул Ленин. — Знаете, как я люблю мюнхенское пиво?»
И припомнил случай, когда в Поронине «верстах в четырех-пяти, в одной деревушке, появилось настоящее мюнхенское»: «И вот, бывало, вечерами… начинаю подбивать компанию идти пешком за пять верст выпить по кружке пива. И хаживал, бывало, по ночному холодку налегке, наскоро».
На Рождество супруги Ульяновы — «Ильичи», как их шутливо именовали товарищи, — обычно варили глинтвейн и пунш. В 1908 году Ленин писал Максиму Горькому: «К весне… закатимся пить белое каприйское вино и смотреть Неаполь и болтать с Вами».
Однако в употреблении пива, вина и водки Владимир Ильич соблюдал чрезвычайную умеренность. «Его нельзя вообразить выпивающим лишнюю кружку пива или вина, — вспоминал Н. Вольский. — Его нельзя себе представить пьяным. Вид одного пьяного товарища… в Париже вызвал у него содрогание и отвращение». Г. Зиновьев рассказывал: «Ему ничего не стоило подбить нас съездить из галицийской деревушки на велосипеде верст за 100 в Венгрию за тем, чтобы оттуда в качестве трофея привезти… одну бутылку венгерского вина».
Социалисты обсуждали вопрос, не ввести ли им для себя абсолютную трезвость. Такое решение в 1906 году приняла финская социал-демократическая партия. Финский коммунист Юрье Сирола вспоминал, как в 1910 году в Копенгагене посещал какой-то ресторан вместе с Лениным.
«Когда графин с водкой по кругу дошел до нас, я спросил у Ленина:
— Вы позволите себе перед обедом рюмочку?
— Моя партия не запрещает этого, — был ответ».
Говоря так, Владимир Ильич подшучивал над своим собеседником: получалось, что финские товарищи сначала приняли неоправданно строгое решение, а теперь не выполняют его. «Мне стало неловко», — писал Сирола.



Три ящика портвейну

Рассказ моего виртуального друга.



Случилось это в начале сентября не то девяносто первого, не то девяносто второго года, когда бывшую Империю Зла, над которой изредка и ненадолго заходило солнце, колбасило, плющило и таращило вхождение в цивилизованную семью государств, племен, народностей и прочих недоразумений, исповедовавших идеи свободного предпринимательства и невидимой руки рынка.
Граждане бывшей Империи, еще не утратившие детскую веру в грядущее светлое будущее, ломали себе и друг другу ребра в очередях за талонным бухлом с двух часов дня, во имя этого самого будущего (только уже для себя, любимых) радостно барыжили всем, что попадется под руку, скупали МММ-овские фантики – в общем, получали от жизни нечеловеческое удовольствие. Не избегнул участия в этом всеобщем  броуновском движении и юный Сильвер, которому в тот год исполнилось не то двадцать, не то двадцать один год, и несколько его товарищей.
Начало сентября в том году выдалось очень жарким. Столбик термометра напоминал мечту импотента. Листва на деревьях, вместо того, чтоб чинно и солидно постепенно желтеть, пугала старушек непристойно-зеленым цветом.
Сильвер этой осенью радостно обживал свежепредоставленную трехместную комнату в студенческом общежитии лечебного факультета некоего ВУЗа в славном городе Ярославле, потихоньку предвкушая радости общежитского существования, а именно: беспорядочные половые связи и неумеренное потребление алкоголя (а что еще может интересовать юнца из приличной семьи?).
В один из жарких и душных сентябрьских вечеров сосед  Сильвера, уроженец того же славного города Ярославля, получивший койку в общежитии благодаря многодетности и скудным жилищным условиям своих родителей, служивших на Северной железной дороге, ворвался в комнату, где царили томная нега, клубы табачного дыма, запах разливного пива и звуки музыкального коллектива «Оркестр электрического света», с радостным воплем: «Ребзики! Матушка сделала подгон! Щас нажремся!»
Вечер моментально перестал быть томным. Две меланхолично-сосредоточенные физиономии, на которых лежала печать озабоченности непролитием пива мимо граненых стаканов, впрочем, не забыв наполнить и третий стакан, заинтересованно уставились на вошедшего.
Осушив стакан, железнодорожный отрок поведал следующее.
Накануне, на станции «Ярославль-товарный» какие-то маргинальные элементы вскрыли вагон с портвейном.  Но бравые служители стальных магистралей и всего, что по ним передвигается, вовремя сначала пресекли этот вопиющий акт, затем просекли, чем это может им быть полезным. Деталей операции «Вагон портвейна» достойный отпрыск железнодорожников не знал, но в результате сокамерники оказались счастливыми обладателями трех двадцатибутылочных  ящиков белого портвейна «Агдам».
Немедленно состоялся совет комнаты № 823, обильно политый еще имеющимися двумя трехлитровыми банками пива.
После непродолжительных дебатов идея «тупо выжрать внезапно свалившийся на наши головы нектар», была решительно отвергнута как примитивная, неэффективная и вообще, недостойная будущей интеллектуальной элиты общества. На исходе последней банки пива портвейн было решено продать. Три двадцатилетних сопленосца внезапно почувствовали себя БИЗНЕСМЕНАМИ.
Судьбоносное решение немедленно отпраздновано ОДНОЙ бутылкой живительной влаги, после чего новоявленные концессионеры отошли ко сну, ибо бизнес бизнесом, а ежели ты еще не на пятом-шестом курсе института, на учебу ходить все-таки надо.
Ночью юному Сильверу снились зеленые пальмы, кофейный демпинг и малопоношенный смокинг. Конечно,   все это лукавство. Снились ему разнообразные, но весьма приятные особи женского пола, разумеется.
Очередное сентябрьское утро началось с воплощения великой американской мечты времен сухого закона. Первым делом был предпринят визит к приятелю со времен пионэрского лагеря Марику Мандельштаму. Марик мог принести немалую пользу концессионерам, так как в свободное от педиатрической учебы время (ночами) барыжил паленой водкой в каком-то ларьке.
Высокие договаривающиеся стороны, обильно потея по причине жары, долго корчили из себя невесть что, напряженно пытались вести какую-то, как им казалось, жутко значительную психологическую игру, ощущая себя не то бутлегерами на границе североамериканских соединенных штатов и канады, не то колониальными торговцами джином на Карибах. В конечном итоге, Марик, печально глядя на юного Сильвера, с тяжелым вздохом согласился взять на себя реализацию одного ящика, вытребовав себе долю в ТРИ рубля с бутылки (отпускная цена должна была составить рублей десять, если мне не изменяет память).
Остальные два ящика было решено реализовать тут же, в общежитии, распустив всяческие слухи. Учитывая талонную систему на госбухло, и сомнительное качество горячительного, продаваемого в ночное время ларечниками и таксистами, а также весьма негуманные цены, идея обещала в скором времени принести обильные плоды.
Ближайшую неделю концессионеры в поте лица (по причине повышенной температуры окружающей среды, а никак не по причине бурно прущего бизнеса) реализовывали портвейн. Итог недели был таков: Из скорбноглазого Марика концессионерам удалось выжать рублей сто вместо ожидаемых ста шестидесяти. Достойный потомок Авраама, Исаака и Иакова, вздыхая с таким надрывом, что случись  там самый последовательный антисемит – убежал бы немедленно, размазывая слезы по лицу, поведал о конъюнктуре рынка, безжалостных рэкетирах и прочих ужасных опасностях, сопровождающих ночную торговлю алкоголем, в конце концов, заявил, что концессионерам еще несказанно повезло. Поскольку первоначальные затраты отсутствовали, концессионеры решили примириться с тем, что результат не оправдал ожиданий.
Сами концессионеры за неделю реализовали что-то около тридцати бутылок, приблизительно по десятке за штуку. 
К концу недели, при подсчете барышей внезапно выяснилось, что в банальной арифметике тоже есть место парадоксам. По коллективному представлению концессионеров, они должны были стать обладателями сумасшедшей суммы аж в ЧЕТЫРЕСТА рублей. Но вместо этой груды сокровищ, в деревянной коробке из-под сигар с оленем на крышке (что весьма символично) обнаружилось всего двести. При «разборе полетов» обнаружилось, что изрядное количество нектара отпускалось в долг. А поскольку будущая интеллектуальная элита никаких книг прихода-расхода не вела, почитая это нелепым и оскорбительным даже, то выяснить, кто расплатился, а кто – нет, уже не представлялось возможным.
Но юность по природе своей великодушна. Ей не свойственно долго жалеть об упущенных возможностях и мелочно корить за несбывшиеся мечты окружающих. Поскольку юному Сильверу и его компаньонам было всего по двадцать лет и перед ними простирался прекрасный и удивительный мир, данную авантюру решено было считать оконченной. Также следовало принять решение о том, как распорядиться имеющимися в наличии материальными благами. Указанные блага представляли из себя десять бутылок портвейна и двести рублей наличности. Со свойственной юности решительностью обитатели комнаты № 823 приняли единственно верное решение: подвергнуть город Ярославль разграблению и поруганию (ну, или хотя бы устроить дебош в масштабах восьмого этажа общежития).
Приготовления не заняли много времени: железнодорожный отпрыск был отправлен за закусью, на окнах задернули добытые кем-то из предыдущих поколений обитателей комнаты светомаскировочные черные шторы (дабы уберечься от алчных взглядов педиатров из соседней общаги), сполоснули стаканы и вытряхнули в окно двухлитровую пепельницу. Диспозиция была объявлена, полки построены, знамена развернуты. Решающая битва началась.
Ход сражения юный Сильвер запомнил плохо. В желтоватом свете шестидесятиваттной лампочки  эскадроны бутылок вклинивались в терции  стаканов на столе. Полководцы (и незамедлившие появиться полководицы) постоянно меняли дислокацию, перемещаясь то на кровать, то в соседние комнаты, то  в стратегический резерв (под стол). На смену дезертировавшим подходили подкрепления. Над полем битвы регулярно звучали требования немедленной поставки боеприпасов, бравые адьютанты,  крепко сжав в кармане засаленные червонцы, исчезали и, появившись вновь, кидались в пучину боя. В дыму сражения благородный аромат «мальборо» мешался с брутальными беломорными клубами.
Спустя некоторое время, юный Сильвер, выйдя из стратегического резерва, обнаружил, что сражение завершилось полной победой студентов над наличностью и имеющимся алкоголем. О том, что победа далась нелегко, свидетельствовали распростертые там и сям тела обоего пола и разной степени одетости. Над полем сражения витал молодецкий храп героев и трогательное посапывание героинь.
Решив пролить дневной свет на израненных, но явно довольных победителей, Сильвер встал и решительным движением распахнул черные шторы.
Некоторое время (секунды две-три) Сильвер стоял, глубоко вдыхая холодный воздух, в котором мешались ароматы озона и выхлопных газов. Затем он закричал.  Как сказали бы целых два классика, «Крик его, бешеный, страстный и дикий, - крик простреленной навылет волчицы - вылетел на середину площади, метнулся под мост и, отталкиваемый отовсюду звуками просыпающегося большого города, стал глохнуть и в минуту зачах.»
На улице лежал снег. 
Единственное, что чувствовал в эти мгновения наш герой – это то, что сердце его, презрев все то, что говорили о нем не самые худшие умы человечества – Парацельс, Везалий, Пирогов, а также профессор Шилкин и доцент Иванов-старший, находится уже где-то в районе малого таза. 
Поднятые ото сна этим диким призывом, соратники по славной баталии, дополнили сцену. Некоторые стояли безмолвно, участницы битвы как по команде ахнули. Железнодорожный отпрыск привел сцену к логическому завершению, с прямотой, присущей стальной магистрали «Ленинград – Москва», заявив: «Пиздец. Приехали.»
Однако, спустя весьма непродолжительное время взгляды свежеиспеченных ветеранов борьбы с зеленым змеем стали задерживаться на вызывающе зеленых листьях, выглядывающих из-под снега.
Дальнейший анализ и опрос встреченных в коридорах общаги свидетелей (проходивший по анекдотическому сценарию: «- Какой сегодня день? – Суббота. – А число? Пятнадцатое. – А месяц? – Ты совсем ёбнулся? Сентябрь.), показал следующее. 
Сражение продолжалось всего два или три дня. Возможно, мироздание таким образом преподнесло юному Сильверу и его товарищам наглядный урок о вреде алкоголя и беспорядочных половых связей. Не знаю. Единственный урок, который юный Сильвер вынес из этого невероятного приключения – это осознание того, что необходимо почаще выглядывать в окно.  Во избежание.
А снег в тот же день растаял.