Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Документы, часть II

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Доклад ген. Меллер-Закомельского Николаю II
1 января на ст. Узловой был встречен нами первый поезд с запасными, шумевшими и безобразничавшими. Очевидно, привыкшие к безнаказанности, они не повиновалось приказаниям офицеров, стали бросать в них поленьями, ушибли руку штабс-капитану Карташеву. Пришлось пустить в ход приклады и штыки. Видя, что они не успокаиваются, я приказал стрелять, но стоило только зарядить ружья, как запасные разбежались по своим вагонам и сразу присмирели.
На ст. Пенза один отставший от эшелона запасный ослушался и ударил часового, схватив его за ружье, за что и был пристрелен.
Нижние чины, ехавшее в пассажирских поездах, нередко занимали места в первом и во втором классах, несмотря на присутствие офицеров и даже генералов. Таких пересаживали на свои места, а упорствующих водворяли прикладами, а потом нагайками, ввиду того, что действие прикладами выходило слишком энергичным...
Если агитаторы попадали в поезд запасных, сохранивших понятие о долге, то их нередко избивали и выбрасывали на ходу...
[Читать далее]Агитаторы в своей дерзости дошли до того, что на ст. Омск один из них стал раздавать прокламации нижним чинам вверенного мне отряда, за что был сильно избит ими.
Другой около ст. Иланской, вскочив на ходу в мой поезд, начал пропаганду среди нижних чинов, но был выброшен на ходу и вряд, ли когда-нибудь возобновит свою преступную деятельность. 
Два такие агитатора, из которых один был в военной форме, выданные эшелонами запасных на ст. Мысовой и вполне уличенные в их преступной деятельности по найденным у них прокламациям и собственному признанию, были расстреляны...
Мне кажется, что вооружение жандармов винтовками — мера крайне желательная. Опыт последних беспорядков доказал, что 10—20 чел. с винтовками в состоянии разогнать тысячную толпу. В Германии, Австрии, Италии и всех других западных государствах жандармы вооружены винтовками.
Пленные моряки, порт-артурцы, во время пребывания в Японии усиленно развращались прокламациями революционных комитетов и жидами-врачами из числа взятых в плен...
Врачи-жиды кроме того усиленно работали, чтобы дискредитировать офицеров в глазах нижних чинов, и продолжали свою деятельность и на пути по Забайкальской и Сибирской дороге. Мне пришлось в Челябинске арестовать двух врачей-жидов Фалька и Клейна вследствие указания ехавших с ними офицеров, что эти врачи всю дорогу подбивали нижних чинов против офицеров.
Вообще жиды-врачи в армии принесли массу вреда своей агитаторской революционной деятельностью.
…вред, причиненный правильности движения по Сибирской и Забайкальской дорогам беспорядками запасных и пленных, является ничтожным сравнительно с тем злом, которое в этом отношении причинила деятельность революционных комитетов, образовавшихся на этих дорогах.
Масса служащих на этих дорогах жидов, поляков и административных ссыльных образовали всевозможные революционные комитеты. Увлеченные примером старших, примкнули к ним мастеровые депо и телеграфисты...
Рабочие самовольно ввели 8-часовой рабочий день… мне известен случай, что инженер Рюмин, явно уличенный в антиправительственной пропаганде, получил даже повышение...
На станции стоял эшелон Терско-кубанского полка; я распорядился взять полсотни этого эшелона и с частью своего отряда и ротой охраны ст. Иланской послал оцепить депо, где была сходка. Когда нижние чины вошли в депо, по ним открыли огонь. Они ответили тем же и в один миг всех разогнали, причем, как оказалось впоследствии, из числа застигнутых в депо было убито 19, ранено 70 и 70 чел. Арестовано...
Подвигаясь по Забайкальской дороге к Чите, я попутно производил аресты виновных в сопротивлении властям.
Главные виновники, телеграфисты и члены стачечного комитета, взятые с оружием в руках, после точного выяснения их виновности и собственного их признания, были мною расстреляны на ст. Мысовой — 5 человек и на ст. Могзон — 7 человек.
Другие телеграфисты, менее виновные и несовершеннолетние были наказаны плетьми...
Оказалось, что читинцы сложили бывшее у них оружие и боевые запасы… Произошло это оттого, что назначенный ген. Ренненкампфом временный генерал-губернатор ген. Полковников и временный губернатор ген. Сычевский вступили в переговоры с революционерами и убедили их сдаться. Это была крупная ошибка, подобная той, которую сделали при подавлении революции в Красноярске,  и я совершенно разделяю мнение ген. Сухотина, сожалевшего, что Красноярск сдался без боя. Если ген. Сухотин и не расправился сурово с мятежниками, то это объясняется отсутствием у него в то время достаточной вооруженной силы, чего никак нельзя сказать про ген. Ренненкампфа, подошедшего к Чите с целой стрелковой дивизией, с двумя гаубицами, двумя горными орудиями и сотнею казаков. Я нахожу, что для пользы дела необходимо было разгромить Читу, а не вступать со всякими союзами и комитетами в дипломатические переговоры. Разгром Читы послужил бы прекрасным уроком всем этим революционным обществам и надолго отнял бы у них охоту устраивать революции.

Приказ ген. Ренненкампфа № 7
Извещаю, что в случае покушения с политической целью на жизнь лиц, меня сопровождающих, чинов жандармской полиции или служащих на железной дороге, через час после покушения все арестованные, находящиеся при эшелонах и сданные в тюрьму, как заложники, будут расстреляны.
Генерал-лейтенант Ренненкампф.
9 февраля 1906 г.

Телеграмма из Читы ген. Ренненкампфу
Телеграфисты, запуганные произведенными расстрелами ген. Меллером, не являются на службу. Покорнейшая просьба гарантировать их личную безопасность для несений службы.
Шумаков.
22   января 1906 г.

Рапорт заведующего передвижением войск ген. Ренненкампфу
Комендант ст. Мысовая капитан Костромитинов устранен от должности генерал-лейтенантом бароном Меллер-Закомельским за то, что он, будучи болен и лежа в постели, не мог выйти из дому и не встретил ген. Меллер-Закомельского. По докладу коменданта, он, лежа в постели, в жару, получил приказание от какого-то ген. явиться немедленно к поезду; о том, что на станцию прибыл ген. Меллер-Закомельский капитан Костромитинов ничего не знал, так как ген. Меллер-Закомельский продвигался по Забайкальской дороге совершенно тайно, изолируя для этого даже телеграфные провода.
Не будучи в состоянии выйти из дому, капитан Костромитинов просил, чтобы прибывший генерал прислал кого-нибудь к нему на квартиру для передачи приказания.
Результатом сказанного выше явилось требование о немедленном увольнении капитана Костромитинова, прячем на его место ген. Меллер-Закомельским назначен комендант этапа — офицер, на железной дороге не служивший и со службой коменданта станции вовсе не знакомый...
Подполковник Дзевановский.
Иркутск, № 546, 27 января 190. г.

На ст. Чита-город и Чита-вокзал по распоряжению высшего начальства уволен со службы весь состав забайкальского жандармского отделения за исключением 9 чел., и высылается из пределов Забайкальской обл., без права поступления на казенную службу.
(Газета «Даурский вестник», № 60.)

Рапорт инспектора полевого управления почт н телеграфов тыла манчжурской армии ген. Ренненкампфу
Вследствие увольнения всех бастовавших чинов читинской почтово-телеграфной конторы к 22-му сего января в конторе было налицо только 10 чиновников...
23 января 1906 г.

Телеграмма ген. Иванова в главный штаб
На основании полученных в половине декабря донесений… о вредном влиянии проповедями и участием политических митингах священника Владимира Лахина он был вызван в Харбин через свое начальство, но до проезда ст. Манчжурия ген. Ренненкампфом оттуда не прибыл. Ген. Ренненкампф выслал его Харбин в сопровождении жандармов, а я назначил дознание и командировал священника Лахина под надзор духовного начальства в Уссурийский монастырь. Дознание еще не окончено, но им уже установлено участие этого священника в произнесении проповедей, оправдывавших современное освободительное движение мятежников. Установлено также его участие на съезде духовенства в Хайларе, после чего он при богослужении стал именовать государя императора «державнейшим», предварительно покрякивая...
Ген. Иванов.

Запись в дневнике ген. Линевича
В Верхнеудинске явился ко мне ген. Ренненкампф; говорит, что на другой день повесит 7 чел. и 2 расстреляет...
11 февраля 1906 г.

Телеграмма ген. Гродекова Николаю II
Всеподданнейше доношу: 1) приговором временного военного суда в Чите, конфирмованным ген. Ренненкампфом, осуждены 5 ж.-д. служащих и рабочих на смертную казнь и 8 — в каторжные работы, сроком от 8 до 4 лет...
Генерал-от-инфантерии Гродеков.
Харбин, 13 февраля 1906 г.

Телеграмма ген. Гродекова Николаю II
Приговорами временного военного суда на ст. Хилок, утвержденными ген. Ренненкампфом, 18 февраля 8 чел. казнены смертью, 11 чел. осуждены в каторжные работы, на сроки от 4 лет до бессрочных, 2 — к тюремному заключению. Все осужденные из числа рабочих и служащих Забайкальской ж. д.
Генерал-от-инфантерии Гродеков.
Харбин, 20 февраля 1906 г.

Телеграмма главнокомандующего ген. Линевича Николаю II
Главный начальник тыла доносит, что на ст. Манчжурия толпа манифестантов, преимущественно служащих Забайкальской дороги, 9 января двинулась из депо на вокзал с красными флагами. Стоявшие на путях запасные нижние чины, увидев флаги, приказали убрать таковые. Манифестанты не исполнили, после чего началась драка, флаги были разорваны, манифестанты избиты, причем убит один, тяжело ранены четыре и легко тридцать. Манифестанты разбежались по своим квартирам. Главари манифестации арестованы до получения указаний ген. Ренненкампфа...
Главнокомандующий генерал-адъютант Линевич.
11 января 1906 г.

Приказ ген. Ренненкампфа о выселении семей казненных
Начальнику Верхнеудинского уезда.
Предлагаю вам предложить немедленно выехать за пределы Забайкальской обл. семьям казненных политических преступников. Случае нежелания предлагаю выселить административно...
Генерал-лейтенант Ренненкампф.
12 февраля 1906 г.

Телеграмма ген. Ренненкампфа ген. Сычевскому
Чита, ген. Сычевскому.
Благоволите подтвердить мое предложение начальнику уезда выселить за пределы Забайкалья семьи 5 казненных сегодня политических преступников.
Ренненкампф.
12 февраля 1906 г.

Телеграмма ген. Гродекова Николаю II
Приговорами временного военного суда на ст. Хилок, утвержденными ген. Ренненкампфом 17 февраля, 8 чел. казнены смертью, 11 чел. осуждены в каторжные работы на сроки от 4 лет до бессрочных, 2 — к тюремному заключению. Все осужденные из числа рабочих и служащих Забайкальской ж. д.
Генерал-от-инфантерии Гродеков.
Харбин, 20 февраля 1906 г.

Телеграмма ген. Ренненкампфа военному министру
Арестованный Иван Окунцов пока суду не предан, дело о нем только что поступило. Революционная деятельность Окунцова установлена, его преступная пропаганда среди учащейся молодежи и возмутительные статьи в местной революционной газете не дают ему права на снисхождение.
Ренненкампф.
17 февраля 1906 г.


Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть II

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Продвигаясь к Чите, как центру революционного Забайкалья, Ренненкампф по телеграфу объявил во всеобщее сведение, что он будет карать смертной казнью «за бунт против верховной власти и государственную измену», за умышленные поджоги, умышленные истребления или важные повреждения водопроводов, мостов, плотин, гатей, телеграфного, телефонного оборудования, ж.-д. пути и т. д.
Учитывая огромное значение Читы, как действительно руководящего центра движения не только по Забайкальской жел. дороге, но и по линии Сибирской жел. дороге и ожидая решительного сопротивления со стороны хорошо вооруженного читинского пролетариата, ген. Ренненкампф построил план своих действий против Читы с учетом непосредственной помощи в этих действиях со стороны карательного отряда ген. Меллер-Закомельского. Читу предполагалось зажать в тиски с востока и запада...
[Читать далее]«23-го возьмемся за Читу, — телеграфирует он, — Сычевский — за город, я — за железнодорожных и телеграфных служащих. Полковников будет поддерживать. Вы перехватывайте беглецов...»
21   января Ренненкампф опубликовал «приказ №5», которым предлагалось «служащим на железной дороге и рабочим читинских мастерских сдать все оружие к 12 часам дня 22 января караулу у моста через реку Читинку». «Все взятые с оружием в руках или оказавшие какое-либо сопротивление после 12 часов дня 22 января будут беспощадно наказаны», — так заканчивался этот приказ.
В 12 часов дня 22 декабря ген. Меллер-Закомельский, находившийся со своим отрядом на разъезде № 58, телеграфировал ген. Ренненкампфу: «Ввиду того, что вам до сих пор не сдали оружия и чтобы не терять времени, выдвинусь до Кенонского озера и открою огонь по мастерским из 2 поршневых легких орудий. Прошу вас поддержать, и кончим сегодня»...
В своем дневнике поручик Евецкий излагает события этого дня следующим образом:
«…Вот на околице поселка, шагах в 500, показался неприятель и остановился, спокойно разглядывая нас; это женщины и дети... В это время подскакал казак с донесением от Ренненкампфа, что рабочие сдают оружие в месте, указанном Ренненкампфом...
Взятие Читы не удалось, но генерал все же решил произвести демонстрацию... Послышались команды, артиллерия снялась с передков. «Заряжай!» Вложили снаряды; поставили пулеметы; петербуржцы заняли фланги позиции; отряд Алексеева был направлен на поселок. Лихо и быстро рассыпались томцы и омцы и беглым шагом скрылись в поселке. Казаки шли сзади сомкнутою частью. Кексгольмцев отозвали с самого левого фланга и отправили на правый в поселок... Вернулся Полонский и доложил, что в поселке спокойно. Его снова послали в депо. Скоро пришло известие и из передовых частей. Прибежал томец: «Был бой, — доложил он, — в нас выстрелили и промахнулись, мы тоже выстрелили и убили одного, двоих арестовали».
…Чита постепенно зажималась в тиски. С пути следования ген. Ренненкампфа шли вести о поголовных арестах и расстрелах; еще более жуткие слухи ползли с запада о действиях ген. Меллер-Закомельского... 
…была арестована «политически неблагонадежная» 3-я рота 3-го резервного ж.-д. батальона...
Начались обыски, аресты, поиски оружия. Ген. Линевич телеграфировал Николаю: «Мерами, принятыми в Чите..., успокоение в Забайкальском крае наступит очень скоро». Меллер-Закомельский телеграфировал о своем сожалении, что Ренненкампф и Сычевский вступили в Чите в продолжительные переговоры с революционерами... «Читу надо было разгромить, и если бы мастерские и взлетели на воздух и был бы от того убыток казне, ничтожный сравнительно с громадными убытками, причиненными ранее революционерами, зато впечатление было бы огромное, и революция надолго бы стихла».
...настроение армии было ясно задолго до военных восстаний в Сибири. Еще в конце сентября 1905 г. В. И. Ленин писал: «Манчжурская армия, судя по всем сведениям, настроена крайне революционно, и правительство боится вернуть ее, — а не вернуть этой армии нельзя, под угрозой новых и еще более серьезных восстаний».
Именно боязнь манчжурской армии, возможности объединения ее с революционным пролетариатом Забайкалья и Сибири на почве общего недовольства, подкрепляемого естественным стремлением скорее очутиться на родине, диктовала военным властям Дальнего Востока тактику, вызвавшую возмущение ген. Меллер-Закомельского и Николая II. Если ген. Меллер-Закомельский по пути в Сибирь… не стесняясь, расправлялся с «бастовавшими запасными», то ген. Ренненкампф, а в особенности, высшие военные власти на Дальнем Востоке, знавшие об истинном настроении армии, больше всего заботились об ускорении перевозки запасных в Европейскую Россию. Отсюда проистекало также «мягкое» отношение высших военных властей к солдатам и офицерам — участникам революционного движения... Пока армия еще находилась на Дальнем Востоке, пока революционное брожение в ней было сильно, военным властям было невыгодно усиливать это брожение мерами суровых репрессий.
В конце 1905 г. и начале 1906 г. в Сибири и Забайкалье шла «борьба реакции и революции за войско»... Войска «убеждали, им льстили, их спаивали водкой, их обманывали, их запугивали, их запирали в казармы, их обезоруживали, от них выхватывали предательством и насилием солдат, предполагаемых наиболее ненадежными». В Сибири их, кроме того, натравливали на железнодорожников, а главное — спешили скорее вывезти на родину.
Ген. Линевич в одном из писем ген. Куропаткину писал: «Мы на месте… имели два течения, с которыми было необходимо одновременно и упорно бороться. Одно — это стачечный комитет, забастовщики и разного рода союзы... Другое же течение — это наши запасные, которые, будучи подстрекаемы агитаторами и революционерами, настойчиво требовали исполнения их справедливого и законного желания быть отправленными по окончании войны на родину. Это последнее было не только тревожно, но даже опасно — могло перейти даже в военный бунт... Вот причины, почему я вынужден был оставить стачечников в покое временно и воспользоваться их спокойствием, чтобы вывезти запасных из тыла. В наших армиях запасные... тоже сильно бродили и волновались. Немного требовалось, чтобы и между ними вспыхнул мятеж...»  «Зараза проникла глубоко в войсковые части, расположенные в области», — телеграфировал о состоянии армии Николаю II ген. Ренненкампф…
«Революционное движение в Забайкалье было сильнее, чем можно было думать, — телеграфировал военному министру ген. Гродеков. — К сожалению, сильно замешаны войска, арестованы офицеры всех родов оружия...»
По официальным сведениям, с 4 октября 1905 г. до 13 июня 1906 г. из пределов Манчжурии в Приамурский округ, Забайкалье, Сибирь и Европейскую Россию вывезено 19 793 офицера и 1 126 876 солдат.  Это была действительно грозная сила, за которую нужно было бороться.
В «борьбе реакции и революции за армию» реакция в сибирских условиях — нужно отдать руководителям реакции должное — действовала довольно искусно. Ей удалось рядом маневров постепенно изолировать революционную армию от революционного пролетариата и по частям бить союзников в революционной борьбе.
На другой день после занятия Читы ген. Меллер-Закомельский с своим отрядом отправился обратно, на запад, производя на станциях обыски, аресты, порку железнодорожных служащих и рабочих. Публикуемый нами дневник поручика Евецкого обстоятельно рисует «быт и нравы» карателей, как самого Меллер-Закомельского, так и его приближенных... 8 февраля офицеры карательной экспедиции были приглашены на обед к царю в Царское село. Царь за обедом «много спрашивал о подробностях поездки, будучи видимо вполне в курсе дела и хорошо ознакомлен с телеграммами-донесениями барона, соглашался с его мнением, что подавить революцию надо было гораздо строже — раз навсегда», — записал в своем дневнике Евецкий.
Ген. Ренненкампф, дав телеграмму от Читы до Челябинска об аресте всех виновных «в политических преступлениях», выехал из Читы по направлению к Иркутску вслед за Меллер-Закомельским. Начались действия «временного военного суда» при отряде ген. Ренненкампфа. В срочном порядке жандармы производили «дознания» о всех захваченных карательными отрядами рабочих и служащих, представляя эти «дознания» ген. Ренненкампфу, который отдавал «приказы» о предании революционных рабочих временному военному суду.
27   января состоялся суд над арестованными на ст. Борзя: десятником Зезюкевичем, столяром Королевым, машинистами Ясинским и Эрдманом, конторщиком Падалкой, мастером Шилко, дворянином Окинчесом. Все обвиняемые, за исключением оправданного Окинчеса, были осуждены на разные сроки тюремного заключения. Зезюкевич был приговорен к каторжным работам на 8 лет.
10 февраля в Верхнеудинске состоялся суд над заведующим складом топлива Гольдсобелем, начальником станции Пашинским, слесарем Шульцем, запасным агентом Микешиным, главным кондуктором Ингилевичем, инж. Медведниковым, пом. машиниста Ефимовым, слесарями Лиморенко и Гордеевым, токарем Седлецким, машинистами Дмитриевым, Милютинским и Носовым. Суд приговорил Гольдсобеля, Шульца, Медведникова, Гордеева, Милютинского, Микешина, Носова, Пашинского и Лиморенко к смертной казни, остальных к каторжным работам. Ген. Ренненкампф заменил Микешину, Носову, Пашинскому и Лиморенко смертную казнь каторжными работами...
12   февраля в 3 часа дня была произведена публичная казнь над осужденными.
«При приведении в исполнение смертного приговора к концу казни толпа хлынула, пытаясь проникнуть через оцепление, но выстрелами последнего была остановлена», — доносит ген. Гродеков Николаю II.
Даже семей казненных не пощадил ген. Ренненкампф. В тот же день он приказал «выселить за пределы Забайкалья семьи казненных политических преступников».
16 февраля ген. Ренненкампф утвердил приговор военного суда по делу рабочих ст. Хилок Башенина, Кузнецова, Рыбникова, Бондарева. Они обвинялись в покушении на убийство провокатора Лонцкого. Обвиняемые, за исключением Бондарева, были приговорены к смертной казни. Даже Ренненкампф не решился утвердить смертный приговор за избиение провокатора, — смертная казнь на этот раз была заменена каторжными работами от 8 до 10 лет.
Одновременно ген. Ренненкампфом был издан приказ о предании военному суду рабочих и служащих ст. Хилок: Галова, Бобылева, Боровицкого, Винокурова, Розенберга, Губанова, Турунтаева, Дылло, Шадзиевского, Коневцева, Тер-Микертычана, Распутина, Иванова, Змиева, Марчинского и Розенфельда...
Расправа на ст. Хилок была также жестокой. 16 февраля суд приговорил к смертной казни всех обвиняемых, за исключением Бобылева, Розенберга, Губанова, Дылло, Коневцева, приговоренных к тюремному заключению и каторжным работам на разные сроки. Ген. Ренненкампф 17 февраля утвердил смертный приговор в отношении Галова, Боровицкого, Марчинского, Розенфельда, Иванова, Тер- Микертычана, Шадзиевского. 18 февраля полковник Комаров донес: «В 7 часов 30 мин. приговор суда приведен мною в исполнение благополучно»...
Одновременно в Хилке был казнен телеграфист ст. Петровский завод Павел Беляев.
Со ст. Хилок ген. Ренненкампф выехал обратно в Читу.
Здесь 22 февраля состоялся суд над фельдфебелем команды писарей штаба войск Забайкальской области Никитой Шемякиным, обвинявшимся в агитации среди солдат 17-го Восточного-сибирского стрелкового полка... Шемякин был приговорен к смертной казни, но военный суд, жестоко расправлявшийся с рабочими и служащими, не рискнул привести в исполнение приговор над солдатом. Воспользовавшись формальным предлогом, что Шемякин обвинялся также в другом преступлении, суд постановил исполнение приговора приостановить.
23   февраля ген. Ренненкампфом был издан приказ о предании суду инспектора народных училищ Окунцова, врача Шинкмана и Л. ,Ф. Мирского. Вина этих лиц заключалась в редактировании и сотрудничестве в газете «Верхнеудинский листок», выступлениях и председательствовании (Окунцова) на митингах в Верхнеудинске. Жандармские власти из Шинкмана и Окунцова, этих либерально-настроенных буржуазных интеллигентов, пытались всячески сделать крупных революционеров, чуть ли не руководителей всего движения в Верхнеудинске... Ни показания этих «революционеров» на предварительном следствии, ни прошлое Л. Мирского (предавшего С. Нечаева в Петропавловской крепости), ни жандармские характеристики его в настоящем («по сравнению с Шинкманом и Окунцовым — ноль, если не меньше»), ни покаянные слезницы Окунцова на имя «государева посла» —  Ренненкампфа  — не давали основания для сурового приговора в данном случае. Однако состоявшийся 26 февраля суд вынес смертный приговор всем троим подсудимым. Ген. Ренненкампф усиленно настаивал перед ген. Гродековым об утверждении приговора, высказываясь за смягчение лишь в отношении Л. Мирского. 11 марта по высочайшему повелению смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. На этот раз речь шла не о «рабочих и служащих Забайкальской жел. дороги», как это было на ст. Хилок, и потому Николай II не оставил без ответа представление ген. Гродекова о замене Окунцову, Мирскому и Шинкману казни каторжными работами...
27   февраля ген. Ренненкампф отдал приказ о предании суду Григоровича (Костюшко-Валюжанича), Цупсмана, Качаева, Кривоносенко, Вайнштейна, Столярова, П. Кларка, Б. Кларка и Кузнецова. По обвинительному акту Костюшко-Валюжанич «был организатором и главным деятелем в боевой дружине, формируемой с явно революционной целью, был видным деятелем во всех ж.-д. забастовках и во всем революционном движении, ораторствовал на митингах о передаче почты и телеграфа в ведение не группы людей, а всего народа, пропагандировал о ниспровержении существующего государственного строя, убеждал всех вооружаться для достижения этого». Цупсман обвинялся в передаче рабочим 19 вагонов с казенными винтовками и боевыми огнестрельными припасами. Столяров — в организации сходок и хранении оружия и взрывчатых снарядов. Остальные подсудимые — в хранении и раздаче оружия и в агитации среди рабочих.
28   февраля суд приговорил всех подсудимых, за исключением Б. Кларка и Качаева, к смертной казни. Б. П. Кларк был приговорен к каторжным работам без срока, а Качаев оправдан. Ген. Ренненкампф наложил резолюцию: «Относительно Григоровича, Цупсмана, Вайнштейна и Столярова смертную казнь через повешение заменить казнью через расстреляние, Павла Кларка и Кривоносенко сослать на каторгу на 15 лет, Бориса Кларка и Кузнецова сослать на каторгу на 10 лет»...
Смертный приговор вызвал большое возбуждение среди населения...
2 марта в 4 часа дня приговоренные к смерти были публично казнены.
9 марта ген. Ренненкампф отдал приказ о предании суду 34 военных писарей и солдат, б. «романовца», крупного партийного работника В. К. Курнатовского, начальника Акатуевской тюрьмы Фищева и его помощника Островского по обвинению в освобождении из Акатуевской тюрьмы бывших матросов транспорта «Прут»...
10 марта суд приговорил всех подсудимых, за исключением Фищева, Островского и писарей Волкова, Каргина и Гантимурова, к смертной казни. И на этот раз правительство не рискнуло казнить солдат. По высочайшему повелению всем осужденным смертная казнь была заменена каторжными работами без срока...
28 февраля ген. Ренненкампф приказал жандармскому ротмистру Балабанову расследовать дело о задержании царской телеграммы почтово-телеграфными служащими. 11 марта дело о почтово-телеграфной забастовке на ст. Чита было передано на рассмотрение военного суда. 14 марта суд приговорил тринадцать почтово-телеграфных чиновников: Хмелева, Замошникова, Костырева, Андриевского, Рыбина, Бергмана, Розова» И. Дмитриева, Афанасьева, Мейлуп, Грекова, Сосновского, Богоявленского к смертной казни. Лишь один подсудимый В.            В. Дмитриев был оправдан. Ренненкампф заменил всем приговоренным смертную казнь каторжными работами и тюремным заключением.
16 марта военному суду были преданы 46 солдат 3-го резервного ж.-д. батальона по обвинению в участии в беспорядках в конце 1905 г. в Чите (расхищение оружия с целью снабжения им рабочих, участие и выступление на митингах, оскорбление действием командира роты, выборы депутатов в совет солдатских и казачьих депутатов, участие в вооруженной демонстрации, предъявление требований командиру батальона, распространение воззваний, агитация среди товарищей и т. д.). Суд приговорил 18 подсудимых к каторжным работам и тюремному заключению на разные сроки. 28 человек судом были оправданы.
Приговор вызвал решительные протесты со стороны ген. Ренненкампфа: «Столь мягкий приговор по сравнению с преступлениями, значащимися в обвинительном акте, особенно, если принять во внимание, что преступление совершено военными в местности, объявленной на военном положении, не может служить к водворению порядка и восстановлению дисциплины, сильно пошатнувшейся в здешних войсках, и является крайне несправедливым по отношению гражданских лиц, приговоры о которых были вынесены значительно строже. По долгу службы откровенно докладываю вашему высокопревосходительству, что подобный суд с подобными приговорами, по моему глубокому убеждению, сослужит только отрицательную службу престолу и России. Это последнее совершенно несовместимо с моим отношением к службе и обязанностям, а потому вынужден просить или о немедленном отозвании председателя суда, или же об изъятии суда из моего ведения».
16   марта ген. Ренненкампф отдал распоряжение о немедленном аресте всех офицеров и чиновников военного ведомства, принимавших участие в союзе военнослужащих, организовавшемся в Чите в ноябре месяце...
Ген. Ренненкампф, возмущенный «мягким приговором» по делу о беспорядках в 3-м резервном ж.-д. батальоне и опасаясь такого же приговора по делу о союзе военнослужащих, обратился к командующему войсками ген. Гродекову с просьбой временно отложить рассмотрение этого дела. «Судебное следствие после бывших мягких приговоров не может дать настоящей картины и правильно ориентировать председателя и членов», писал он ген. Гродекову. Ген. Гродеков, учитывая общую политическую обстановку и состояние армии, просьбу ген. Ренненкампфа отклонил. Суд состоялся и 21 мая приговорил нескольких подсудимых к аресту на гауптвахте на 1—3 месяца, а остальных оправдал. Новый «мягкий» приговор вызвал новый протест со стороны ген. Ренненкампфа, обратившегося к ген. Гродекову «с настоятельной просьбой» о пересмотре дела. После длительной переписки по этому вопросу и указаний ген. Гродекова и ген. Чурина, что «в настоящее время арест тех же подсудимых не соответствует обстановке», было решено осужденных уволить в административном порядке со службы и выслать «в порядке охраны» в Якутскую область. Это происходило в мае. В сентябре, когда манчжурская армия была уже вывезена с Востока, когда попытка восстания в Свеаборге и Кронштадте кончилась «победой» самодержавия, «обстановка» изменилась настолько, что суд, снова рассмотрев дело союза военнослужащих, не побоялся усилить наказание всем подсудимым: некоторые были приговорены к ссылке на поселение (Дмитревский), другие к крепости на 2 года и т. д.
Еще по дороге к Чите из Иркутска ген. Меллер-Закомельский телеграфировал начальнику генерального штаба о читинском губернаторе ген. Холщевникове: «О Холщевникове говорят, что он по требованию бунтовщиков сдал стачечному комитету почтово-телеграфную контору, освободил из каторжной тюрьмы матросов «Потемкина»; вообще действует солидарно с революционерами. В телеграмме от 19 января он прямо заявляет: «Нахожу необходимым расстрелять ген. Холщевникова, как явно примкнувшего к шайке бунтовщиков». Позже, уже после взятия Читы, ген. Меллер-Закомельский в телеграмме Николаю II обвиняет ген. Холщевникова только «в преступном попустительстве», «потворстве всем действиям революционеров» и т. д. Так же квалифицировал действия ген. Холщевникова и ген. Ренненкампф. Он сперва отстранил от должности и арестовал ген. Холщевникова, но затем освободил, признав все же необходимость предать его суду.
С. Ю. Витте в письме Николаю II заявил о необходимости «немедленно судить всех виновных и прежде всего губернатора ген. Холщевникова». 5 марта ген. Ренненкампф потребовал предания ген. Холщевникова суду по обвинению его в сочувствии революционному движению в Чите, в связи с чем он «допустил» вооружение рабочих, устройство митингов, передачу в руки революционеров почтово-телеграфных учреждений, приказал выпустить из Читинской тюрьмы, гауптвахты и Акатуевской тюрьмы политических заключенных.
Таким образом Меллер-Закомельский и Ренненкампф из генерала, довольно усердно боровшегося весь 1905 г. с революционным движением в Чите, сделали революционера, и 24 апреля ген. Холщевников был предан суду. Одновременно был отдан под суд б. командир Читинского полка ген. Румшевич...
Военный суд 13 мая приговорил ген. Холщевникова к заключению в крепости на 1 год 4 месяца с исключением из службы без лишения чинов, но с лишением некоторых прав, а ген. Румшевичу объявил выговор.
Дела о ген. Холщевникове и союзе военнослужащих были последними делами, созданными ген. Ренненкампфом, как начальником карательной экспедиции. Им было подготовлено еще судебное дело, которое он сам называл «последним». Это дело о 140 ж.-д. служащих, участниках «мятежных организаций» на Забайкальской жел. дороге. Но это дело ген. Ренненкампф до конца не довел. С гораздо меньшим количеством привлеченных оно рассматривалось позднее — в 1910 г.
19 мая ген. Гродеков телеграфировал военному министру, что ген. Ренненкампф «возложенное на него по высочайшему повелению поручение окончил, 16 мая прибыл в Харбин и уволен в 4-месячный отпуск для лечения ессентукскими минеральными водами».





Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Прокатившаяся в самый разгар октябрьской стачки волна черносотенных погромов по городам Сибири нанесла серьезный удар революционному движению в Томске. Сожжение железнодорожников в здании управления Сибирской жел. дороги и погром, продолжавшийся в течение нескольких дней в этом городе… на довольно продолжительное время приглушил революционное движение.
Погромы в Красноярске, Нижнеудинске, Зиме, Иркутске лишь ускорили процесс организации вооруженных сил революции...
Посылка карательных отрядов в Сибирь была частью общего плана борьбы самодержавия с революционным движением. В декабре 1905 г. уже действовали карательные отряды в Прибалтике, на Моск.-Казанской ж. д. и т. д.
С. Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» инициативу организации карательных экспедиций в Сибири приписывает себе. Он сообщает, что на необходимость «решительных мер» в Сибири он «многократно» указывал «великому князю Николаю Николаевичу, военному министру, начальнику генерального штаба ген. Палицыну» и наконец «написал государю»... «Я предложил такую меру: выбрать двух решительных и надежных генералов, дать, им каждому по отряду хороших войск... и предложить этим начальникам во что бы то ни стало водворить порядок по Сибирской дороге…» Николай II приписывает инициативу этого предприятия «Николаше», т. е. Николаю Николаевичу Романову. «Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил — из России послать Меллер-Закомельского с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина — Ренненкампфа, ему навстречу», — пишет Николай II своей матери 12 января 1906 г.
Кому в действительности первому пришла в голову эта «отличная мысль» — Витте, Николаю Николаевичу или Редигеру — это существенного значения не имеет...
[Читать далее]Первые документальные сведения об организации карательных экспедиций относятся к 13 декабря 1905 г., когда Николай II отправил шифрованную телеграмму главнокомандующему ген.-адъютанту Линевичу с «повелением» «безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах полного с их стороны подчинения требованиям законных властей»...
Решение о посылке второй экспедиции — с запада на восток — под начальством ген. Меллер-Закомельского — состоялось 20 декабря. С. Ю. Витте предлагал дать полномочия на организацию карательной экспедиции навстречу Ренненкампфу командующему Сибирским военным округом ген. Сухотину, но это царем было «признано невыполнимым по недостатку сил у ген. Сухотина».
24 декабря ген. Линевич получил телеграмму о назначении ген. Ренненкампфа, 29-го он сообщил об этом ген. Ренненкампфу, который известил начальника штаба ген. Палицына, что он 9 января выезжает из Харбина в Манчжурию. «Буду действовать, — писал в этой телеграмме Ренненкампф, — по обстоятельствам, прибегая к полевому суду, при вооруженном сопротивлении расстреливать без суда»...
Ген. Меллер-Закомельский выехал из Москвы на восток в ночь на 1 января, имея в своем распоряжении отряд в составе 200 человек. К этому отряду на ст. Иннокентьевской был присоединен отряд подъесаула Алексеева, посланный ген. Сухотиным в начале января из Омска по линии Сибирской жел. дороги и 300 человек Верхнеудинского полка...
В первый же день отряд ген. Меллер-Закомельского приступил к действиям. На ст. Узловой запасные, «проведав, зачем едет отряд», стали, по словам участника экспедиции, поручика Евецкого, «ругать нас и бросать в вагоны поленья. «Пришлось нескольких избить прикладами» — телеграфирует об этом ген. Меллер-Закомельский военному министру. Поручик Евецкий не без цинизма отмечает в дневнике: «В этот день сломали два приклада. Если так будет дальше, мы рискуем сделаться безоружными». Почти на каждой станции карательному отряду приходилось сталкиваться с «эшелонами запасных, следующих «в полном беспорядке». «По мере возможности привожу их в порядок» — телеграфирует ген. Меллер-Закомельский военному министру. Меры, которые отряд применял для этого, сам ген. Меллер-Закомельский называл в телеграмме ген. Палицыну «довольно крутыми». Поручик Евецкий дает довольно красочное описание этих мер: «При освобождении от незаконно севших запасных пассажирского поезда один из них схватил за винтовку ефрейтора лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегина и ударил его по голове. Телегин вырвал винтовку и ударил запасного штыком. Штык. прошел насквозь»... Или: «часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу... Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал на вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200—300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели... Запасный, в которого стрелял Писаренко, ранен в живот и вряд ли выживет»... «Нижние чины,— по словам того же Евецкого, — позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой, и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, но шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки»...
По пути к Иркутску карательный отряд задержался на ст. Иланская, где оставил после себя десятки убитых и раненых рабочих ж.-д. депо. Ген. Меллер-Закомельский в телеграфном донесении об этом говорит, что на ст. Иланской «несколько рабочих.убито, ранено и арестовано, остальные разбежались». Поручик Евецкий в своем дневнике дает жуткую картину «Иланской бойни». «Подходим, — пишет он, — к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. — Что у вас? — «Уже готово» — «Хорошо», — нервно говорит Заботкин. — «Как дело было?» — «…нас оказалось человек 6 против 150—200. В это время из них кто-то выстрелил и кто-то бросил молотком. Приказал стрелять. Людям повторять не пришлось. Тем временем еще подошли. Они побежали в разные стороны. Кто-то из них выпустил из паровоза пар. Тут закричали: «Сейчас взорвет». Но кто-то из людей бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Их вытаскивали из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали...» Я отправился к Писаренко. У него тоже люди ходили в депо арестовывать. Он обошел депо кругом и стал у противоположного выхода. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. У него было всего 20 человек, и он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали. О количестве убитых и раненых сообщения были различны. Заботкин приказал Марченке послать унтер-офицера сосчитать, и тот еще не вернулся. Писаренко его видел и говорил с ним; тот доложил, что убитых около 30 насчитал. У входа в депо валялись около 10 трупов, в депо слышались стоны. Оттуда выносили раненых и выводили арестованных. Я вернулся доложить Меллеру. Когда я докладывал сведения о числе убитых и раненых, вмешался Сыропятов: «Нет — мой жандарм считал: убитых 17, раненых 11». Доказывать противное было бесполезно — ни у одного из нас не было доказательств. Начинают приводить партии арестованных. Стоны — несут раненых. …спросил у врачей, сколько они насчитали раненых — около полусотни, но многих перевязывал фельдшер. Несут раненого без сапог; офицер спрашивает: «Так и было?» — «Никак нет. Несли мы мимо казаков, кто-то кричит: «Падажды!» Мы остановились. Казак подбежал, стащил сапоги-лакерки и говорит: «Лакированные» — и убег, а лакерки спер»...
Чем дальше двигался отряд ген. Меллер-Закомельского на восток, тем более свирепые формы принимали его действия. Из Иркутска Меллер телеграфировал Ренненкампфу: «Утром 15-го займу ст. Байкал перехватить бегущих от вас мятежников. Телеграфируйте о положении дел в Чите. Пришлите поезд с отрядом для связи со мной и очистки всех попутных станций за Читой».
«По дороге, на станциях, — записывает в этот день Евецкий в своем дневнике, — осматриваем встречные поезда... Телеграфистов, уличенных в передаче телеграмм противоправительственного характера и отказе передать высочайшую депешу, наказали на платформе в присутствии других служащих нагайками. Сурово были наказаны два телеграфиста в Селенге...»
На ст. Мысовая, куда с большими предосторожностями отряд ген. Меллер-Закомельского прибыл ночью на 16 января, Меллер получил телеграмму ген. Ренненкампфа с просьбой «оказать ему активное содействие и помочь атаковать Читу с двух сторон».
Было решено 18 января поздно вечером выехать по направлению к Чите. В связи с этим возник вопрос о судьбе арестованных. Дневник Евецкого дает подробное описание зверской расправы, произведенной Меллер-Закомельским в Мысовой над арестованными.
«Возник вопрос, — записывает в своем дневнике Евецкий, — что делать с арестованными. Барон решил: «Ну что нам с ними возиться? Сдать их к чорту жандармам». Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию, отказавшимся передать высочайшую телеграмму и силою заставлявшим делать то же других.
— Ну что ж? Так расстреляем его! — говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая Марго. Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.
— Ну трех расстреляем, — так же невозмутимо говорит барон. Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.
— И их расстрелять».
Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: «Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению». Меллер и этого решает расстрелять. Кто-то докладывает о Копейкине, которого просил расстрелять Сыропятов. Тарановский и Энгельке напоминают, что Сыропятов не озаботился еще не только присылкой протокола на него, но и ответом на телеграмму.
— Ну сдайте его жандармам, пусть везут в Ирку А этих семерых расстреляем сегодня вечером». — Кто-то докладывает: «Не семерых, а шестерых».
— Шестерых, так шестерых! — поправляется барон.
Тарановский рассчитывает, сколько человек надо назначить. Кн. Гагарин начинает волноваться. Слышу: «Нет, почему же? ведь это обидно — и тогда вторая бригада и теперь». И долго спорят на эту тему Гагарин и Писаренко. По окончании обеда Гагарин заявляет Тарановскому, что ведь это обидно для 1-й бригады: в Иланской действовала 2-я, сегодня тоже караул от 1-й, а расстреливать придется опять 2-й. Тарановский уступает страстному желанию и говорит, что назначит по 5 человек от полка. «Всего, значит, 25—это с избытком».— «Почему 25? — спрашиваю я, — ведь полков 4». — «Ну и пулеметная рота — пятая». Буланже говорит, что по уставу пулеметная рота по возможности освобождается от всяких нарядов. Конечно, если нужно, то и она исполнит приказание... — «Нет, вполне хватит и 20», — заключает Тарановский. Вопрос покончен. Тарановский отходит в сторону и говорит мне: «Я думал, что и вы добиваетесь этой чести».
— Если это нужно — исполним».
Самый расстрел Евецкий описывает так:
«Между тем делались приготовления к расстрелу. Я вышел побродить около вагонов. 6 человек осужденных стояли у вагонов, окруженные конвоем, и ожидали. Они не чувствовали, что через несколько минут их отведут к Байкалу и объявят волю Меллер-Закомельского. Быть может, и тогда они еще не будут сознавать, что казнь решена бесповоротно и надежды ни для одного из них нет; быть может, каждый из них до последней минуты будет таить мысль: «помилуют — как же без суда-то: просто пугают», и ни у одного не мелькнет: «хоть бы без мучений — сразу».
Теперь они топчутся от холода и протестуют, что их вывели из вагона. Конвойные молчат. «Что вам тут делать — пойдемте на телеграф. Ренненкампф хочет разговаривать» — подходит Тарановский. Вернувшись в вагон, оделись потеплее и через 20 минут пошли.
На дороге услышали выстрелы — расстреливают. Выстрелы слышались как-то странно, то один, то несколько. Из нас никто не задумался над их странностью. Выстрелы слышались долго. Марцинкевич, сопровождавший нас, заметил: «Как будто дюжину расстреливают».
Мы вернулись в поезд и здесь узнали подробности расстреляния. Руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции по направлению к Иркутску (не выходя из района станции). Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады...
Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько единичных выстрелов... Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали.
Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет, и часто происходят реечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.
Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.
Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие».
На ст. Могзон — снова расстрелы.
«Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных, — записывает Евецкий. — «Только, пожалуйста, не тратьте даром патронов — стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте». Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше, — голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте, перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенной спокойной улыбкой».
На ст. Могзон были расстреляны арестованные на ст. Хилок: кладовщик об-ва потребителей Забайкальской жел. дороги О. М. Цетнерский, машинист И. И. Королев, телеграфисты А. Ф. Цехмистер, И. А. Тимсон, Беловицккй и Леонтьев, слесарь Садовский...
В 12 ч. дня 22 января ген. Ренненкампф предполагал начать бомбардировку Читы....
Ген. Ренненкампф выехал из Харбина на запад 9 января с двумя поездами: в первом была рота пехоты, чины ж.-д. батальона и телеграфа, запасы материалов для быстрого восстановления ж.-д. пути и телеграфа на случай их порчи, во втором — три роты пехоты, два горных орудия и четыре пулемета.
Одновременно по направлению к Чите были двинуты эшелоны 17, 18, 19, и 20 Восточно-сибирских стрелковых полков.
Еще до своего отъезда из Харбина ген. Ренненкампф 7 января издал «приказ № 1», в котором он, сообщая о данном ему «высочайшем повелении» «водворить законный порядок на Забайкальской и Сибирской ж. д.» объявлял «всем эшелонам запасных и бывших военнопленных, что при возникновении массовых беспорядков, угрожающих общественной безопасности или нарушающих долг службы и присяги», он будет «подавлять их во что бы то ни стало, прибегая к действию оружия в самом широком размере». Комендантам станций и начальникам эшелонов было приказано «в случае возникновения беспорядков» доносить об этом ген. Ренненкампфу «немедленно по телеграфу и вызывать ближайшие воинские части для усмирения забывших свой долг и присягу».
12 января ген. Ренненкампф телеграфировал Николаю II, что он «прибыл на ст. Манчжурия, приступил к исполнению возложенной обязанности».
Первым актом ген. Ренненкампфа было предание созданному им «временному военному суду» арестованных 9 января во время демонстрации на ст. Манчжурия видного партийного работника А. И. Попова (Коновалова) и солдата ж.-д. батальона С. Корякина. Расправа над этими революционерами была первым серьезным ударом, который нанес революционному движению в Забайкалье ген. Ренненкампф...
Окрыленные вестями о подавлении восстания в Москве, разгроме Красноярска и движении карательной экспедиции ген. Ренненкампфа, контрреволюционные силы… при помощи обманутых ими проходивших через станцию эшелонов запасных сумели обезглавить движение, захватив руководителей с.-д. организации. (При нападении на демонстрантов были ранены, кроме Попова и Корякина, по официальным данным, всего свыше 30 человек; один был убит.)
12 января Попов и Корякин были преданы военному суду. 15 января состоялся суд... Суд приговорил обоих подсудимых к смертной казни через повешение. Ренненкампф заменил Попову смертную казнь через повешенье расстрелом, а Корякину — каторжными работами на 10 лет. 17 января на ст. Борзя А. И. Попов был расстрелян.
Разгромив ж.-д. организацию на ст. Манчжурия, ген. Ренненкампф двинулся далее по направлению к Чите. На ст. Борзя отряд Ренненкампфа арестовал и предал военному суду семь железнодорожных рабочих и служащих, обвиняемых в участии в революционном движении...



Разбор притчи про студента, которого звали Альберт Эйнштейн

Взято с сайта Scisne?

Уже очень давно в Интернете циркулирует притча про неверующего профессора, который попытался искусить своего верующего студента атеистической пропагандой, но сделал это неумело и сел в лужу. Давайте разберем эту притчу.

[Разобрать]Один умный профессор однажды в университете задал студенту интересный вопрос.

[Профессор в этом рассказе будет использован для создания соломенного чучела. Соломенное чучело — логическая уловка, заключающаяся в создании фиктивной точки зрения и ее опровержении. С помощью уловки один из участников спора искажает какой-либо аргумент своего оппонента, подменяя его похожим, но более слабым или абсурдным. Спорщик затем опровергает этот искажённый аргумент, создавая при этом видимость того, что был опровергнут аргумент, не созданный им самим, а первоначальный. Именно поэтому автор притчи называет профессора умным, хотя сам умным его явно не считает. Профессор — это искаженный образ неверующего ученого].

Профессор: Бог хороший?
Студент: Да.
Профессор: А Дьявол хороший?
Студент: Нет.
Профессор: Верно. Скажи мне, сынок, существует ли на Земле зло?


[Обращение «сынок» не свойственно академической практике. Уважаемые ученые так не обращаются к своим студентам. Может, автор притчи нахватался таких обращений в семинарии?].

Студент: Да.
Профессор: Зло повсюду, не так ли? И Бог создал все, верно? Студент: Да.
Профессор: Так кто создал зло?
Студент: …


[Вообще не очень понятно, с чего это профессор ни с того ни с сего выделил одного студента и начал ему промывать мозги].

Профессор: На планете есть уродство, наглость, болезни, невежество? Все это есть, верно?
Студент: Да, сэр.
Профессор: Так кто их создал?


[На самом деле это единственная разумная мысль в тексте, но сформулированная очень слабо. Нужно спросить конкретней: кто создал вирус иммунодефицита человека? Кто создал бледную спирохету? Кто создал бычьего цепня? Кто сделал так, что невинный ребенок может родиться с синдромом Дауна из-за лишней 21-ой хромосомы? От таких вопросов не удастся так легко отмахнуться, сказав, что «болезни не существует» — это отсутствие Бога. Инфекционные болезни — это присутствие в организме вполне конкретных микробов, а наследственные заболевания — результат вполне конкретных мутаций].

Студент: …
Профессор: Наука утверждает, что у человека есть 5 чувств, чтобы исследовать мир вокруг. Скажи мне, сынок, ты когда-нибудь видел Бога?


[Но если профессор не дурак, то он понимает, что для исследования мира мы также используем научный метод и приборы. Например, мы не можем ощущать радиоволны, но можем показать, что они существуют, используя радио. Причинно-следственные связи не даны нам в ощущениях, мы их выводим из информации об окружающем мире. Аналогично, мы выводим информацию о строении микромира. Здесь и происходит зачатие соломенного чучела — ученым приписываются принципы мышления, которых они не разделяют].

Студент: Нет, сэр.
Профессор: Скажи нам, ты слышал Бога?
Студент: Нет, сэр.
Профессор: Ты когда-нибудь ощущал Бога? Пробовал его на вкус? Нюхал его?
Студент: Боюсь, что нет, сэр.
Профессор: И ты до сих пор в него веришь?
Студент: Да.
Профессор: Исходя из полученных выводов, наука может утверждать, что Бога нет. Ты можешь что-то противопоставить этому?


[Конечно, наука ничего не будет утверждать на основании приведенных выводов — это абсурд. Однако ученый может утверждать, что нет оснований верить в Бога, ибо не только через пять чувств, но и никакими экспериментами, никакими приборами нельзя показать, что он существует. Не обнаружено способа различить гипотезы, что Бог есть и что Бога нет. Бог — это не фальсифицируемая, ненаучная идея. В этом смысле Бог не лучше и не хуже, чем любой другой вымышленный персонаж, будь то Дед Мороз, леприкон, невидимый единорог или фея, в которых здравомыслящие люди не верят].

Студент: Нет, профессор. У меня есть только вера.
Профессор: Вот именно. Вера — это главная проблема науки.


[Едва ли вера это проблема науки — там-то как раз верой пользоваться не принято. Это проблема общества, далекого от науки].

Студент: Профессор, холод существует?
Профессор: Что за вопрос? Конечно, существует. Тебе никогда не было холодно? (Студенты засмеялись над вопросом молодого человека)
Студент: На самом деле, сэр, холода не существует. В соответствии с законами физики, то, что мы считаем холодом, в действительности является отсутствием тепла. Человек или предмет можно изучить на предмет того, имеет ли он или передает энергию. Абсолютный ноль (-460 градусов по Фаренгейту) есть полное отсутствие тепла. Вся материя становится инертной и неспособной реагировать при этой температуре. Холода не существует. Мы создали это слово для описания того, что мы чувствуем при отсутствии тепла. (В аудитории повисла тишина)


[Холод — это ощущение, которое возникает в нашем мозге в результате возбуждения определенных чувствительных клеток с определенными рецепторами, белками, находящимися в мембранах этих клеток. Эти клетки могут возбудиться как из-за низкой температуры, так и под действием некоторых химических веществ, например, ментола. Мы можем экспериментально показать существование у человека рецепторов к холоду и выяснить, в каких случаях они активируются, а в каких нет. Исследование влияния низких температур на биологические или иные объекты тоже поддается изучению. Бог не поддается такому исследованию].

Студент: Профессор, темнота существует?
Профессор: Конечно, существует. Что такое ночь, если не темнота.


[Ночь — промежуток времени, в течение которого для определённой точки на поверхности небесного тела (планеты, её спутника и т. п.) центральное светило (Солнце, звезда) находится ниже линии горизонта. Ночью при искусственном освещении может быть очень даже светло. Мне интересно, профессор — философ? Каких наук он профессор?]

Студент: Вы опять неправы, сэр. Темноты также не существует. Темнота в действительности есть отсутствие света. Мы можем изучить свет, но не темноту. Мы можем использовать призму Ньютона, чтобы разложить белый свет на множество цветов и изучить различные длины волн каждого цвета. Вы не можете измерить темноту. Простой луч света может ворваться в мир темноты и осветить его. Как вы можете узнать, насколько темным является какое-либо пространство? Вы измеряете, какое количество света представлено. Не так ли? Темнота это понятие, которое человек использует, чтобы описать, что происходит при отсутствии света. А теперь скажите, сэр, смерть существует?

[Да, темнота — это отсутствие света, а смерть — прекращение жизни, а профессор — соломенное чучело. Но мы можем экспериментально показать, что встречается как смерть — прекращение жизни, так и темнота — области пространства, где мало или вовсе нет света. А вот экспериментально показать, что существует Бог, никому не удалось. К тому мировые религии утверждают, что Бог вездесущий и всемогущий, так откуда же берется отсутствие Бога?].

Профессор: Конечно. Есть жизнь, и есть смерть — обратная ее сторона.
Студент: Вы снова неправы, профессор. Смерть — это не обратная сторона жизни, это ее отсутствие. В вашей научной теории появилась серьезная трещина.


[Появилась трещина в соломенном чучеле, а не в какой-либо научной теории, причем сомнительная, как я показал выше].

Профессор: К чему вы ведете, молодой человек?
Студент: Профессор, вы учите студентов тому, что все мы произошли от обезьян. Вы наблюдали эволюцию собственными глазами?


[Человек и современные обезьяны имели общего предка. Чтобы знать это, необязательно своими глазами лицезреть весь процесс эволюции во всех его деталях. Как не обязательно иметь свидетеля убийства, чтобы восстановить картину преступления или личность убийцы. Для этого криминалисты используют отпечатки пальцев, обувных подошв, анализ ДНК и так далее. Точно также, используя анализ ДНК, мы можем реконструировать эволюцию жизни на нашей планете и проверить гипотезу о родстве тех или иных организмов. А вот существование Бога таким проверкам не поддается].

Профессор покачал головой с улыбкой, понимая, к чему идет разговор.
Студент: Никто не видел этого процесса, а значит вы в большей степени священник, а не ученый. (Аудитория взорвалась от смеха)


[Забавно, что слово священник, верующий автор притчи использует как некое оскорбление. То, что профессор — идиот мы уже установили, однако студент не меньший идиот, ибо его вывод столь же порочный].

Студент: А теперь скажите, есть кто-нибудь в этом классе, кто видел мозг профессора? Слышал его, нюхал его, прикасался к нему? (Студенты продолжали смеяться)

[Существование мозга у профессора следует по индукции из того, что у всех без исключения людей при вскрытии находили мозг. Это не вопрос веры, а вопрос знания человеческой анатомии].

Студент: Видимо, никто. Тогда, опираясь на научные факты, можно сделать вывод, что у профессора нет мозга. При всем уважении к вам, профессор, как мы можем доверять сказанному вами на лекциях? (В аудитории повисла тишина)
Профессор: Думаю, вам просто стоит мне поверить.


[Вместо разумного ответа про индукцию, который я привел выше, соломенное чучело порождает единственный ответ, который нужен автору этого бредового текста для донесения своей мысли].

Студент: Вот именно! Между Богом и человеком есть одна связь — это ВЕРА!
Профессор сел.


[С фейспаломом, я надеюсь? Хотя, учитывая, что это соломенное чучело, ему следовало бы потом креститься, уйти в монастырь, перестать блудить, поклоняться дьяволу и благодаря этому жить долго и счастливо, а потом попасть в рай].

Этого студента звали Альберт Эйнштейн

А вот подборка цитат самого Эйнштейна о своей религиозности:

«Я — хотя я был ребёнком нерелигиозных родителей — был глубоко религиозным до 12 лет, когда моей вере настал резкий конец».

«Идею личного Бога антропологической концепции я не могу воспринимать всерьёз».

«Это конечно ложь, что Вы читали о моих религиозных убеждениях, ложь, которая систематически повторяется. Я не верю в персонифицированного Бога и никогда не отрицал этого, но выразил это отчётливо. Если во мне есть что-то, что можно назвать религиозным, то это, несомненно, беспредельное восхищение строением Вселенной в той мере, в какой наука раскрывает его».

«Идея персонифицированного Бога совершенно чужда мне и кажется даже наивной».

«Слово Бог для меня не более, чем выражение и продукт человеческих слабостей, Библия — свод благородных, но все же примитивных легенд. Никакая интерпретация, даже самая изощрённая не сможет для меня это изменить».

Любопытно, что эта история, преподносимая как правдивая история из жизни Эйнштейна, в сущности, является лживым соломенным чучелом, лишь притворяющимся мудрой притчей.




Меморандум донских казаков

Взято у labas

В Википедии можно прочитать, что атаман Войска Донского Петр Харитонович Попов был "арестован германскими властями за отказ участвовать в формировании казачьих частей в составе Германской армии". Реальность, как часто оказывается, была несколько сложнее.

[начало июля 1941 года]

М Е М О Р А Н Д У М
I.
Исторический день 22 июня 1941 года, когда Великая Германия начала Крестовый Поход против варваров 20-го века, московской красной тирании, всколыхнул рассеянное повсюду эмигрантское казачество и вызвал в его среде священный порыв к новой беспощадной борьбе со своим старым заклятым врагом, безжалостно истреблявшим казачий род и безумно разорявшим его родные гнезда, расхищая или просто предавая огню нажитое веками его имущество.
Страдания, унижения и разорения казачества полностью не могут поддаваться никакому описанию. Не только в тюрьмах, подвалах и палаческих застенках, но и открыто на его глазах насиловались, пытались и убивались его матери, сестры, жены и дочери, истерзывались и убивались его деды, отцы, браться, сыновья и поругались самые большие для него святыни.
Сотни тысяч казаков погибло в неравной борьбе или просто вырезано или постепенно замучено. Не щадились ни беспомощные старики, ни малолетние дети.
[Читать далее]Отсюда так понятен гнев, пылающий в казачьих сердцах к своему врагу-извергу, руководимому жидовско-масонской международной кликою, в человеческих страданиях, слезах и крови которая видит лишь обыкновенный практический способ для достижения своих целей, собственного благополучия и могущества.
Более 20 лет тяжелого эмигрантского существования нетерпеливо ждали казаки случая и возможности для возобновления борьбы c Москвою. И теперь поток их порыва направляется по своему естественному руслу - к казачьему национальному герою, основоположнику и вождю Степного Похода, Освободителю Дона от красной нечисти в 1918 году, теперешнему выборному Донскому Атаману и Главе всеобщего казачьего союза, генералу от кавалерии П.Х. Попову, природному казаку, пользующемуся всеобщим доверием и широкой популярностью как среди казачьих бойцов, так и среди многомиллионного казачьего населения.
Как всегда в переходные исторические времена, появились и теперь разные сомнительные личности, желающие использовать казачий порыв для создания собственной авантюрной карьеры, и они готовы не останавливаться в этом отношении ни перед чем, так же легко, как и большевики, переходя границы божеских и человеческих законов. Однако казаки идти за такими элементами не желают. Они ждут зова своего выборного Вождя ген[ерала] Попова и нет такой жертвы, которую бы они не принесли по первому его приказанию, безгранично веря в его честность, прозорливость и опыт, приобретенный им в практической борьбе с красными ордами.
Достаточно одного взгляда на географическую карту, чтобы сразу понять, какое важное стратегическое, сообщительное и хозяйственное значение имеют заселенные казачеством местности. Неисчислимые природные богатства казачьих земель приобретены потоками казачьей крови и казачество желает и должно быть их хозяином. Только с тем оно разделит разумное использование их, кто поможет ему войти в свободное их обладание. В этом направлении взоры теперешнего Донского Атамана были всегда обращены в сторону Германии, располагающей мощнейшим военным и хозяйственным аппаратом, могущей рационально использовать природные казачьи богатства с выгодою для себя и для казачества. Из донских областей он может получить громадные количества необходимого для ее обширной обрабатывающей промышленности сырья; точно так же она может размещать там значительные количества товаров своей фабрикации.
Теперь что касается вопроса использования казачьих боевых групп в начавшейся титанической борьбе с большевизмом, в кратком виде, можно сказать следующее:
Казачьи боевые качества общеизвестны; казачьи скорость и храбрость беспредельны.
И один только слух, что плечом к плечу с победоносною немецкой армией идут казаки эмигранты со старыми казачьими знаменами и священными для казачества историческими реликвиями, под водительством ген[ерала] Попова, один раз уже освободившего Дон от красной нечисти, будет вносить полное разложение как в казачьих частях, насильно влитых в советскую армию, так и среди всего многомиллионного казачьего населения. Сначала скрытое, а потом и открытое противодействие советскому аппарату станет проявляться стихийно с окончательной целью полного уничтожения его. В этих видах нужна лишь НЕМЕДЛЕННАЯ, УМЕЛАЯ И ШИРОКАЯ ПРОПАГАНДА, которая сократит многочисленные жертвы в открытых боях с большевиками.
Из казаков могут быть сформированы более или менее компактные отряды для авангардных и других самых смелых военных операций и ударов; они могут дать также прекрасных разведчиков и лазутчиков.
Целесообразна скрытая отправка отдельных групп в казачьи местности со специальными заданиями по известному плану, целесообразно и установление тайной связи с кавказскими народностями с целью поднятия там восстаний и парализования некоторых советских операций в самых чувствительных пунктах (транспорт, снабжение и т.д.) Важные подробности в этом направлении могут быть изложены устно. Однако, как для примера, можно указать на целесообразность повреждения нефтепровода между Баку и Батумом, что поставит большевиков в очень затруднительное, а в некоторых отношениях - просто и в безвыходное положение. Обезумевшие от поражений большевики не остановятся и перед уничтожением продовольственных и других запасов, как столь важных теперь и в будущем нефтяных вышек и нефтеобрабатывающих инсталляций. Эти попытки их следует также предупредить вовремя. Расстройство транспорта может сильно помещать подобным безумным их планам. Отдельные советские военные части окажутся в таком случае отрезанными от руководящих центров, быстро разложатся и, объединившись с местным населением, кровно заинтересованным в сохранении жизненных запасов и производств, помогут ему не допускать реализирования этих планов.
Возможна и организация уничтожения английских нефтяных производств, находящихся поблизости к Кавказу. Смелые и способные люди для такой цели также имеются.
Вообще для разлагательных, разрушительных и предупредительных операций, о коих только что упомянуто, казаки неоценимы по своей природной сообразительности, приспособляемости, исключительной смелости и храбрости. Большой риск их даже притягивает, оставляет их удаль и бравурство. Но и самые смелые люди хотят знать, за что и под чьим водительством они рискуют своими головами.
Далее, с разбитием главных советских военных сил не устраняются дальнейшие затруднения по установлению полного господства в занятых областях. Отдельные банды, сознавая неминуемую ответственность за совершенные ими злодеяния, не будут верить никаким заверениям о прощении их, и станут еще долго терроризовать местное население, разрушать транспорт, снабжение и т.д., как и нападать внезапно и планомерно на военные части, устанавливающие порядок. Во главе их будут стоять жидовско-масонские и английские агенты, снабжая их даже и известными средствами. Борьба с ними примет затяжной и жертвенный характер, примером может служить прошлое (освобождение белыми войсками местности и оккупирование Германией в 1918 году Украины). Казаки и тут могут быть неоценимыми, ибо даже сильная царская власть пользовалась их помощью в смутные времена.
Здесь приводятся лишь примерные случаи для использования казаков, более подробные излагаются особо, как они будут также развиты и самим ген[ералом] Поповым, имеющим громадный практический опыт по борьбе и разложению красных.
В настоящее время срочно требуется дать жертвенному казачьему порыву определенное и организованное русло и безо всякого промедления перейти на планомерное, практическое использование их. Отдельные разрозненные бессистемные попытки использования их могут принести даже отрицательные результаты, как это случалось уже и в прошлом.
Происхождение ген[ерала] Попова из казачьей гущи, из самого народа, также не без значения. Он более приемлем для простого населения, чем другие претенденты на руководящие роли в будущей России (или отдельных ее областях), происходящие из дворянско-помещичьей среды и жизненным[и] понятиями о пренебрежении простых народных масс. Эти люди были одними из главных виновников русской революции и провала всего белого движения, и одно новое появление их на политической сцене, несомненно, вызовет оппозицию со стороны простого народа, видящего в их лице реакционных притеснителей.
Как говорится в другом месте, с ними приходилось все время бороться даже самому ген[ералу] Попову, не допускавшему и осуждавшему открыто поведение их в отношении народных масс.
Наконец, ген[ерал] Попов яркий и искренний сторонник самого тесного сотрудничества с современной Германией.

М Е М О Р А Н Д У М
II.
Еще при пресловутом Керенском жидо-масоны заняли уже господствующее положение в судьбах России и ими выжидался лишь удобный момент для полного захвата власти в свои руки. Русский патриот ген[ерал] Корнилов, видя какую смертельную опасность для своей страны таит "правление" Керенского, восстал против последнего, но оказался арестованным и был объявлен "изменником своей Родины". Однако, вскоре после этого события - в конце октября 1917 года жидо-масонство свергнуло самого Керенского и, под эгидой большевизма, сделалось полновластным хозяином обширнейшей в мире империи, подвергнув ее неслыханному еще в истории всего человечества террору.
Керенский позорно бежал, а объявленный им "изменником" ген[ерал] Корнилов поднял на Юге России знамя восстания против жестоких поработителей своей Родины, положив начало так называемому белому противобольшевистскому движению, опиравшемуся на сотрудничество с казачеством.
Первым Донским Атаманом, выбранным свободной волей казачества был ген[ерал] Каледин, сильно сочувствовавший белому движению, но истощенное и разочарованное после великой войны донское казачество не проявило в то время особой жертвенности для противобольшевистской борьбы, белые же части были весьма слабыми, а с Севера непрерывно лилась бесчисленная лавина красных орд. От безнадежности ген[ерал] Каледин застрелился, правительство его разбежалось, а белые части поспешили уйти с Дона.
В этот критический момент походным Атаманом Дона был назначен ген[ерал] П.Х. Попов, известный своими волевыми качествами. Столица донского казачества Новочеркасск была уже окружена красными и ген[ералу] Попову пришлось проявлять героические усилия, чтобы выйти из их железных тисков.
12 февраля 1918 года под натиском красных он ушел со своими партизанами в Задонские степи и там приступил к организации нужных боевых кадров для решительной схватки с большевиками, добывая необходимое оружие отдельными налетами на них. Одновременно он работал по разложению занятых красными казачьих местностей, призывая казаков к восстаниям. Его прозорливый ум предвидел, что, испытав не себе до того неизвестный им коммунизм, казаки скоро от него отшатнутся - и не ошибся. К нему, в Задонские Степи, от которых потом получил название "Степной Поход", стали течь казачьи добровольцы, а по всему Дону началось противобольшевистское движение.
Учтя известный момент как благоприятный для нападения, ген[ерал] Попов атаковал их, постепенно разбил и 23 апреля 1918 года занял донскую столицу Новочеркасск, и весь Дон оказался освобожденным от красной нечисти, как открылась возможность и для дальнейшей борьбы с нею. Степной Поход ген[ерала] Попова сделался историческим, а имя его самого стало легендарным, он стал народным героем, Освободителем Дона.
Уже 3 мая 1918 года, через десять дней после освобождения донской столицы, было приступлено к выбору нового Атамана, вместо застрелившегося ген[ерала] Каледина. Выбранным оказался известный казачий писатель и краснобай ген[ерал] Краснов, до того уклонявшийся от борьбы с красными, бывший раньше на стороне Керенского, в не с "изменником" ген[ералом] Корниловым.
Имея уже в своем распоряжении большую, освобожденную Поповым, территорию, как и возможность опираться на начавшие возвращаться на Дон Белые части, ген[ерал] Краснов в ген[ерале] Попове больше не нуждался и, отчасти из зависти к нему, как сделавшемуся национальным героем, отчасти из опасения встретить в нем опасного политического противника, на третий же день своего избрания уволил его с поста Походного Атамана.
Но в марте 1919 года большевики снова докатились до донской столицы, ген[ерал] Краснов поспешил от звания Донского Атамана отказаться и покинул Дон. При новом Донском Атамане ген[ерале] Богаевском Попов бвл назначен председателем донского правительства. Донскую армию пришлось переформировывать, а красновские ошибки исправлять. Армия донце в это время уже представляла боевую силу, приблизительно в 150000 бойцов. Борьба с большевиками продолжалась еще около полутора лет.
Белые части постепенно разрастались, превратились в довольно внушительную Армию под командованием ген[ерала] Деникина и стали занимать в казачьих областях уже доминирующее положение и, забывшись, стали третировать даже уже самих хозяев-казаков, на территории и при помощи которых они создавались. Впрочем. с деникинской армией то же самое происходило потом и во всех других занимавшихся ею областях и послужило одной из основных причин полного поражения ее. В ней большую роль играла дворянско-помещичья среда, с ее врожденной психологией и жизненными навыками не считаться с народными массами и относиться к ним с пренебрежением.
Ввиду слабовольности нового донского Атамана ген[ерала] Богаевского, борьбы с только что упомянутым ненормальным явлением в армии ген[ерала] Деникина в самой значительной степени пала на плечи ген[ерала] Попова, который, происходя сам из народной гущи и хорошо зная народную душу - делал открытые заявления, что несправедливое третирование народных масс неминуемо приведет белое движение к провалу, что позднее и стало фактом.
В определенное время деникинская армия имела значительный успех, она заняла почти всю Украину и вторгнулась в великороссийские пределы, но население оказалось индифферентным в ее борьбе с красными, ибо оно не видело большой разницы между одними и другими, что, как уже сказано, и послужило одной из главных причин поражения ее красными. В начале 1920 года ей пришлось даже эвакуироваться в Крым, куда за ней последовали и казачьи части, потерявшие по ее ошибкам и свои родные места.
В Крыму вместо Деникина был избран ген[ерал] Врангель, но произошла лишь смена лиц, а способы ведения белого дела остались прежние. Ген[ерал] Попов и тут снова открыто выступал против ошибочного взгляда на простой народ и за это стал нетерпимым и в Крыму. Под благовидным предлогом он был отправлен в Константинополь, куда скоро была вынуждена эвакуироваться и врангелевская армия.
Врангелевская и казачьи армии перешли на эмигрантское существование, управляясь каждая своими вождями, донская - Донским Атаманом ген[ералом] Богаевским, который в 1935 году умер в Париже. Вместо него был избран, чуждый по крои и духу казачеству, бывший Наказной (назначенный царским правительством) ген[ерал] де Граббе. В числе кандидатов при выборе выдвигалась и кандидатура ген[ерала] Попова, но он от нее отказался.
Де Граббе также избрал местом своего пребывания Париж, подпал род полное влияние демократических и масонских кругов и, в конце концов, очутился под полным ярмом французской политики и, в начале настоящей войны призывал казаков открыто к борьбе с Германией, заимствуя по ее адресу эпитеты жидовско-масонского остроумия.
Выбранный в 1938 году вместо него Донской Атаман ген[ерал] Попов, в полную его противоположность, немедленно после своего избрания, объявил себя открытым сторонником современной Германии, избрал местом своего пребывания не Париж, а Прагу, как более центральное место для сношения с рассеянным в Европе казачеством, осевшим преимущественно в славянских странах. В Праге же находятся и столь дорогие для сердца каждого казака святыни - казачьи знамена и реликвии.
В известное время ген[ерал] Попов вошел в общение с немецкими властями с целью тесного сотрудничества с ними, но с изменением перед началом теперешней войны немецкой политики в отношении Советского Союза принудило его занять выжидательное положение, чтобы не стеснять официальных отношений между Берлином и Москвою. Зная отлично советскую природу, он и тут предвидел, что Москва не будет держать себя корректно в отношении Германии, но, находя время не подходящим для своей политической деятельности, он стал употреблять его с другой пользою. Занялся объединением казачества на национально-трудовой базе, черпая основные предпоставки в этом направлении из современного национал-социалистического устройства с затаенною мыслью перенести его в возможное время и на свою Родину.
С целью объединения не только донского, но и всего казачества, он, с согласия немецких властей, основал в Германии Всеобщий Казачий Союз с действием во всех странах. Таким образом, он стремился слить всех казаков в земляческие трудовые группы, устраняя тем существующую среди казаков рознь на почве многочисленных политических и других течений, которая была выгодна лишь сеятелям смуты с известными видами, т.е. жидо-масонству и близко стоящим к нему разным политическим и другим его креатурам.
Объяснив себя честно и открыто сторонником современной национал-социалистической Германии и врагом Москвы, назвав ее врагом №1, а также признав демократизм и другие политические течения, близкие к жидомасонству нетерпимыми для себя, к которым, конечно, присоединились и русские дворянско-помещичьи круги, с которыми он не дружил еще на Родине - получилась враждебная линия от коммунистов до крайне правых монархистов включительно, т.е. такая линия, коя враждебна и теперешней Германии. Против него началась неслыханная скрытая и открытая травля, рычагом коей, понятно, сделалась жидо-масонская Москва.
Роль советского консульства в Праге сейчас общеизвестна и, действительно, могло ли оно оставаться равнодушным к ген[ералу] Попову, живущему у него под боком, в Праге же, и являющемуся заклятым врагом Советского Союза, тем более что он продолжал в своих приказах и печатном органе клеймить открыто: коммунизм, жидомасонство, демократизм, хищнический капитал и т.д., не щадя даже и Америки, подданство которой он приобрел во время своего долгого пребывания там, существуя там тяжелым поварским трудом.
Стоит лишь прочитать его приказы и его печатный орган, чтобы сразу убедиться, насколько он предан и искренен в отношении Германии и открыто враждебен к вышепомянутым "спасителям человечества". Открыто и честно ориентируясь на современную Германию, он также открыто и честно старался, в пределах его возможностей, и бороться с ее врагами.
Но, к сожалению, случилось то, что он, едва ли когда-либо мог даже и представить себе. Сложная и ловкая травля его сумела жестоко ударить по нему даже и на немецкой почве, вернее - на почве Протектората, где жидовско-масонские корни еще не вырваны окончательно.
По политическим событиям прошлого года, казачество оказалось в неописуемо тяжелом положении в занятых немецкими войсками странах. Вопли из были обращены к ген[ералу] Попову, и он довел о них до сведения немецких властей, отнесшихся к ним необычайно сочувственно. Представилась реальная возможность перевозки казаков на работу в Германию сначала из Франции. а потом и из других стран. Мечта генерала по объединению вокруг себя казачества стала превращаться в действительность, превысив даже все его ожидания. Таким образом казаки могли оказаться и ближе к Родине на случай возможного похода на Москву, что ему казалось не утопией, а будущей реальной действительностью.
Москва и другие его недоброжелатели увидели в перевозке казаков в Германию "опасность" для себя, ибо она еще более усилила бы его престиж не только в казачьей среде разных казачьих войск. а и вообще. Некоторые эмигрантские политиканы, не желающие жить тяжелым личным трудом, как, например, жил ген[ерал] Попов в течение двадцати пяти лет своего эмигрантского пребывания, а живущие казачьим потом, могли оказаться без дойной коровы..., поэтому они были особенно недовольны инициативою ген[ерала] Попова по перевозке казаков сюда.
Московские агенты, отлично все учитывающие, знающие и использующие, искусно и непрерывно создают вражду между русской эмиграцией и затем прекрасно используют ее против самой же эмиграции. В нужный для них момент они пользуются теми руками, кои считают более удобными для на[не]сения удара очередной жертве. Какие руки были выбраны в создании последних злоключений ген[ерала] Попова пока официально еще неизвестно, но удар по нему был сокрушающий.
В день русского Нового Года (уже самый этот факт свидетельствует о преднамеренности жестокого "сюрприза" к Новому Году) ген[ерал] Попов был арестован в Праге, пробыл в заключении четыре месяца и 21 мая был освобожден под надзор полиции.
Таким ловко подстроенным трюком была сорвана перевозка казаков на работу в Германию под эгидою ген[ерала] Попова; цель его противников достиглась полностью, а его злоключения все еще продолжаются.
В настоящий момент наивысшего напряжения казаков в их устремленности пойти под водительством ген[ерала] Попова на так долгожданную ими борьбу с тиранической Москвою, ген[ерал] Попов не может прибыть даже в Берлин, чтобы переговорить с официальными властями по поводу использования казачьих сил в начавшемся Крестовом походе против жидо-масонства. Он находится под надзором полиции, в которую должен являться через день.
Так жидомасонство и его агенты могут ловко строить свои преступные планы в отношении своих противников. Случившееся с ген[ералом] Поповым, не допустившим абсолютно ничего предосудительного в отношении Германии, само по себе заслуживает полного изучения немецких органов, занимающихся борьбой с жидомасонством, но по этому вопросу последует особый доклад.


Оба меморандума выявлены в архиве Немецкого министерства иностранных дел. К ним приложен очень краткий немецкий перевод/резюме, в котором еще раз подчеркивается, что "генерал Попов, как говорилось и в других сообщениях, искреннейший друг современной национал-социалистической Германии".
Согласно сопроводительной записке меморандумы были переданы в МИД неким Эртом, скорее бывшим дипломатом Оскаром Эртом (1876 - 1943), чем его сыном Адольфом (1902 - 1975). В записке указано, что меморандумы представлены доверенным лицом Попова - А. Рубцовым, и Рубцов также желает быть принятым в МИДе.
По всей видимости, речь идет об Алексее Рубцове (1891 - ?), который в 1939 году переехал из Софии в Берлин, где торговал "древесиной и табаком".
Из переписки Краснова можно узнать, что практически одновременно с написанием меморандума генерал Попов был вызван в Праге в полицию и принужден подписать обязательство отказаться "от всякого вмешательства в казачьи дела". Какой-либо реакции сотрудников МИДа на меморандумы в архивном деле нет.
После войны генерал Попов как обладатель американского гражданства отплыл в США при первой возможности - уже в июне 1946 года.


Сергей Штерн об интервенции и Гражданской войне

Из книги Сергея Фёдоровича Штерна «В огне гражданской войны».

Поддержка и развитие революционного духа в России в период войны входили в планы германского генерального штаба, к той же цели направлены были и устремления английского посольства в Петрограде, руководившегося, однако, диаметрально противоположными целями: Людендорф стремился содействовать революционной вспышке, рассчитывая ослабить мощь России и отвлечь внимание ее от войны, Бьюкенен сочувственно относился к подготовлению русскими людьми революции, видя в ней один из способов устранить явления, мешавшие организации победы.
Германская политика в отношении к России — и в этом пункт ее схождения с политикой лондонского министерства иностранных дел — в период большевизма отличалась крайней двуличностью и неискренностью, постоянным желанием перестраховать свои риски. Апогеем этой циничной политики был период войны австро-германцев с большевиками в оккупированном ими юге России, при одновременном заигрывании германского посла гр. Мирбаха с Совнаркомом на севере России. В кабинете Ллойд-Джорджа точно также существовали одновременно тенденции морально и материально поддерживать русских патриотов, борющихся с большевиками и сепаратистами (группа Черчилля), а также не менее, если не более, активное стремление поддержать большевиков и сепаратистов (группа Керзона и Горна)...
[Читать далее]Французские части, совсем малочисленные, оставляли желать лучшего… в отношении боеспособности. Как впоследствии оказалось, эти французские солдаты должны были уже быть демобилизованы и отправлены из Румынии на родину, во Францию. Ссылаясь на неприбытие к сроку демобилизационных документов и на большее удобство отправки из Одессы, чем из Констанцы, их перевели в Одессу, обещая в кратчайший срок переотправить в Марсель. По прибытии в Одессу солдатам было объявлено, что им временно придется содействовать несению караульно-охранительной службы, причем не только солдаты, но и значительная часть французских офицеров совершенно не разбиралась ни в характере, ни в масштабе русских событий. Командный состав высадившихся в Одессе французских частей не был на высоте положения... Нижние чины высадившейся французской армии сейчас же после первого боевого столкновения с большевиками где-то под Тирасполем убедились в том, что речь идет не об очистке края от шаек обычных бандитов, а об операции против врага, имеющего кое-какую военную организацию, свою артиллерию, пулеметы и т. д. В этих условиях poilus очень скоро стали проявлять неудовольствие, стали жаловаться на то, что их не отправляют, вопреки демобилизации, на родину. Частичные полууспехи большевиков содействовали развитию деморализации их иноземных противников. Началось быстрое разложение французских отрядов. Внешне картина сильно напоминала пережитую во время Керенского: на улицах стали появляться пьяные французские солдаты, открыто пристававшие к прохожим, ухудшился внешний вид солдат, дисциплинарная их выдержка и т. д. Одновременно началась усиленная агитация большевистских агентов среди французских войск. В частности, большевиками была использована нераспорядительность властей, не позаботившихся об организации ресторанов, кафе и клубов для французских солдат, справедливо жаловавшихся на недоступные им цены в обычных одесских ресторанах, кафе и местах вечерних развлечений. Большевики открыли ряд «столовок» и «паштетных», в которых чины французской армии могли получать пишу и напитки по доступной цене и в которых велась пропаганда как против «вмешательства» иностранцев в «русские дела», так и против французского офицерства... Результатом этой все развивавшейся деморализации являлось укрепление большевистского фронта, оставление французами артиллерии и танков при очень уж поспешных отступлениях...
К сожалению, установились сразу ненормальные отношения между французским и греческим штабами. Трудно сейчас определить, кто виноват в этом, по-видимому, и та, и другая сторона несут свою долю ответственности. Надо полагать, что неудачный подбор французского штабного офицерства в Одессе — с одной стороны — и свойственное греческим офицерам чувство мегаломании — с другой — сыграли свою роль. После некоторых трений было решено, что руководительство операциями останется в руках французского штаба, на обязанности которого будет лежать и забота о снабжении и продовольствовании сражающихся. Греческие же войска, совместно с русскими, должны были поставлять живую силу. Греки внешне примирились с такого рода положением вещей и одной из первых их более или менее серьезных операций в Южной России была попытка очистить от большевиков Херсон и Николаев. Попытка закончилась неудачей. Французский штаб объяснял ее недостаточностью сил, а также отношением местного населения, часть (?) которого не только не помогала освободителям, но и стреляла по ним. Греки же горько сетовали на то, что не хватило вооружения и патронов, что французы не позаботились подвезти их, результатом чего явилась и неудача операции, и потери, понесенные греками.
Эта неудачная херсоно-николаевская операция и явилась началом конца. Ускорению этого конца способствовало и обострение отношений между русским добровольческим и французским командованием. Корни ненормальности этих взаимоотношений надо искать раньше всего в различии темпераментов и в разности подхода к вопросу о борьбе с большевиками. Русские круги еще на особой конференции в Яссах сформулировали свой взгляд на характер и размер помощи, ожидаемой от союзников. Союзники не сумели, однако, осуществлять намеченную в Яссах программу-минимум. Надежда же на возможность усиления темпа оказываемой помощи все время поддерживалась из союзных кругов. Когда в Одессу приехал из Бухареста ген. Бертелло, он влил немало оптимизма и бодрости в сердца представителей антибольшевистских кругов, обнадежив приближением перелома в диапазоне оказываемой материально-технической помощи. Русских военно-начальствующих лиц нервировало это постоянное откладывание присылки подкреплений, это несоответствие обещаний реализациям. А тут еще стало резко сказываться столкновение отдельных индивидуальностей: горячий и не всегда достаточно сдержанный командующий войсками ген. Гришин-Алмазов не умел ладить с полковником Фрейденбером, так легко поддававшимся нашептываниям всяких интриганов, особенно самостийнических. Чрезмерно мягкий и уступчивый ген. А. С. Банников, главноначальствующий Одессы, вызывал резкую критику французского штаба. Совместно с ген Гришиным-Алмазовым действовал г. Энно, оппозиционно настроенный к своему же, французском штабу. Вокруг полковника Фрейденбера стали, помимо украинских самостийников, группироваться и некоторые русские общественные деятели и представители политических объединений. Атмосфера была напряженная и сгущенная. Ее несколько разрядил приезд в Одессу ген. Франше д'Эсперэ. Этот генерал слыл за русофоба, он определенно мало сочувствовал вмешательству в войну с большевиками, взгляды его на русскую проблему не отличались широтой или глубиной, что он доказал хотя бы сухим и надменным приемом, оказанным делегированному к нему ясской конференцией полковнику И. М. Новикову…
Такова была обстановка: раздоры и разногласия в верхах, утомление и начало разложения армейских низов.
Прибыв в Одессу, ген. Франше д’Эсперэ сразу проявил резко раздраженное отношение к высшему местному добровольческому командованию. Делая ряд основательных и безосновательных критических замечаний по адресу генералов Санникова и Гришина-Алмазова, Франше д’Эсперэ очень, между прочим, возмущался телеграммой, перехваченной его агентами, отправленной конспиративной добровольческой разведкой, известной под наименованием «азбука», в Екатеринодар с определенными и резкими обвинениями по адресу полковника Фрейденбера, в отношении которого формулировались подозрения в причастности к немецкой агентуре и каких-то сношениях с большевиками. Тот факт, что отправленная телеграмма исходила от «Азбуки», в которой принимали участие некоторые влиятельные представители антуража ген. Деникина, а также то, что злополучная телеграмма эта была адресована в Екатеринодар, куда «Азбука» сообщала свои резкие обвинения по адресу начальника французского штаба в Одессе, по-видимому, переполнила чашу терпения ген. Франше д’Эсперэ. План, подготовлявшийся в тиши кабинета полковника Фрейденбера, получил несколько неожиданное и резкое осуществление. В грубой и немотивированной форме ген. Франше д’Эсперэ предложил ген. Санникову и Гришину-Алмазову оставить занимаемые ими посты и в 24-часовой срок покинуть пределы Одессы. Тон этого распоряжения, сопровождающая его обстановка и условия производили особенно тяжелое впечатление. Непосредственно вслед за произведенным «переворотом» ген. Франше приказал приступить к формированию новой, особой южнорусской армии, не связанной в командном отношении с Добровольческой. Новой армии обещалась поддержка снабжением и инструкторами. Во главе этой армии был поставлен ген. Шварц, известный как специалист по обороне и защите осаждаемых районов. Помощником ген. Шварца по гражданской части был назначен волынский помещик Андро, выдвинутый правыми хлеборобскими кругами и поддержанный закулисно советом государственного объединения. Назначение г. Андро вызвало резкую оппозицию левых кругов, но французы почему-то особенно настаивали на сохранении за ним поста (может быть, тут сыграло некоторую роль отдаленно французское происхождение г. Андро, ставшего именовать себя Андро-де-Ланжероном). Вообще, французский штаб в период подготовки и осуществления намеченного им балканского типа «переворота» проявил изрядную непоследовательность и игнорирование местных условий. Излюбленным кандидатом французского штаба, помимо г. Андро, явился петроградский адвокат г. Маргулиес, импонировавший как своим знанием французского языка, так и своими заявлениями о том, что он принадлежит к составу могущественной русской радикальной партии, родственной французским радикалам, партии Клемансо. Кокетливый радикализм г. Маргулиеса не помешал ему орудовать за кулисами определенно правого совета государственного объединения, подготовляя себе занятие «министерского» поста. Когда пост этот после французско-хлеборобческого переворота был г. Маргулиесу предложен, он его принял, но не занял, предпочитая, под напором общественного мнения, выехать поспешно заграницу. При ген. Шварце стало формироваться под именем «Совета обороны» совещание военно-начальствующих лиц, управляющих ведомствами и отраслями управления, в состав какового стали привлекаться разнокалиберные деятели. Разнокалиберным получился и чисто военный штаб нового состава, в который входили и некоторые представители прогрессивного офицерства, и реакционеры, и вчерашние гетманские генералы, поддерживавшие и сегодня «хлеборобческих» помещиков. В итоге, стремясь создать организацию более национально-демократического типа, чем существовавшая при добровольцах, создали нечто смешанное, в котором, однако, очень давали себя знать черные и желто-блакитные цвета. За кулисами управления ген. Шварца проявлялось сильное тяготение к реакции, что и подало повод к остроте о „Schwarzw Banden".
Но главное заключалось, все же, не во всех этих аксессуарах и деталях, а в основной ошибке: нельзя было в разгар борьбы, при необходимости начать рытье окопов и проведение проволочных заграждений вокруг самой Одессы и в ее ближайших предместьях — браться за ломку всего, как-никак, налаженного военно-административного механизма, не говоря уже о недопустимости формы, в которой ломка эта была проделана. Вслед за вступлением ген. Шварца в исполнение своих обязанностей, ген. Франше д’Эсперэ в особом обращении к населению заявил, что Одесса будет защищаться при непосредственном участии союзных военно-морских сил, что продовольствование населения в количестве до 1 миллиона ртов обеспечено, что в ближайшие же дни начнут приходить транспорты с хлебом и другими продуктами продовольствия. Не успели, однако, исчезнуть со стен домов экземпляры воззвания ген. Франше д’Эсперэ… как разнеслась неожиданная, словно удар грома при безоблачном небе, весть о приказе эвакуировать Одессу. Мотивировалась эта эвакуация невозможностью подвоза в достаточном количестве продовольствия, хотя ничего еще не было сделано для частичной хотя бы разгрузки города, хотя в союзных складах соседних Константинополя, Салоник и Румынии было не мало всевозможных продуктов питания и снабжения, хотя в соседних ближневосточных портах было не так уж мало транспортов и судов, пригодных для постепенной доставки в Одессу и Крым всего необходимого для обороны от большевиков и последующего наступления против них. Дальнейшее показало, что и сил регулярных большевики на Одессу в те дни еще не направляли, после поспешного ухода союзников, в город вступили банды Григорьева, а только несколько дней спустя появились и части регулярной советской армии. «Григорьевцы», не видя никакого сопротивления, имея возможность лицезреть убегающего врага, неожиданно для себя легко и свободно заняли без боя богатую Одессу. Сам «батько» Григорьев потом хвастливо именовал себя «победителем французов, победителей Германии».
Таким образом, никаких реальных оснований для столь поспешной эвакуации не было, враг еще был далеко, немедленной опасности городу еще не угрожало, подвоз подкреплений — греческих, — а также продовольствие и вооружение можно было еще успеть наладить. В чем же причина приказа об эвакуации, столь резко дисгармонировавшего торжественными заявлениями авторитетного представителя высшего французского командования, ген. Франше д’Эсперэ, о защите Одессы и продовольствовании ее населения? …основной причиной одесской трагедии явилась необоснованность, непродуманность и несогласованность всего плана союзной помощи русским национальным силам. В парижском верховном совете не было единомыслия в области вопроса о борьбе с большевиками. Не только не было согласованности действий, но замечался и разнобой между высшими представителями морского и военного союзного командования и, даже, между отдельными генералами. Франше д’Эсперэ мог отдавать одно распоряжение и намечать один план, а высшее морское командование в то же время считалось с соображениями совершенно другого порядка, не ознакомившись, к тому же, с проектами сухопутного командования. Противоречивые директивы получались из Парижа, Салоник, Константинополя и Бухареста. Это отсутствие согласованности и единства действий шло параллельно шатаниям мысли и планов в правительственных верхах... Вся эта неразбериха, весь этот клубок разноречивых влияний и несогласованных действий не мог не дать печальных результатов.
Сами собою напрашиваются сравнения и параллели между австро-германской оккупацией Юга и пребыванием там союзных войск. Характерно, что немцы любили подчеркивать, что они — оккупанты, тогда как французы постоянно заявляли, что они приехали лишь, чтобы помочь русским патриотам, не хотят вмешиваться во внутренние русские дела иначе, как по просьбе русских представителей, да и то делалось это неохотно и, впрочем, далеко не всегда умело. Например, пресловутый одесский «переворот» был совершен не только не по просьбе, но и без ведома ответственных политических организаций...
…представители английского и французского правительств, не только бывали обыкновенно лишены компетентности и опыта в русских делах, но в большинстве случаев были лишены и определенных инструкций и указаний, все находилось в зависимости от политики момента, шатающейся, колеблющейся неопределенной в результате всего этого, союзные представители меняли линию своего поведения, тратили много усилий на первоначальную ориентировку, дебютировали часто с ошибочного шага... Далее, союзники — особенно, французы — не учли того обстоятельства, что участие их в российской гражданской войн, где столько зависит от психологических факторов, требует и особых приемов борьбы, в частности — импонирования своей силой, внушения большевикам страха. Немцы все это приняли во внимание, они, по свойственной им часто нетактичности, перегибали даже часто палку, слишком уж парадируя своей военной силой. …это оказывало свое действие, вселяло страх и преклонение перед силой. Французские же генералы не пытались даже демонстрировать имевшуюся в их распоряжении военно-морскую силу, французского солдата и матроса уличная толпа не боялась, не уступала им дороги, но весело им улыбалась, часто запанибрата похлопывая по плечу веселого носителя милой морской шапочки с помпонами. Германские войска на Украине почти до конца своего пребывания сохраняли дисциплину и внешнее благообразие, только перед уходом, уже после германской революции, и они «осовдепились» во всех смыслах. Французские солдаты, очень скоро по прибытии на русскую почву, стали проявлять признаки разложения, стали появляться публично в пьяном виде, небрежно и грязно одетыми и т. д.
Когда в одесский порт прибыли после 4 лет отсутствия первые французские военные суда, когда по вечерам светились в недавно мертвенно-темном порту огоньки союзной эскадры, население радостно и шумно приветствовало союзников, как освободителей. Иной была встреча первых австро-германских отрядов. Как сейчас, помню появление в Одессе первого немецкого военного автомобиля, остановившегося у здания, занимавшегося Румчеродом (революционным комитетом румынского фронта, черноморского флота и одесского округа). Хотя это и был предвестник освобождения от большевиков, еще занимавших город, встреча была сдержанная, холодная. Правда, раздались из толпы и крики «ура», но сейчас же умолкли, ибо кричавшие скоро поняли неуместность столь шумного приветствия вчерашних врагов, пришедших сегодня в своих видах освобождать от ими же в других местах покровительствуемых большевиков. Гласные одесской думы, собравшись тайно от большевиков, имели возможность наблюдать из окон прибытие немецкого автомобиля с белым флагом, направлявшегося к помещению Румчерода. Дошло до нашего слуха и неприятно шокировало «ура», раздавшееся из уличной толпы, наблюдали мы и то, как большевики-матросы, с пулеметными лентами через плечо, стали разгонять эту толпу. А наутро, после напряженной ночи ожидания событий, после грабительских перестрелок и «исчезновений» большевистских главарей, стали вступать в город немецкие обозы с первыми эшелонами. К полудню город уже был занят немецкими патрулями, большевики исчезли, на приморском бульваре почему-то расставлялись пушки, в здании, где вчера еще был неистовый Румчерод, сегодня уже помещался немецкий генерал. Запуганный обыватель вздохнул свободнее, но, все же можно утверждать, что «народ безмолвствовал». Безмолвие это было красноречиво, оно таило в себе многие невысказанные чувства и настроения. Как далеко разнилась эта картина от той, которую пришлось наблюдать несколько месяцев спустя, при прибытии союзников, когда экспансивная радость южан выливалась наружу, когда чувствовалось в воздухе нечто весеннее, бодрящее, вызывающее слезы волнения на глаза...
Но скоро облетели цветы, догорели огни и этой радостной мечты, оказавшейся иллюзией. Каких-нибудь 4 месяца пробыли на юге союзники и, вдруг, эта неожиданная эвакуация. Кроме союзных и, отчасти, русских войск, эвакуировалось сравнительно немного народа (несколько сот человек. На большом французском пароходе "Caucase" собрались эвакуировавшиеся военные чины — преимущественно штабные, — представители администрации, общественные и политические деятели... К всеобщему удивлению, ген. Шварц счел возможным собирать на удалявшемся от Одессы пароходе заседания возглавлявшегося им совета обороны Одессы. Этот совет обороны часто собирался — порою даже в ночные часы, — что-то обсуждал, выносил какие-то постановления, не относящиеся, правда, к обороне оставленного города, а к вопросам, по большей части, материального свойства, относящимся к эвакуированным. Этого же типа деятельность «совета обороны Одессы» продолжалась некоторое время и по прибытии «оборонителей» на о. Халки, причем до конца продолжалась выдача суточных членам «совета обороны». Тут же, на «Кавказе» начал производиться размен украинских карбованцев на австрийские кроны, которые удалось вывезти из одесской конторы государственного банка. Размен этот производился так, что нареканиям не было конца, жаловались на неравномерность и «протекционность» выдач, на «сбывание» рваных кредитных билетов непривилегированным и т. д. Вообще, на «Кавказе» нареканиям, обвинениям и недоразумениям не было конца. Казалось бы, всех этих людей, скученных на пароходе в самых неудобных условиях, переживающих большую национальную и личную передрягу, должно было бы объединять единое чувство солидарности и содружества, но не тут-то было. Всюду витал дух озлобленности, вражды, ненависти. И это — на пароходе, увозившем взрослых людей, объединенных общим признаком: нежеланием склониться перед большевиками!..
На пароходе раньше всего обозначилась своя «аристократия» и «демократия». Молодые генеральские адъютанты и сопровождавшие их певички имели отдельные каюты, а заслуженные и немолодые деятели, по скромности не предъявлявшие претензий, ютились на трюмных нарах. Состав эвакуируемых скоро разбился на группы и партии, остро между собою враждующие. Задавали «тон» чины шварцевской армии, скромно держали себя добровольцы, шумливо проявляли себя хлеборобско-украинские группы с Андро во главе, затравленными глядели политические деятели. Случилось так, что в том же трюме, на соседних нарах оказались чины старого охранного отделения, гетманской и добровольческой контрразведки — и ряд социалистов революционеров, убегавших от большевиков, но, невзирая на это, подвергавшихся грубой травле обнаглевших охранников. Молодой одесский мировой судья с.-р. С-к нервно заявлял, что он не может больше выносить «шуточек» по своему и своих сотоварищей адресу и предпочитает броситься в воду, чем продолжать подобную пытку. Багаж и саквояжи нескольких банкиров и купцов служили предметом открытого вожделения, кое-чего потом и не досчитались. Кому-то все время угрожали «спустить в воду», кто-то хватался за револьвер, и т. д. Среди пассажиров было и несколько евреев, и этого было достаточно, чтобы нависал призрак погрома. Все это создавало атмосферу нервную, грозовую и нездоровую.
По прибытии к Константинополю стало известно, что французское командование настаивает на отправке военнообязанных в Новороссийск, на фронт. Началась паника, иные буквально прятались под нары, другие старались не попадаться на глаза. Многие неожиданно возгорелись симпатией к адм. Колчаку и стали настаивать на отправке на сибирский — более далекий — фронт, куда ехать надо было — до Владивостока — чуть ли не 2 месяца, а до Новороссийска было рукой подать. Другие — преимущественно «хлеборобы» с Андро во главе — воспылали славянофильскими чувствами и стали устремляться в славянофильские страны, якобы для организации там антибольшевистских отрядов. Одни только добровольческие офицеры сразу стали «грузиться» на пароход, отправляющийся в Новороссийск. Но количество этих верных своему воинскому долгу людей оказалось недостаточным, французы настаивали на доведении хотя бы до нормы в 500-600 человек. Решившие ехать во Владивосток или в туманные «славянские земли» не поддавались ни уговариваниям, ни приказам выделить из своего состава группу соглашающихся отправиться в Новороссийск. Дошло до того, что в поздний ночной час в один из трюмов явился некий генерал и громогласно заявил, что французы, в виду недостижения назначенной ими минимальной нормы отправки в Новороссийск, с согласия ген. Шварца, решили пополнить ряды отправляющихся гражданскими лицами. Началась суета и крики... Двенадцать дней длился этот кошмар, пока, наконец, «Кавказ» с его 107 генералами, несколькими десятками полковников, со своим «советом обороны», комендантами трюмов, суточными, разменами, раздачами пособий, протекциями, интригами, нелепейшей борьбой партий и т. д., не высадил беженцев-эмигрантов на о. Халки.
Несколько месяцев после эпопеи «Кавказа» П. М. Рутенберг печатно (на столбцах «Общего Дела») предъявил ряд конкретных обвинений по адресу г. Андро, которому инкриминировалась бесконтрольная трата казенных денег, несдача отчетности и т. д. Г. Андро в ответ на эти обвинения печатно же заявил, что докажет их клеветнический характер... в русском суде, по возвращении в Россию, так как, де, неудобно российским подданным ликвидировать на чужбине, перед иностранцами, возникшую между ними тяжбу. Самую же отчетность по израсходованию находившихся у него казенных сумм г. Андро обещал сдать на хранение одному из российских дипломатических представителей для дальнейшей передачи контрольному органу будущей законной общероссийской власти.
Судьбе, однако, было угодно, чтобы меньше года спустя часть — правда, очень незначительная — злополучных пассажиров «Кавказа» вторично проделала эвакуационный крестный путь от той же Одессы до того же Константинополя. Добровольческая армия в конце 1919 г. повсюду отступала, уступая место большевикам. В январе 1920 г. дошла очередь и до Одессы. В Одессе на этот раз французов не было, но стояли в порту английские суда, а в городе находилась английская военная миссия. Английские офицеры, не удерживавшиеся от публичного, на банкете, иронизирования по адресу французов, так поспешно эвакуировавших год назад Одессу, заявляли, что в случае нужды они возьмут руководство эвакуацией на себя и докажут, что вывезут всех желающих. В Одессе было около 50 тысяч офицеров, были уже сформированные части, но командующий войсками ген. Шиллинг оказался никуда не годным организатором и абсолютно не умел организовать защиты города. Замерзание реки Буг в разгар зимы «не было предвидено», большевики, перейдя Буг и заняв Вознесенск, имели свободным и незащищенным путь на Одессу. Одесса была погружена в маразм, бестолковщину и всеобщую растерянность. Воскресли щедринские нравы и помпадурские приемы: в день взятия большевиками Вознесенска чины штаба округа во главе с ген. Шиллингом изволили посетить концерт цыганской певицы Степовой, ради какого концерта неожиданно, после большего антракта, дали электрическую энергию в тот квартал, в котором помещался концертный зал, удостоенный генеральского посещения; буквально за 2-3 дня до оставления ген. Шиллингом Одессы появившаяся в «Одесском Листке» хроникерская заметка о закрытии градоначальником какого-то клуба вызвала появление в редакции офицеров-текинцев, арестовавших и увезших с собою 2 сотрудников, «обвинявшихся» в «допущении» заметки... неприятной даме сердца некоего влиятельного генерала. Немудрено, что в подобной обстановке оборона Одессы вперед не подвигалась, но зато все ближе надвигался призрак эвакуации. Видя все это и предчувствуя неизбежное, английская военная миссия объявила о том, что ею берется на себя эвакуация желающих выехать лиц гражданского населения непризывного возраста. Военнообязанных и лиц призывного возраста англичане отказались категорически вывозить, все еще надеясь добиться организации обороны города, используя наличный громадный резервуар живой силы. Английские офицеры поддерживали связь со штабом обороны, английские инструкторы были прикомандированы к формировавшимся различным организациям и отрядам, английские пулеметчики обучали слушателей пулеметных курсов, отряд английской морской пехоты, во главе с оркестром музыки, прошел по центральным улицам города. Одновременно английская миссия стала заниматься организацией эвакуации, устанавливались очереди сообразно возрасту, полу, служебному положению, степени политической скомпрометированности перед большевиками. Очереди выезда и места на пароходе обозначались отдельными литерами, проставлявшимися при выдаче визы. Первые пароходы под английским флагом вывезли уже обладателей с литерами А и В.
Но события на фронте шли своим чередом. Отдельные небольшие большевистские отряды приближались к Одессе и теснили части, защищавшие подступы к городу. Судовая артиллерия с английских броненосцев приняла участие в обстреле деревень, в которых большевики начали уже свои неистовства. Перекидным огнем береговых батарей и английской морской артиллерии большевиков держали на некотором, все уменьшавшемся расстоянии от предместий Одессы. В городе началось форменное столпотворение вавилонское. Начальствующие лица потеряли голову и без толку метались по городу, общественные организации увидели невозможность в таких условиях продолжать работу по организации обороны. Участились грабежи, налеты, убийства, расстрелы, казни. Ген Шиллинг, сдав власть штабу обороны, предпочел съехать на пароход, стоявший под парами в порту. Неожиданно на дверях английской миссии появилось объявление о том, что англичане отказываются от дальнейших забот об эвакуации ввиду того, что предназначенные ими для эвакуации гражданского населения пароходы оказались захваченными русскими военными. И, действительно, ряд пароходов оказался занятым воинскими чинами...
Легко можно себе представить, что творилось среди обладателей английской визы и «литеры». Помещение английской миссии заколочено, пароходы, на которых англичане обещали эвакуировать — захвачены. Тысячи людей стали «на всякий случай» спускаться в порт, свозя или снося туда же свой багаж, заключавший в себе наиболее ценное и легко за границей реализуемое имущество...
Между тем, в городе и на его окраинах вспыхнуло большевистское восстание. Восстание это не было предвидено ни русской, ни английской контрразведкой. Без сопротивления, легко несколько сот местных большевистских хулиганов до полудня 4 февраля 1921 г. сумели захватить в свои руки весь город. Пулеметы оказались расставленными на крышах многих домов центра города, в том числе и на крыше дома, в котором помещалась английская миссия. Чины миссии выбрались в порт, усиленно отстреливаясь от наступавших на них большевиков. Охрана порта была в руках юнкеров Сергиевского артиллерийского училища и воспитанников старших классов кадетского корпуса. В приморских улицах города шла перестрелка... Скоро и на территории порта началась беспорядочная стрельба, естественно, затруднявшая посадку на пароходы последних эвакуируемых. Большевики начали обстрел портовой территории, снаряды стали ложиться у самых судов, переполненных людьми, имели место случаи перелетов шрапнелей, шлепавшихся в воду у самого борта. Команда пароходов, по большей части иностранная или составленная из русских офицеров, начала нервничать, стали разводить пары и перегруженные людьми пароходы выходить за брекватор, на большой рейд, за пределы большевистской досягаемости. Но этим еще не заканчивались мытарства эвакуировавшихся. На одних из пароходов оказались не в порядке машины, на других — была нехватка угля или воды...
Прибыв, наконец, в Константинополь, одесские беженцы застали в русских кругах подавленное настроение. Положение на фронте все ухудшалось, усилились и стали выливаться наружу нелады между отдельными представителями высшего военного командования. В Константинополь начали прибывать первые беженцы из Новороссийска. Из Крыма, где воцарился одесский Шиллинг, доходили сведения о начинающемся и там развале. В Константинополь прибыл опальный ген. Врангель и его начальник штаба ген. Шатилов. В это время еще не получило огласки и не ходило в копии по рукам письмо ген. Врангеля ген. Деникину с резкой критикой и обличениями последнего... Приближенные Врангеля в Константинополе усиленно «будировали» против Деникина, обвиняя его в семи смертных грехах, причем в обвинениях этих было очень много и чисто личного. Как все это похоже и почти буквально совпадает с раздавшимся полгода спустя в том же Константинополе «Требую суда общества и гласности», филиппикой по адресу ген. Врангеля, героя обороны Крыма в 1919 г., перебежавшего в конце 1921 г. к большевикам — ген. Слащева.





Сергей Штерн о земельном вопросе

Из книги Сергея Фёдоровича Штерна «В огне гражданской войны».

…революция не поставила достаточно быстро и, главное, достаточно практически-реально вопроса о радикальном разрешении земельного вопроса. Все дело сводилось к общим принципам и лозунгам, к длительным подготовительным разработкам в бесчисленных комиссиях и комитетах. Крестьянство явно не хотело журавля в небе, предпочитая синицу в руках, оно скоро устало от платонических обещаний и разговоров, демагогических посул и митинговых разрешений вопроса. Нужно было дать нечто реальное, трезвое, осязательное, ибо голым обещаниям деревня давно уже перестала верить, пережив длинный ряд разочарований и даже обманов.
Но вместо этого Временное Правительство медлило, затягивало решения, заменяя их словами и воззваниями.
Тем временем созыв Учр. Собрания все отсрочивался и оттягивался, деревня перестала верить в реальность «хозяина земли русской», устала его ждать, стала более охотно прислушиваться к голосам, призывавшим к немедленным действиям, к самостоятельному разрешению вопроса. Вр. Правительство не учло этого перелома в настроениях деревни, не поняло, что ссылка на Учр. Собрание постепенно превращается в бюрократическую отписку. Вр. Правительство имело перед собою ясно очерченную дилемму: либо тянуть с земельной реформой и ждать улиты — Учр. Собрания, либо немедленно разрешить вопрос, опереться на крестьянство, за которым, к тому же, ведь, было обеспечено большинство в Учр. Собрании. Требовалась только известная смелость в разрешении вопроса в данном смысле, смелость, которой ведь хватило у правительства Керенского в вопросе о немедленном провозглашении демократической российской республики, независимости Польши, автономии Украины и самоуправления Финляндии, не дожидаясь Учр. Собрания. Стремление Вр. Правительства ничего коренного не предпринимать в земельной области до и без Учр. Собрания объясняется стремлением строгой охраны принципа законности и боязнью еще больше усилить произвол...
[Читать далее]Если бы так или иначе Вр. Правительство разрешило бы немедленно земельный вопрос, распространению анархии в стране был бы положен решительный предел, демагогической агитации подрезаны крылья, одновременно было бы также сломлено недоверие крестьян, в глазах которых выдача им нотариальных актов и уничтожение помещичьих купчих крепостей была бы, естественно, гораздо более действительна, чем обещания, речи, воззвания, главноуговаривания и ссылки на Учр. Собрание, которое начинало уже уподобляться барину, который, вот, приедет и «все рассудит».
Надо еще принять во внимание, что уже во время Вр. Правительства насильственные захваты имений, разгромы усадеб, «иллюминации» и поджоги экономий начинали выявлять свои грозные последствия: недосев, уничтожение живого и мертвого инвентаря, гибель сельскохозяйственной промышленности. Над страной начинал реять призрак голода, экономическое и финансовое положение государства уже и без того было подорвано войной. Ясно, что во имя государственной необходимости надлежало пойти на радикальную меру — немедленно, до и без Учр. Собрания, разрешить вопрос о земле. Неисчислимы были бы политические и экономические последствия этой меры, будь она своевременно принята.
Только два с лишним года спустя, в Крыму, южнорусское правительство решилось на закрепление земли за крестьянами в порядке не законодательном, а, так сказать, верховного управления. Но мера эта была принята слишком поздно, когда находящаяся под национально-государственной властью территория немногим превосходила размер одной только Таврической губ., когда лозунги революционного Вр. Правительства были заменены деланием «левой политики правыми руками», когда исполнители земельной реформы были, как назло, подобраны почти исключительно из старорежимного чиновничества столыпинской школы с гг. Кривошеиным, Глинкой и т. д. во главе, когда недоверие крестьян и противо-агитация большевиков питалась не только специфическим подбором проводников земельной реформы, но влиянием на правительство помещичьих кругов, представители которых категорически отказывались отдать добровольно правительственной власти находящиеся у них на руках купчие крепости, все еще надеясь, что кто-то — германские юнкеры! — вернет им их имения. Но, так или иначе, пусть с запозданием и ошибками, пусть не вполне искренно и последовательно, но архиумеренное правительство ген. Врангеля, как-никак, решилось на немедленное решение вопроса о земле...
Вр. Правительство было вполне искренно, когда оно откладывало до Учр. Собрания разрешение ряда основных и органических вопросов, в том числе и земельного. Но эта постоянная ссылка Вр. Правительства на грядущее Учр. Собрание, к сожалению, сохранилась и после падения Вр. Правительства, и после разгона Учр. Собрания. Так, в период Колчака и Деникина «кормили завтраками» крестьян, стремившихся легально и без опаски владеть фактически находящейся в их пользовании и распоряжении землей. Так министр иностранных дел омского и екатеринодарского правительств С. Д. Сазонов любил ссылаться на Учр. Собрание при всякого рода переговорах с окраинными государственными новообразованиями. Можно, не рискуя впасть в ошибку, утверждать, что лично А. В. Колчак и лично А. И. Деникин были вполне искренни, аргументируя, так сказать, от Учр. Собрания, им можно только поставить в вину несколько формальное отношение к идее народного суверенитета, а также допущение неискреннего использования популярного лозунга окружавшими их явными и прикрытыми реакционерами. Ген. Деникин, лично рыцарски преданный идее государственности, склонен был бы во имя государственной пользы пожертвовать помещичьими интересами, но большинство созданной ген. Деникиным земельной комиссии на радикальное разрешение вопроса отнюдь идти не хотело, меньшинство членов комиссии было аморфно-бессильно и дальше формулирования своего особого мнения не пошло. Ген. Деникин не счел возможным идти против большинства своих сотрудников и утвердил выработанный ими проект.
При Столыпине ради интересов 130 тысяч помещиков всячески тормозили проведение назревших политических и экономических реформ. При Ленине ради интересов 130 тысяч коммунистов держат свыше 4,5 лет страну в тисках крови и голода, насилия и разрушения. Но 130 тысяч помещиков не склонны ради преодоления засилия 130 тыс. коммунистов поступиться своими классовыми, узко-эгоистическими интересами ради блага 130 миллионов населения России. Слепые и глухие к голосам жизни представители 130 тыс. помещиков в одних случаях, пользуясь своим влиянием, не допускали даже постановки на очередь осуществления широкой земельной реформы, в других — как это, напр., было при ген. Врангеле, — выделяли из своей среды группу прямолинейных оппозиционеров, заявлявших, что предпочитают временно большевиков, которые, ориентируясь на Германию, ведут, в конечном счете, к восстановлению монархии, а реставрированный самодержавный монарх восстановит-де и крупное землевладение, и вообще все привилегии поместного дворянства. Среди вакханалии большевистской демагогии, при недвусмысленном опасении населения упоминания слов «старый режим», при явном несочувствии Запада каким бы то ни было реставрационным планам, считали возможным, невзирая ни на что, вести монархическую проповедь, как это, напр., делал В. В. Шульгин в своих газетах в Одессе и Екатеринодаре в 1919 г. Ген. Деникин неоднократно и в выражениях, не оставляющих места для подозрения в неискренности, заявлял, что вопрос о форме правления будет разрешен Учр. Собранием по окончании гражданской войны, а, в то же время, член особого совещания при ген. Деникине В. В. Шульгин, считал нужным и допустимым вести печатно-монархическую пропаганду, давая тем самым большевиствующим элементам новый повод для агитации, а иностранцам — новые данные для недоверия к антибольшевистской власти. Не ведая, что они творят, этого рода правые фактически являлись невольными пособниками большевиков, близоруко и нелепо подготовляя для них почву своими действиями в области общей политики, земельной проблемы национального вопроса и т. д.
Особенно ярко и особенно, в то же время, пагубно эта недальнозоркая политика проявилась в отношении к крестьянству. И во время, и после Вр. Правительства было азбучно ясно, что без опоры крестьянства никакая власть существовать не сможет, никакого порядка хоть сколько-нибудь прочного установить не удастся, никакое экономическое возрождение не будет возможно. Невзирая на это, минуя печальный опыт Вр. Правительства, погибшего в значительной степени от неумения опереться на широкие крестьянские массы, и правительство адм. Колчака, и правительство ген. Деникина не сумело завязать нормальных отношений с крестьянством. Между тем, успешное завершение вооруженной борьбы с большевиками не только настоятельно требовало установления порядка в местностях, освобожденных от большевиков, не только имело одной из основных предпосылок восстановление нормальных экономических взаимоотношений города и деревни и, в частности, нормальное снабжение городов и армии хлебом, но и самый ход мобилизации населения и пополнения новомобилизованных антибольшевистских армий тормозился прохладным, а порою и враждебным настроением населения деревни, этого главного людского резервуара для русской армии всех эпох. Движение зеленых, махновщина, атаманщина, различного рода антибольшевистские крестьянские отряды возникли именно на почве недоверия деревни к дворянско-поместному характеру омского, ростовского и севастопольского правительств.
Можно привести тысячи примеров того, как максимализм большинства нашего поместного дворянства постепенно губил дело антибольшевистской борьбы, ничего, между прочим, не давая и доморощенным Митрофанушкам, нарядившимся в костюм ибсеновского Брандта с его девизом «все или ничего». Помнится, между прочим, как в конце 1919 г. все приказы о мобилизации в одесском районе, издававшиеся агентами власти ген. Деникина, не давали почти никаких результатов: сказывался громадный недобор, процент явки на призывные пункты был очень слаб, население всячески уклонялось от несения воинской повинности, не доверяя власти и не веря в ее способность охранить край от большевистского нашествия. Можно, конечно, всячески критиковать подобного рода линию поведения населения призывного возраста, фактически ослаблявшую военное противодействие ненавистным большевикам, но нельзя, в то же время, и не считаться и с настроениями этой зрелой части населения, способной носить оружие. Если бы в деревнях не царило раздражение против грубости и скалозубовских приемов при реквизициях продовольствия и лошадей, при постоях и этапах, то мобилизационные комиссии встречали бы иное к себе отношение...
Дворянско-помещичья идеология фатально сказывалась во всех без исключения попытках вооруженного преодоления большевиков. Одной из трагедий армий Деникина и Врангеля являлось рекрутирование офицерских кадров из слоев реакционно-настроенного дворянства. Прогрессивных элементов было очень мало в этих армиях, в особенности в их командных составах. В итоге — старорежимные навыки, органическое неумение освоиться с демократическим духом эпохи, самодурство, произвол, насилия. Отвратительная постановка интендантской части вызывала часто самовольные реквизиции хлеба и скота, угон лошадей, что, естественно, сильно раздражало население, которое порою предпочитало поджечь хлеб или угнать в лес лошадей, чем отдавать их «армейским» без оплаты и при грубых окриках. Необходимо было с особой деликатностью проявлять твердую власть, ибо население успело уже отвыкнуть повиноваться распоряжениям власти, в то же время особенно чутко реагируя на малейшую несправедливость, произвол или насилие. Всего этого не учитывали при реквизициях и расквартированиях, зачастую многие офицеры срывали злобу, давали волю чувству мести и раздражения. Деревня не только отталкивалась в сторону от армии ген. Деникина бесконечными реквизициями без соответствующей оплаты, крестьянство не только раздражалось повадками агентов власти, но южнорусское крестьянство стало снова воочию видеть делавшийся все более реальным призрак попытки восстановления прав и привилегий владельцев крупных поместий. Дело не сводилось только к бесконечным и бесполезным обсуждениям земельного вопроса и к откладыванию его разрешения «на завтра» — до Учр. Собрания, но в составе армии ген. Деникина состояло немало офицеров, оказавшихся владельцами или родственниками владельцев захваченных крестьянами имений. При занятии какого-либо уезда панику на крестьян наводил один уже факт появления в их местах их прежнего помещика, а тут еще, сплошь да рядом, офицер-помещик считал возможным и допустимым насильственно вернуть свое имение, прибегая при этом к экзекуциям, к обстрелам и т. д. Все это зажигало вновь костер социальной ненависти, придавая и самой Добровольческой армии в глазах крестьянства классовый, дворянско-помещичий характер. Прежние корниловские традиции, прежняя алексеевская школа государственности, деникинские призывы к законности и порядку стали заменяться классовой ненавистью и безудержным чувством мести. Часть офицерства… горела жаждой мести, упорным и слепым стремлением отплатить за понесенные убытки и пережитые ужасы жакерий. Идейная, патриотически-государственная часть офицерства Добрармии была бессильна парализовать политику классовых вожделений более влиятельной группы офицерства, не находившей, к тому же, противодействия и со стороны реакционной части генералитета, столь тесным кольцом облепившего ген. Деникина, лично преисполненного наилучшими намерениями, но недостаточно решительного, не умевшего выбирать себе сотрудников и твердо установить определенную линию поведения. Членом особого совещания по ведомству земледелия был одно время г. Колокольцев, определенно проникнутый помещичьей идеологией в своих аграрных построениях. Проект земельной реформы, вырабатывавшийся долгое время под руководством г. Колокольцева, был настолько проникнут определенным духом, что ген. Деникин решил сместить его вдохновителя. Этот правильный шаг не имел, однако, надлежащих последствий, так как и преемник г. Колокольцева — проф. Билимович особой широтой взглядов в земельном вопросе не отличался и демократической репутации отнюдь не имел. Под флагом внешней объективности и нейтральности г. Билимович проносил некоторую осторожность и неполную искренность в разрешении основного пункта земельного вопроса — о судьбе помещичьего землевладения.
Ген. Врангель внешне отошел от дворянско-помещичьей идеологии, внешне подошел к реализации основных нужд крестьянства, но, к сожалению, и тут сказалось влияние антуража, очень скоро сведшего основы демократической политики в отношении к деревне к внешней оболочке, тактическому приему, дававшим слишком часто основания для заподазривания в неискренности... На первых, в особенности, шагах своей деятельности в Крыму он, учитывая уроки вчерашнего дня, осуществил кое-что в духе справедливых пожеланий крестьянства — прекратились грабежи воинских отрядов по деревням, стали оплачиваться реквизируемые продукты... Но в земельном законе ген. Врангеля имелись свои дефекты, некоторые из которых — как напр., оставление за монастырями их значительных в Таврической и Херсонской губ. имений, обычно сдававшихся в аренду — давали повод для агитации и сеяния недоверия. А тут еще подоспели медленность в практическом осуществлении реформы, тенденциозный подбор чиновников ведомства земледелия, гонение на прогрессивную деревенскую интеллигенцию и кооперацию. Стала все явственнее вырисовываться «ставка на серячка», спекуляция на деревенскую темноту и невежество.
Однако, южнорусский крестьянин, обжегшись на молоке, давно уже стал дуть и на воду, проявляя законный скептицизм ко всем тем, кто брался за разрешение земельного вопроса. Не приходится, поэтому, удивляться тому, что скептицизм этот, находя почву для своего развития, стал постепенно претворяться в недоверие.
Южнорусская антибольшевистская власть имела, между тем, наглядное и красноречивое доказательство того, какого не следует держаться курса в отношении к деревне, в отошедшей уже в область истории, но фактически столь еще неотдаленной эпохе гетманства и австро-германской оккупации Украины. Эта эпоха особенно богата проявлениями классового эгоизма, шкурничества и недальновидности. Официально гетмана Скоропадского провозгласили таковым мелкие земельные собственники, но, на деле, армяк мелкого земельного собственника понадевали и многие крупные помещики, замаскировавшиеся «хлеборобами». Этот камуфляж проявился не только в области политической, но аграрно-хозяйственной: гетманская власть не только мнимо опиралась на мелких собственников, но и мнимо защищала их земельные нужды. Серые хлеборобы, по прежнему, продолжали чувствовать себя в правовой и земельной кабале, а от их имени выступали помещики-дворяне, князья и графы. Сам ген. Скоропадский — крупный помещик, может быть, и склонен был ради сохранения власти отказаться от своих имений и создать опору своего гетманства в навербованной из мелких земельных собственников армии, но эти планы, фактически, осуществлены не были — таково было противодействие всевластных сиятельных «хлеборобов» и отчасти, оккупантов.
Опираясь на иноземные штыки, весьма многие, если не большинство помещиков Украины, стали не только отбирать обратно у крестьян свои имения, но и взыскивать с них все потери и убытки за разгром усадеб, уничтожение инвентаря, пользование урожаем и т. д. При этом определение суммы убытков производилось очень приблизительно, но неизменно — в сторону увеличения. Принималось во внимание падение ценности денег и параллельное увеличение стоимости построек, сельскохозяйственных машин и орудий, материалов, рабочих рук и т. д. Но, несмотря и на это, взыскиваемая с крестьян-захватчиков сумма все же превосходила намного истинный размер фактически понесенного убытка. Надо сказать, что склонность к преувеличенной расценке убытков проявляли почти поголовно все помещики, которых обуяло поветрие мести и наживы, поистине свирепствовавшее в то время на Украине. Не только закоренелые зубры, но и многие помещики-интеллигенты не умели удержаться на должной границе. Было до очевидности ясно, что подобного рода пляска на непотухшем еще вулкане не может не дать своих грозных последствий, но предостерегающие голоса успеха не имели. Скептическими улыбками было, помнился, встречено воззвание одесского областного комитета партии народной свободы к землевладельцам и земледельцам Новороссии, которых призывали заменить чувство мести и безудержного корыстолюбия сознанием справедливости и права, отказавшись, с одной стороны, от истребования преувеличенных выплат за убытки от разгрома или захвата имений, а, с другой стороны, от реагирования на узаконенное гетманской властью право на возмещение фактически понесенных убытков путем новых поджогов, разгромов, грабежей и убийств.
Вспоминается ранняя осень 1918 г. Мне пришлось прожить в то время месяц в одном из уездов Подольской губ. Чуть ли не каждый вечер к закату солнца из какой-либо из окрестных деревень раздавалась стрельба — сперва ружейная, потом — пулеметная, наконец, — орудийная. Это действовали «контрибуционные» отряды. Помещик определял в «круглых цифрах» размер понесенного им от захвата имения убытка, взыскание которого поручалось австрийскому отряду (в северной Украине — германскому). Обычно известный %, порою довольно значительный, обещан был помещиком в пользу отряда и его командира, причем эти «расходы по взысканию» заранее включались в размер взыскиваемой суммы. Явившись в деревню, начальник отряда предъявлял требование о немедленной уплате взыскиваемой помещиком суммы. Обычно следовал отрицательный ответ, с ссылками на отсутствие денег, на неучастие в захвате или разгроме. Тогда раздавались, острастки ради, первые ружейные выстрелы, сопровождаемые звоном битого стекла, плачем детей, лаем и мычанием животных. Мужики переминались с ноги на ногу, упорствуя в своем отказе. После этого пускался в ход пулемет, направленный на какой-либо амбар либо хлев. Паника усиливалась, крики, плач и рев увеличивались. А тут еще делалось предупреждение, что сумма взыскания будет расти в зависимости от количества произведенных выстрелов, согласно определенной расценке за каждый выстрел, в зависимости от того, из какого орудия он сделан. Мужики начинают совещаться, предлагают внести уменьшенную контрибуцию, следует грозное требование уплаты целиком всей взыскиваемой суммы, раздается гул первого орудийного выстрела. Бабы и дети от страха начинают рыдать особенно громко, мужики снова совещаются, начинается собирание денег и взнос всей первоначально требовавшейся суммы, плюс «расходы по взысканию». Австрийский отряд удаляется, чтобы назавтра проделать подобную же «операцию» в другом месте. Австрийцев сопровождают озлобленные, исподлобья взгляды. Легко можно себе представить, какие чувства зарождаются в сердцах крестьян...
Но с этим не считаются слепцы и безумцы, не задумывающиеся над последствиями своей жадной и мстительной политики. Многие скоро пали жертвами своей близорукости, будучи убиты из-за угла, много членов помещичьих семей было в то время убито, много совершено поджогов, иным пришлось бежать из отвоеванной усадьбы из-за нависшего опасения кровавой расправы. Свержение гетманской власти и успех петлюровского движения в значительной, если не в исключительной степени были вызваны именно корыстолюбиво-мстительным способом восстановления помещичьего землевладения. Крестьяне, затаив в сердце горечь обиды за экзекуцию, за карательную экспедицию, за преувеличенно высокую сумму контрибуции, легко поддавались агитации демагогов разных мастей и наименований, без особого труда натравливавших на оккупантов и помещиков...
Мне привелось посетить одно из имений, подвергшихся сперва разгрому крестьянами, а, затем — возвращенное его владельцу после контрибуций, экзекуций, стрельбы и т. д. Картина была жуткая и грозная. Богатый барский дом носил еще на себе все следы разрушения. В углах террасы и в саду были еще сложены обломки мрамора, майолики, куски переплетов старинной работы, обрывки книг. Но в доме уже кипела работа — это соседние крестьяне, которых обвиняли в разгроме, восстанавливали разрушенное. Неумелыми руками починялся паркет, вставлялись оконные рамы, восстанавливались лепные украшения потолка. Работа эта производилась буквально в нескольких шагах от последствий и доказательств столь еще недавнего дикого и хулиганского погрома усадьбы. Надо было, однако, видеть выражение лиц крестьян, восстанавливавших ими же разгромленный дом...
Но власть имущим и помещикам не было ясно, что таким путем порядка в деревне не восстановить и края не умиротворить. В воздухе накоплялось все больше электричества и разрядка не заставила себя долго ждать. Политика мстительного «око за око, зуб за зуб» неминуемо должна была вызвать взрыв. И взрыв этот произошел, вызвав немало жертв, много новых страданий, слез и горя, причем среди жертв были и иные близорукие виновники взрыва и их близкие, жены и дети. Кроме того, в сердцах накопилось столько злобы, столько чувства обиды, столько стремлений к слепой мести, что и в будущем еще скажутся эти потайные пороховые погреба злых чувств и настроений.



И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть II

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Можно спорить о том, была ли Добровольческая армия уже в момент своего создания реставраторской по своим идеям и стремлениям. Но несомненно, что к тому времени, когда, сложившись и окрепнув, она победоносно вступила летом 1919 года на территорию Украины, она была и по социальному составу своего человеческого материала, и по своей идеологии определенно проникнута стремлением к максимально возможной реставрации всех сторон старого режима: политических, социальных, гражданских. Несмотря на широковещательные обещания, руководящие круги Добровольческой армии неуклонно вели реакционную политику в земельном, рабочем и национальном вопросе. Еврейское население очень скоро почувствовало себя угрожаемым во всех завоеванных революцией 1917 года элементарных гражданских правах.
[Читать далее]Формально еврейское бесправие царских времен восстановлено, правда, не было. Но в целом ряде областей еврейской жизни стали явочным порядком вводиться мелкие и крупные частичные ограничения в правах, постепенно возвращавшие еврейское население к старому дореволюционному положению. Не встречая определенного властного противодействия со стороны центральной власти и ее высших представителей на местах, эти факты административного антисемитизма множились и учащались, знаменуя в своей совокупности вполне определенный процесс возврата к «добрым старым временам». Особенно остро восприняла еврейская общественность систематически осуществлявшееся недопущение в армию офицеров-евреев…
По приходе добровольцев целый ряд офицеров-евреев пошли волонтерами в армию; многие же были просто призваны по мобилизации в ряды Добрармии. Но здесь они встретили систематическую травлю и непризнание в среде как офицерского, так и высшего командного состава, повлекшие за собой сначала фактическое, а потом и официальное изгнание евреев-офицеров из армии…
Не всегда, впрочем, одним увольнением ограничивалось дело. Еще более тяжелая судьба постигла евреев-военных чиновников и чиновников военного времени. В то время, как евреи-офицеры, по крайней мере, не дисквалифицировались, и, не желая иметь их в своей среде в офицерском чине, добровольческие военные власти просто исключали их из рядов войск, евреи-военные чиновники и чиновники военного времени, согласно распоряжения мобилизационной части при Ставке, зачислялись на службу, как простые солдаты в строй.
Но и в качестве рядовых солдат евреи встречали в добровольческих частях беспощадное отталкивание. В качестве вольноопределяющихся, добровольно идущих в армию, их совершенно не принимали. Но по мобилизации они обязаны были идти. О том, в какую атмосферу травли и издевательства они попадали, выразительно свидетельствует докладная записка… …на сборном пункте Одесского Уездного Воинского Начальника по Дегтярной улице № 24 солдат-евреев, мобилизованных 10—13 сентября, «определенно подвергают незаслуженным издевательствам и травле со стороны товарищей-христиан. Это делается командным офицерским составом по его собственной инициативе и под поощрением штабс-капитана, помощника воинского начальника и ставленников его — караульных... С утра до вечера несчастные евреи, имеющие гражданское мужество, при таком положении вещей, своевременно явиться по мобилизации, забрасываются нашими русскими хулиганами, под благосклонным надзором штабс-капитана и начальства, корками от арбузов и подвергаются также более чувствительным издевательствам: имеет место избиение, выбивание зубов и всякое другое мародерство и гнусности... Выстраивают без цели и надобности евреев и русских отдельно: евреев на лужах; причем их отправляют стоять по целым часам под градом корок и камней нашей русской хулиганствующей братии на глазах начальства…»
Сам ген. Деникин признает в своих «Очерках русской смуты», что «из тех батальонов, где евреи скопились в более значительном числе, начали поступать донесения о резкой вражде к ним со стороны русских солдат и даже о нарушении на этой почве дисциплины; евреи подвергались постоянному глумлению, с ними не хотели жить в одном помещении и есть из одного котла». Ген. Деникин утверждает при этом, что «начальство запасных батальонов принимало меры противодействия этому явлению». Каковы были эти меры — он не сообщает; в других источниках тоже нет никаких указаний на то, чтобы подобные меры принимались и чтобы в какой либо степени охранялась жизнь и честь еврейских солдат. Во всяком случае и ген. Деникин признает, что начальство добровольческое в этом направлении «не преуспело» и, идя по линии наименьшего сопротивления, «обыкновенно изолировало евреев в отдельные роты»…
Идеалом его было видеть «Вооруженные силы юга России» judenrein.
Он ничего не сделал для того, чтобы оградить еврейских рекрутов от насилий и издевательств. И он с сдержанным удовлетворением констатирует, что фактически господствовала политика систематического недопущения евреев в воинские части и выживание их оттуда. «Жизнь — пишет он, — сама вносила известные коррективы: частью от дезертирства, частью, вероятно, от умышленно строгих требований при приеме, еврейские контингенты не были многочисленны…»
Частью доведя преследованиями и издевательствами уже принятых евреев солдат до дезертирства, частью бракуя их при призывах, добровольческое начальство сделало евреев солдат в воинских частях «эпизодическим явлением». Неудивительно, что ген. Деникину «не приходилось слышать» о судьбе этих немногих мучеников.
То же отношение проявилось и к евреям-врачам, мобилизованным приказами: они упорно не допускались в действующую армию...
Первоначально все эти факты рассматривались, как самовольные и случайные действия начальников отдельных воинских частей Добрармии, действующих исключительно за свой страх и риск, без ведома высшего командования. В этой уверенности, посетившая ген. Деникина 26-го июля 1919 г.. делегация представителей еврейских общин Екатеринослава, Харькова, Ростова н/Дону и Таганрога просила его специальным приказом по армии подтвердить незыблемость права евреев на занятие офицерских должностей и потребовать от командиров частей неуклонного выполнения этого приказа. В ответ на это ген. Деникин заявил: «Командный состав на свой страх и риск, по собственному почину, отдавал распоряжение об отправке евреев-офицеров в отдельные батальоны. Я сделал даже замечание ген. Май-Маевскому. Формально он на это не имел права, но внутренне я сознавал, что иначе он поступить не мог. В конце концов, я лично отдал приказ об отчислении евреев-офицеров в резерв». Бесправие евреев-офицеров было, таким образом, подтверждено свыше высшим официальным лицом Добрармии.
Этот возврат к временам царского режима ген. Деникин мотивировал стремлением избежать «крупных неприятностей для самих евреев, для которых жизнь в офицерской среде была бы нестерпима». Еврейская делегация естественно заявила категорический протест против такой аргументации, заявив: «Если на первых порах евреи-офицеры и пострадают от неприязни своих товарищей, то это нам не страшно. Но мы не можем допустить оскорбления». Тогда ген. Деникин счел нужным привести другой довод: «Я боюсь серьезных волнений среди офицерства и не могу поэтому принять Вашу точку зрения». Эта капитуляция перед антисемитскими настроениями реакционного офицерства, приносящая им в жертву интересы и достоинство еврейского населения, вынудила членов еврейской делегации ребром поставить ген. Деникину вопрос: «Не следует ли считаться и с настроениями еврейских масс, уязвленных в своем национальном достоинстве? Можно ли от них требовать, чтобы они отдавали свои головы, идя в армию, из которой выбрасывают их братьев?..» «Ген. Деникин молчал», — отмечает записанный делегацией протокол беседы…
Реставрация старых порядков в еврейском вопросе не ограничилась, однако, одной военной средой. Она нашла свое выражение и в целом ряде областей общегражданской жизни.
Одним из наиболее ярких проявлений этой новой правительственной политики было систематическое и открытое устранение евреев из городских самоуправлений. Единственным из завоеваний революции 1917 г., которое — в первое время, по крайней мере, — признавала добровольческая власть, были городские самоуправления, избранные на основе демократического избирательного закона Временного Правительства. Распущенные большевиками, они всюду почти автоматически в старом составе восстанавливались добровольцами; лишь кое-где (напр., в Одессе, Николаеве и друг.) происходили выборы. Восстановленным органам гор. самоуправления придавалось этим большое значение, как единственным демократическим представительствам местного населения. И добровольческие власти не могли потерпеть участия в них евреев.
В Кременчуге, на второй же день после вступления в город добровольческих частей, начальник, гарнизона ген.-майор Шифнер-Маркевич издал приказ № 1, п. 3 которого гласит: «Приказываю немедленно собраться Городской Думе и Городской Управе последнего добольшевистского состава с изъятием из нее всех большевиков и, в видах успокоения населения, всех евреев». То же имело место и в Черкассах (Киевской губ.), где приказом № 1 от 4-го августа того же ген.-майора Шифнер-Маркевича созвана была бывшая демократическая Городская Управа, — но «с изъятием членов большевиков и евреев». Впоследствии эта Управа была заменена Управой по назначению; в ее составе не было ни одного еврея (Черкассы — город с значительным еврейским населением), во главе Управы поставлен был в качестве городского головы известный монархист П. Т. Королевич, а со службы в городском самоуправлении удалена была последняя оставшаяся еще еврейка. Тот же модус — «кроме евреев» — переброшен был добровольческими властями и в уезд. Специальным приказом коменданта г. Черкасс и уезда полк. Христофорова предложено было собраться всем волостным земским управам в составе до большевистского переворота, — но опять-таки «кроме большевиков и евреев».
Еще откровеннее и бесцеремоннее действовали добровольческие власти в Нежине, занятом ими 28 августа. Здесь немедленно после перемены власти начались грабежи. Было созвано заседание Городской Думы в старом составе для рассмотрения вопроса об организации охраны города из местных отставных офицеров. В заседании участвовали все гласные Думы, евреи и христиане. Городским головою был избран вместо убитого большевиками Мельникова М. Е. Талпа, и Дума собиралась приступить к занятиям. Вдруг к городскому голове подошел солдат и заявил, что его просит к себе начальник передового добровольческого отряда. Вернувшись, городской голова заявил: «К сожалению, должен вам передать неприятное требование, только что предъявленное представителем Добрармии, чтобы евреев не было на сегодняшнем заседании». Это требование относилось как к гласным, так и к зрителям. И евреи гласные, только что принимавшие участие на равных правах в выборах городского головы, вынуждены были покинуть зал заседания. У дверей была поставлена стража, не впускавшая евреев в зал.
Не везде, однако, добровольческие власти находили возможным и удобным официально отстранить всех евреев от участия в городском самоуправлении. Особенно в больших городах это представлялось затруднительным и связано было бы с неприятной оглаской. В этих случаях добровольческая военная администрация действовала обходным путем, но не менее настойчиво и категорически. В высшей степени характерным в этом отношении является инцидент в Киеве в связи с неутверждением гласного-еврея Ладыженского членом Киевской Городской Управы…
Из-за наличности одного еврея в 14-членном составе управы власть сочла возможным пойти на конфликт со всей Управой, которая в результате коллективно подала в отставку.
Из области городского самоуправления та же тенденция решительно отстранить евреев от всякого участия в органах, осуществляющих государственные и общественные функции, равно как и от пользования государственными учреждениями, перекинулась в целый ряд других областей… Черноморский военный губернатор, еще до вступления Д. А. на территорию Украины донес ген. А. И. Деникину «об усиленной скупке евреями земли на побережье в спекулятивных целях». Ген. Деникин положил резолюцию: «воспретить». В ведомственном исполнении эта резолюция вылилась в официальное распоряжение нотариусам через Екатеринодарскую судебную палату: «воспретить евреям приобретение земли в собственность и аренду на всем пространстве Черноморской губернии»... Стали воскресать и старые ограничения в области образования — среднего, высшего и специального. Приказом Терского Войскового Правительства было объявлено, что дети евреев будут приниматься в Ессентукскую гимназию лишь на оставшиеся после приема христиан места. В Новочеркасском политехникуме приказом Донского Правительства введена была для евреев при приеме 5% норма. В объявлении о приеме в Севастопольский морской корпус от лиц, желающих поступить в корпус, требовалось предоставление, в ряду прочих бумаг, метрического свидетельства о крещении.
Возродились также прежние административные ущемления. Хотя приказом ген. Деникина разрешено было функционирование еврейских общин на всей территории, занятой Добровольческой армией, однако представитель добровольческой администрации в Одессе запретил в заседании еврейской общины употребление еврейского языка; заседание вынуждено было закрыться. В Киеве поставлена была под сомнение и самая законность существования еврейской общины... В том же Киеве евр. обществен. училища, в которых получало образование свыше 700 детей, были исключены из общегородской школьной сети. Начальник Славяно-Сербского уезда гр. Коновницын предложил представителям Луганской еврейской общины вносить на содержание городской стражи 150.000 руб. в месяц, иначе он не ручается за спокойствие города. На евреев, несущих, наряду с прочим населением, все податные тяготы, возложена была, таким образом, по дореволюционному образцу, еще какая-то особенная обязанность — содержать полицию.
Начали возрождаться местами и старые ограничения в праве жительства или даже временного пребывания для евреев в отдельных пунктах казачьих территорий. В Ейске, Кубанской области, содержателям гостиниц строжайше запрещено было сдавать номера приезжающим евреям; на территории ж Ейского порта достаточно было появиться еврею, чтобы быть сейчас же задержанным и подвергнутым строгому допросу, после чего «виновные» немедленно усаживались на пароход и водворялись за пределы края. Внесший по этому поводу запрос член Кубанской Краевой Рады Д. Н. Гудзь многозначительно указывает, что «бывали случаи и больших мытарств».
Весьма ярко сказалось отношение высших властей Добровольческой армии, — не только военных, но и гражданских к еврейскому населению, — в характерном инциденте с ассигнованием Особым Совещанием 10 миллионов рублей в пользу пострадавших от погрома.
Созданная в Киеве центральная еврейская организация помощи с огромными усилиями собрала значительные суммы на помощь пострадавшим. Но эти средства были ничтожны по сравнению с размерами погромного бедствия. Сколько-нибудь достаточная и действительная помощь жертвам погромов и гражданской войны могла быть организована лишь на широких государственных началах, на общегосударственные средства. Даже оставляя в стороне вопрос об ответственности добровольческой власти за погромы, элементарно ясно, что в обязанности государства входит помощь гражданам, пострадавшим от насилий и разгрома во время гражданской войны.
Руководствуясь этими соображениями, Центральный Комитет помощи евреям, пострадавшим от погрома, обратился к Особому Совещанию при Главнокомандующем (нечто вроде Совета Министров) с ходатайством об ассигновании 50 миллионов рублей на оказание помощи погромленным. Особое Совещание в частном заседании постановило это ходатайство удовлетворить только частично: вместо 50 миллионов отпустить только 10 миллионов. «Осваг» поспешил оповестить Европу об этом великодушном акте, демонстрируя перед кем следует справедливое и великодушное отношение власти ко всем гражданам. Однако когда эта цель была достигнута и дело дошло до выплаты денег, то состоялось уже не частное, а формальное заседание Особого Совещания, которое постановило: указанной суммы в 10 милл. не отпускать и предложить Комитету помощи погромленным обратиться за средствами к общественным организациям и частным лицам.
Отношение высшего законосовещательного органа Добровольческой армии к евреям было этим решением зафиксировано вполне определенно…
Государственная власть решительно отказывалась взять на себя какое бы то ни было попечение о жертвах погромов. Помощь погромленным признавалась чисто внутренним и частным делом самих евреев. Добровольческая власть не признавала никаких обязательств в отношении своих еврейских граждан, разгромленных ее же войсками.
Насквозь антисемитская законодательная практика добровольческой военной и гражданской администрации не ограничивалась мерами одного лишь, так сказать, «законного» ущемления еврейского населения путем различного рода больших и малых правоограничений, постепенно реставрировавших старые, дореволюционные порядки в еврейском вопросе. Она отравляла сознание армии и общества не только косвенным путем возвращения евреев на положение «граждан второго разряда», но и через непосредственную антисемитскую и провокационную агитацию, осуществлявшуюся через правительственные органы и приобретавшую этим сугубо авторитетный и гибельный характер. Особенно роковую роль в подготовке и сгущении погромной атмосферы сыграло официальное информационное агентство Добрармии — «Осваг» (Осведомительное Агентство), занимавшее исключительное и монопольное положение в смысле возможности воздействия на армию и на командный состав. В своих публикациях и телеграммах «Осваг» вел определенно провокационную антиеврейскую пропаганду, огульно обвиняя все еврейское население в большевизме и натравливая темную солдатскую и мещанскую массу на евреев сообщениями, будто евреи стреляли в спину добровольцам, помогали большевикам и т. д.
В докладной записке, поданной ген. Деникину представителями 4-х еврейских общин, деятельность «Освага» характеризуется следующим образом: «В первый же день прихода добровольцев (в какой-нибудь пункт) на видном месте, рядом с официальными приказами, вывешиваются листки, натравливающие против евреев...»
Даже в официальных бюллетенях с театра военных действий «Осваг» не брезгал измышлениями, долженствующими подчеркнуть еврейский характер большевистских частей. Так, например, опубликованная им оперативная сводка штаба войск Новороссийской области от 15-го января 1920 г. заканчивается сообщением: «Елисаветград после боя с значительными силами красных, подкрепленных еврейским полком и бандами, нами оставлен». В Белгороде (Курск. губ.) по городу расклеивались бюллетени «Освага», в которых сообщалось: «В городе Обояни, при вступлении добровольцев евреи встречали их огнем. В Конотопе то же самое». В бюллетенях же о занятии Голой Пристани «Осваг» с торжеством сообщал: «Нами перебито много коммунистов и евреев». В Киевских газетах, в официальном сообщении с фронта от 27-го сентября находим следующий пассаж, касающийся Черниговского направления: «С особым ожесточением дрался в этом районе 532 советский полк, пополненный исключительно евреями-добровольцами».
Такой характер деятельности «Освага» являлся, впрочем, вполне естественным. Власть назначала руководителями его людей с вполне определенным антисемитским прошлым и естественно не могла ожидать от них другой политики. Во главе всего отдела пропаганды при Добровольческой армии в Киеве («Осваг» — часть отдела пропаганды), был поставлен известный реакционный антисемитский деятель, бывший сотрудник «Киевлянина» А. И. Савенко. Сотрудников себе он, разумеется, также подбирал из людей ему идейно близких. Заведующим всей литературно-издательской частью отдела пропаганды назначен был И. Калинников, редактор известного погромного листка «Вечерние Огни», распустившего накануне погрома в Киеве слух об обстреле евреями из окон отступающих добровольцев и тем много способствовавшего погрому. На организованных отделом пропаганды в Киеве специальных агитаторских курсах список лекторов носил вполне определенный характер. Не был приглашен почти никто из прогрессивных и в еврейском вопросе благожелательно настроенных сторонников Добрармии. Лекторами состояли столпы зоологического национализма на Украине, сторонники и сотрудники В. В. Шульгина и его газеты «Киевлянин»... Вполне понятно, какое антисемитское воспитание должны были получить слушатели этих агитаторских курсов и какой характер должна была носить их последующая агитационная деятельность.
Да и вообще личный состав Отдела пропаганды, особенно на местах… был ниже всякой критики. Жалуясь на «невозможность подобрать подходящий персонал», К. Н. Соколов, управляющий центром Отдела пропаганды в наиболее ответственный период с 11-го марта по 22 декабря 1919 г., дает уничтожающую характеристику своим сотрудникам: «Отдел Пропаганды по необходимости «импровизировал» своих служащих. Он импровизировал их очень часто неудачно... У нас были, главным образом, на местах, невежественные лодыри и «пристроившиеся» паразиты, были люди с пониженным чувством ответственности и склонностью к злоупотреблениям». О том, что «Осваг» и весь Отдел пропаганды были по своему составу judenrein — не приходится и говорить. К. Н. Соколов пишет об этом совершенно откровенно: «Для нас существовали еще два «неписанных» ограничения. Мы должны были работать без социалистов и евреев... Формального запрещения принимать евреев на службу не существовало. На практике евреев у нас не было — за единичными исключениями, которые можно было бы пересчитать по пальцам — просто потому, что при повально антисемитском настроении массы, особенно военной, еврей в роли агитатора-пропагандиста был просто «невозможен». Мы были таким образом «асемитичны».
При таком составе и характере деятельности «Освага» неудивительно, что погромно-антисемитская печать пользовалась полной «свободой мнений». В том же Ростове, где находился центр «Освага», на виду у центральных властей Добрармии невозбранно выходила погромная газетка «В Москву», с подзаголовком: «Возьми хворостину, гони жида в Палестину». Газетка эта пользовалась «громадной, воистину чудовищной популярностью. Ген. Деникин был прекрасно осведомлен о действительном характере этой газетки и в своих «Очерках русской смуты» сам именует ее «погромным листком». Правда, в конце концов власти закрыли ее... Свободно выходил и антисемитский листок Пуришкевича «Благовест».
Все попытки обратить внимание высших властей Добрармии на антисемитскую деятельность «Освага» и добиться ее прекращения наталкивались на глухую стену. Когда посетившая 26 июля (ст. ст.) 1919 ген. Деникина упомянутая выше делегация четырех еврейских общин указала на эту печатную пропаганду «Освага», ген. Деникин заявил, что он «затрудняется сказать с уверенностью, какого происхождения эти прокламации и действительно ли они исходят от «Освага».
— «Вы, — сказал он, обращаясь к еврейской делегации, — могли бы лучше всех расследовать это обстоятельство».
Делегация, естественно, выразила крайнее удивление, как может она сделать это более успешно, чем Главнокомандующий вооруженными силами Юга России, и предложила:
— «Для Вас есть очень простой путь: пошлите, Ваше Высокопревосходительство, Вашего курьера или адъютанта в отделение «Освага», и он принесет Вам всю его литературу, среди которой, конечно, окажутся и эти листки».
Ген. Деникин этим «простым путем», однако, не счел нужным воспользоваться. Вместо этого он обещал «расследовать истинное положение дела и в этом отношении принять соответствующие меры». Вряд ли нужно добавить, что никакого «расследования» и никаких «мер» предпринято не было. Ибо ген. Деникин склонен был, по-видимому, скорее упрекнуть «Осваг» не столько в антисемитизме, сколько в чрезмерном послаблении евреям. По крайней мере, он счел нужным бросить делегации следующую фразу:
— «Не странно ли то, что одновременно с вашими заявлениями я получаю почти ежедневно письма, в которых обвиняют «Осваг» в том, что он продался жидам»…
В своих «Очерках русской смуты», ген. Деникин открыто признает, что «лично считал нецелесообразным и при создавшихся условиях борьбы вредным участие евреев е органе правительственной пропаганды и ставил начальнику отдела соответствующее требование».
Официальную антисемитскую агитацию вел, впрочем, не один «Осваг». Ее не чужды были и органы, специально издававшиеся для распространения в армии, и к ней причастны были ответственные руководители армии. В официальном органе Всевеликого Войска Донского, в «Донских Ведомостях» опубликован был для распространения в частях действующей армии приказ донского атамана ген.-лейт. Богаевского от 18-го ноября 1919 г., за № 1912, в котором атаман, бичуя расхищение казаками казенного обмундирования, пишет:
«Пора понять, что (казачество Дона) воюет с совдепским царем Лейбой Бронштейном... Пора понять, что с победой Лейбы Бронштейна от Дона не останется ни казака, ни крестьянина, ни рабочего, ни их потом и слезами нажитого добра. Все пойдет в ненасытную утробу китайцев, латышей, евреев и коммунистов». В тех же «Донских Ведомостях» напечатан и отчет об объезде фронта ген. Богаевским. Делая смотр Тульской дивизии, пришедшей вместе с ген. Мамонтовым из центра России, ген. Богаевский заявил: «Теперь вместе будем бороться против жидовских комиссаров, насильно заставляющих идти в бой русских людей против своих братьев-казаков». В другой газете «Заря», издававшейся в Ростове н/Дону при действующей армии, напечатана была заметка о положении в Польше. Констатируя дешевизну жизни, газета считает необходимым, со слов прибывшего недавно из Польши лица, прибавить, что достичь этого «удалось благодаря борьбе по преимуществу с еврейской спекуляцией, в чем правительство поддерживалось в большинстве своем социалистически настроенным населением. Во всех городах — в центрах — торговля евреям воспрещена; евреи пользуются правом торговли только на окраинах. В результате цены на все товары в центре города приблизительно в 10 раз ниже, чем на окраинах».
Нетрудно представить себе, какие настроения рождали в армии эти печатаемые в официальных военных органах приказы и заметки.




Даниил Скобцов о противоборстве между белыми на Кубани. Часть II

Из статьи кубанского белогвардейца Даниила Ермолаевича Скобцова "Драма Кубани".

Рано утром 6 ноября я отправился к Ф. С. Сушкову, чтобы совместно обсудить положение. Часам к 10 утра мы, совершенно того не ожидая, были приглашены атаманом «на совещание» во дворец. Здесь мы встретили членов Рады Аспидова Ф. Т. и Горбушина И. В., а также Н. М. Успенского, не бывшего членом Рады. Не успели мы обменяться между собою мнениями, как вышедший из комнаты по чьему-то вызову атаман вскоре возвратился и ввел с собою ген. Покровского.
Для нас это был в полном смысле неожиданный и нежеланный гость. Развязно поздоровавшись со всеми, он уселся рядом с атаманом и в дальнейшем повел себя так, как будто все наше совещание было созвано атаманом по его, Покровского, инициативе. Произнесенная им краткая речь содержала прежде всего уверение, что ему, как кубанцу, хотелось бы полного преуспеяния Кубанскому войску, но он вместе с тем солдат и, получив приказание главнокомандующего очистить тыл армии от разлагающего ее элемента, он должен выполнить это приказание, и вот почему он настаивает, чтобы определенные лица понесли заслуженную кару.
Его не интересует, что думаем мы по этому поводу…
[Читать далее]Единодушие мнений смутило Покровского. Уже с меньшей самоуверенностью он заявил, что вопрос идет совсем не о расправе c названными лицами, необходимо лишь их обезвредить. Он де сам против кровопролития, поэтому хорошо было бы, если бы названные лица сами отдались бы ему, а он ручается, что даже «волос не упадет с их головы»...
Сказав это, он посмотрел на часы, которые носил браслетом наруке, и более решительно заявил:
«У нас совсем мало времени». Уезжая во дворец, он отдал приказание своим полкам в такое-то время (он назвал 11 или 12 ч.) выступить из станицы Пашковской в Екатеринодар.— «Войска теперь выступили. А раз придут войска, я должен им указать цель движения». Это значит что, если к этому времени названные лица не отдадутся ему в руки, то...
- Подумайте, господа...
Сказав это, он вышел.
…для всех нас его фраза о том, что «волос не упадет с их головы» в устах подобного субъекта представлялась полной двусмысленностью. Мы решили добиться от Покровского, быть может, менее торжественной фразы, но более реально формулированной гарантии жизни членов Рады, над которыми повис «меч» Покровского.
С общего согласия Ф. Т. Аспидов взялся поехать в Раду и сообщить там и эту формулу гарантии и всю сущность разговора с Покровским...
Через несколько минут возвратился Покровский. По нашей просьбе он расшифровал свою туманную формулу, дав «слово русского офицера», что жизни указанных лиц опасность не угрожает. Вместе с тем он обещал не препятствовать сношению Рады через свою делегацию с генералом Деникиным, а до выяснения судьбы задержанных оставить их во дворце атамана.
Мы сообщили ему о готовности Ф. Т. Аспидова поехать в Раду и сообщить всю сущность нашего разговора там.
После некоторого раздумья Покровский согласился, поставив вопрос так, что остальным из нас следовало бы остаться во дворце до получения вестей из Рады.
Временный арест? Как будто бы да. Чтобы не обострять вопроса и не доводить до крайности, мы не протестовали и согласились ждать.
Ко дворцу пришла конвойная сотня Покровского. Увидав ее, он вышел, и мы наблюдали через окна, как, сев на лошадь,он во главе своего конвоя отправился по направлению Красной улицы, ведущей к Раде.
Через некоторое время, не особенно продолжительное, мы заметили автомобиль и в нем: Макаренко П. Л., Манжулу С. Ф., Омельченко Г. В. и др...
Спустившись со второго этажа, мы встретились со вновь прибывшими в вестибюле дворца.
Уже идя по направлению к Раде, я встретил второй автомобиль, в котором, среди других, был также Ф. Т. Аспидов; оказывается, задержанные члены Рады попросили его поехать с ними во дворец.
В Раде, как рассказывали потом, намеченные Покровским лица передались его офицерам без инцидентов. Когда они выходили из зала, вся Рада, по предложению члена ее полк. Успенского, поднялась с мест «в честь уходящих».
Другая сторона до самого последнего момента ждала, по-видимому, всяческих осложнений.
Прилегавшие к помещению Рады улицы были заполнены войсками при полном вооружении. Ближайшими к Раде стояли юнкера двух расположенных в Екатеринодаре военных училищ. Ими же—юнкерами—были заняты караулы у входа в Раду и внутри ее помещения...
После захвата намеченных членов Рады ген. Покровский устроил «парад войскам».
Ив. Л. Макаренко, К. А. Бескровный и полк. Гончаров успели скрыться. Горцы Султан-Шахим-Гирей и Гатогогу Мурат были подвергнуты домашнему аресту на квартире генерала из черкесов Султан-Килеч-Гирея.
Когда был арестован Калабухов, яи по сей день точно не знаю…
Отправляемая Радой делегация к ген. Деникину… также имела целью ходатайствовать как об отмене приказа Деникина… о Быче, Калабухове и др., так и о предотвращении расправы с членами Рады, находившимися в Екатеринодаре, в том числе опять-таки и о Калабухове.
В отношении Алексея Ивановича Калабухова случилось худшее, от чего удалось отстоять других членов Рады.
На другой день, 7 ноября, по Екатеринодару был расклеен следующий текст приговора военно-полевого суда над Калабуховым:
«…Военно-полевой суд… рассматривал дело об Ал. Ив. Калабухове… и признал его виновным в том, что в июле текущего года он, в сообществе с членами кубанской делегации—Бычем, Савицким, Намитковым, с одной стороны, и представителями меджилиса горских народов, Чермоевым, Гайдаровым, Хазаровым, Бахмановым, с другой стороны, подписали договор, явно клонящийся к отторжению кубанских воинских частей в распоряжение меджилиса, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 100 части 3-й и 2-й ст. 101 Уголовного уложения и приговорили его к смертной казни через повешение…».
Ген. Покровский не захотел выждать результатов ходатайства делегации Рады… перед ген. Деникиным об отмене приговора и вообще о недопущении жестокой расправы с членами Рады.
В ночь на 7 ноября на Крепостной площади А. И. Калабухов был повешен. На груди у казненного прикреплена была дощечка с надписью: «За измену России и кубанскому казачеству»…
Ген. Врангель особым приказом от 6 ноября 1919 года № 357, изданным в г. Кисловодске, извещал, что, как арест Калабухова и других лиц, так и предание военно-полевому суду, произведены ген. Покровским «во исполнение отданного» им — Врангелем — «приказания».
«Пусть запомнят, — писалось в приказе, — «имена» этих «десяти изменников» «те, кто попытался бы пойти по их стопам»...
Случаем казни Калабухова, произведенной с намеренной поспешностью (чтобы не вырвали попавшуюся в руки жертву), подчеркивалась еще одна особенность зыбкого правосознания добровольчества этого периода. Калабухов был не снявший сана священник. В отношении суда над ним должны были поэтому выполняться особые канонические правила. Добровольчество, заявлявшее о своем призвании восстановить право и законность, в данном случае вопиющим образом нарушило и то и другое...
В эти дни Екатеринодар представлял собой в правовом смысле и моральном особый вид омертвелого поля.
Войсковой атаман, в лице носителя этого звания А. П. Филимонова, превратился в утерявший душу фетиш. Ген. Покровский вместе со своими офицерами хозяйничали вокруг... Данное нам 6 ноября обещание оставить задержанных членов Рады во дворце, Покровский, конечно, не сдержал и перевел их в частный дом поближе к своей квартире. Спрошенный нами по этому поводу Филимонов ответил, что таково желание Покровского, а для него атамана неудобно и неспокойно оставлять арестованных во дворце.
Краевое правительство, возглавляемое П. И. Курганским, который лично взял на себя также руководство работой ведомства внутренних дел, после ухода в отставку Бескровного, - это правительство, бывшее недавно слепым орудием в руках большинства Рады, в эти дни ни в чем не проявляло себя. Оно как будто бы совсем отсутствовало. Дошло дело до того, что офицеры Покровского реквизировали для нужд своего шефа автомобиль председателя правительства. Заставляли говорить о себе усилия последнего получить свою машину обратно.
В Раде как-то подходит ко мне один из членов правительства, так многословно в предшествующие дни доказывавший экономическими выкладками возможность существования самостоятельной Кубани. Теперь этот «Министр» малодушно просил совета, как быть ему, и безопасно ли для него будет временно спрятаться у другого министра, по его мнению, не скомпрометировавшего себя в глазах Покровского. Еще один член правительства, более предприимчивый, тут же похвастался, что он успел уже побывать у Врангеля, сделал ему, как только тот прибыл в Екатеринодар, доклад о работе ведомства по снабжению армии, и что ген. Врангель выразил удовлетворение «работой его ведомства».
В городе, в крае производились чьим-то именем аресты, насилия, схватывались люди, сажались в тюрьмы, среди семей схваченных царила паника, что те бессудно погибнут. Теперь приходится читать, что «главное командование озаботилось сформированием в Екатеринодаре офицерского отряда до 200 челоек». «В ночь на 5 ноября начальник этого отряда полковник Карташев (тот именно, который служил в ведомстве внутренних дел кубанского правительства) занял офицерскими заставами вокзал, главные площади, улицы и окружил караулами с пулеметами здание Краевой рады» и т. д.
В те дни можно было лишь догадываться о привлечении «к работе» этого специалиста по сыску и провокации.
«В такие часы трудно» писать», — заявлялось в местной газете. Но, «как бы ни стали тяжелы условия работы Краевой рады, она должна остаться на своем посту до окончательной ликвидации назревшего хирургическим путем вскрытого кризиса. Кризис должен быть разрешен и ликвидирован с сохранением максимума народных прав». А в заключение: «Да не будет больше казней и арестов».
Это была общая формула ближайшей задачи момента — не допустить больше казней, восстановить краевую власть атамана и правительства.
Только Рада, пусть униженная и оскорбленная, только она и через нее можно было добиться восстановления нормального режима в кpae.
В Екатеринодар прибыл из Кисловодска 7 ноября ген. Врангель, верховный руководитель всей «кубанской операции». Рада постановила «просить» его об освобождении из-под ареста задержанных Покровским лиц, дабы установить над ними суд, положенный по «кубанской конституции».
«Сегодня, наконец, мне удалось исполнить давнишнее свое желание довести до сведения Краевой рады голос моей армии»,— так начал свою речь ген. Врангель, заняв трибуну рады по прибытии в ее заседание. Подчеркнув в дальнейшем свою «полную уверенность», что Краевая рада, «истая представительница родной Кубани, истый хозяин кубанской земли, поймет нужды «армии», и, «как заботливая мать сыну», поможет ей, — ген. Врангель риторически воскликнул: «К сожалению, не от меня зависело, что голос армии не мог дойти до вас (Рады), — были люди, которым было это на руку».
Следовало затем обвинение Законодательной рады в невнимании к нуждам армии и лично к нему, ген. Врангелю. Законодательная рада «не удостоила его приглашением, чтобы выслушать его пожелание». «Сейчас тех, кто позорил Кубань, отрекся от общей матери-России, к счастью, здесь нет». Суровый приговор высказан тем, кто своими делами чернил великое дело «воссоздания Великой России», «ценою великой крови» Кубани.
«Я глубоко преклоняюсь перед широкой областной автономией и правами казачества, —подчеркивалось дальше. «Никогда я не позволю себе посягнуть на эти права, но я обязан спасти армию... И я просил ген. Покровского изъять тех, кто губит великое дело спасения России»...
В заключение он счел своим долгом сказать, не как политик, а как «командующий армией» и «честный человек», «в чем зло».
«Лишь тогда армия получит помощь, когда атаман и краевое правительство будут иметь возможность пользоваться полнотой своей власти и будут ответственны лишь перед вами, гг. члены Краевой рады, перед истинным хозяином земли кубанской»...
В последних словах заключалась особая «конституционная» программа командования в отношении Кубани. Атаман и правительство ответственны лишь перед Краевой радой без наличия Рады законодательной.
Отвечавший ген. Врангелю от имени Рады Дм. Алексеевич Филимонов (однофамилец атамана) пропустил мимо ушей эти конституционные проекты генералов. Подчеркнув всегдашнюю заботу Рады об армии, он перенес центр тяжести на то, «чтобы жизнь Кубанского края не омрачалась никакими событиями». «Нас волнует участь задержанных членов Краевой рады»... В заключение Филимонов изложил просьбу Рады отпустить задержанных, чтобы судить их своим конституционным порядком.
Рада избрала особую делегацию к нему, чтобы настаивать на исполнении просьбы...
Избранной Радой делегации ген. Врангель заявил о твердом своем решении «не оказывать послабления в отношении захваченных членов Рады». Безнадежность, с какой возвращались от Врангеля члены делегации… была такая полная, что некоторые из нашей группы даже заколебались, стоит ли идти рисковать своим именем.
...Врангель тогда указал, что главному командованию важно иметь уверенность в обеспеченной твердой и устойчивой власть на Кубани, что колебала эту власть Законодательная рада, поэтому необходимо уничтожить эту причину.
В заключение своих слов он взял со стола лежавший перед ним пакет и, развернув его, передал мне, ближе к нему сидящему. Оказывается, это был заранее заготовленный проект кубанской конституции с изменениями в ней, сообразно желаниям главного командования. При этом Врангель дал понять, что согласие Рады на принятие этих изменений повлечет за собой перемену в судьбе арестованных членов Рады.
Его при этом вызвали к прямому проводу для переговоров со ставкой главнокомандующего. Уходя, он попросил нас тем временем ознакомиться с «проектом», чтобы по его возвращении рассмотреть вопрос всесторонне.
В предложенном им проекте Законодательная рада исключалась. …вместо неустойчивого правительства предлагалось создать неустойчивого атамана... Совершенно очевидной была широкая возможность всяческого произвола и внутренней борьбы. Нам нетрудно было, по возвращении в вагон ген. Врангеля, уяснить ему эти несообразности проекта.
Совершенно определилась при этом вся нагота «твердости» наших диктаторов.
Или изменение конституции, или... жизнь одиннадцати захваченных членов Рады...
Пришлось раскрыть общую неудовлетворенность самих кубанцев своей конституцией... При данном положении посторонний нажим принесет лишь большой вред, ибо придаст естественному пересмотру конституции характер вынужденности.
Врангель, проникаясь будто бы сам этими доводами, дал понять все же, что в данном вопросе он не может действовать самостоятельно, и спросил при этом, «сколько времени нам могло бы потребоваться для естественного прохождения через Раду вопроса о конституционных изменениях.
Мы ответили, что около недели.
—   «Ого! — вмешался тут в разговор вошедший незадолго перед тем ген. Покровский. — Не думаю, что тем, о ком вы хлопочете, будет особенно приятно целую неделю выжидать ваших решений, зная приговор военно-полевого суда»... И указал при этом, что им уже отдано распоряжение изготовить одиннадцать виселиц. Аргументация была сильная. Пришлось согласиться доложить Раде о требуемых конституционных изменениях в спешном порядке - «в течение суток».
Нам ставилось условие — уничтожение Законодательной рады. Мы обязывались ознакомить ген. Врангеля с общими принципами изменений, на которые согласится Рада до его отъезда из Екатеринодара, назначенного на после полудня на следующий день.
Когда мы, уходя, попросили разрешить двоим из нас посетить заключенных и успокоить относительно их дальнейшей судьбы, то ген. Врангель, отклонив нашу просьбу, дал нам слово сделать то же своими средствами. Впоследствии говорили, что никакого суда до того момента над заключенными и не было. Ген. Покровский прибег к своей аргументации лишь для побуждения нас к большей сговорчивости. Ген. Врангель, по-видимому, знал это, но промолчал...
Мы получили на руки конституционный проект главного командования. Он был написан крупным почерком почти без помарок. Знающие люди говорили, что это почерк проф. С—ва, «творца всяческой хитрой механики» при главном командовании.
Всю ночь у меня на квартире занимались мы составлением проекта изменений краевой конституции. …в дневном заседании Рады изменения были приняты…
Получив «пункты» с изменениями конституции в руки, ген. Врангель уехал из Екатеринодара.
Таким образом Кубани было суждено испить до дна чашу унижения: то, что она сама собиралась сделать, что являлось естественным в результате пройденного опыта, ее заставили сделать под угрозой опустить меч на головы «непокорных».
Или кровь пли право!
«Быстрыми, чрезвычайно решительными действиями ген. Покровский выполнил мои приказания», — в таких словах подвел итог своей деятельности а ноябрьские дни на Кубани ген. Врангель, беседуя с сотрудником Руссагена в г. Таганроге 10 ноября.
Позже, в книге, написанной с прозрачной целью возвеличения ген. Врангеля и обеления его в ошибках, неоднократно будет подчеркнуто, что Врангель не сочувствовал вооруженному вмешательству в кубанские дела.
Приведенные здесь документы и заявления говорят о другом или, во всяком случае, об ином изображении своей роли самим ген. Врангелем.
Нужно сказать, что вообще обстановка гражданской войны глубоко извратила общечеловеческие понятия о добре и зле, а также понятие о праве и справедливости.
Перебирая старые газеты того времени, я напал на такого рода, например, телеграмму Черноморской зеленой управы ген. Покровскому:
Управа приветствует за «проявленную вашим превосходительством твердую государственную власть в отношении предателей родины и ходатайствует о столь же энергичных мерах к устранению экономического гнета кубанцев путем отмены установленного воспрещения свободного пропуска в Черноморскую губернию продовольственных продуктов и фуража. Председатель Пелетич». Виселица, как атрибут твердой государственной власти и как сильное средство воздействия на кубанцев... для обеспечения черноморцев фуражом...
И еще одно:
7     ноября в 10 1/2 ч. утра, именно тогда, когда Екатеринодар был придушен разыгравшимися событиями, когда на Крепостной площади висело тело члена Рады Калабухова, а делегация кубанской краевой Рады хлопотала о свидании с ген. Деникиным в целях предотвращения казней, тогда именно Донской войсковой круг торжественно принимал ген. Деникина на своем заседании. Председатель Круга В. А. Харламов приветствовал ген. Деникина, а этот последний, отвечая ему «необыкновенно взволнованной речью», — как отмечали газеты, — косвенно признал, что «из уважения к автономии Кубани, быть может, не следовало бы издавать приказ о предании военно-полевому суду лиц, подписавших «договор дружбы»...

Главное командование настояло на высылке арестованных в Новороссийск для дальнейшего следования за границу. Успенский добивался от главного командования, по крайней мере, достаточного обеспечения средствами высылаемых за границу. Ген. Деникин резко оборвал переписку...


Иван Калинин о белых в Турции. Часть V

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Под знаменем Врангеля».

Казаки-донцы, попавшие на Лемнос зимою, разумеется использовали весь подручный материал, какой годился для топки. Разнесли несколько пустых хуторков близ Мудроса, порубили все чахлые фруктовые деревья и до того увлеклись этим любимым спортом, что заодно прирезали и до 60 баранов. В мае, по жалобам населения, ген. Бруссо назначил смешанную русско-греко-французскую комиссию для выяснения убытков, понесенных обывателями от произвола войск. Я фигурировал в этой комиссии, как представитель прокуратуры. Мы признали подлежащими удовлетворению претензии на сумму до 2000 драхм. Ген. Абрамов положил резолюцию на составленном мною докладе: «Уплатить, когда будем уезжать с острова», что в переводе с канцелярского языка на общежитейский означало «после дождичка в четверг»…
[Читать далее]Земский Союз организовал за счет американцев разные мастерские, питательные пункты, где подкармливались слабые, театры, курсы французского языка и т. д. Высшее военное начальство ненавидело эту самодовлеющую организацию, завидуя ее хозяйственным операциям, которые она перехватывала у него. Вырывала лакомый кусок изо рта. Развращенные в период гражданской войны, не чувствуя над собой никакого контроля и не боясь никакой ответственности, военные хозяйственники знали, как надо вести при теперешних условиях хозяйственные операции.
- Самая первая теперь у нас забота та, чтобы не умереть с голоду. Для этого надо подкармливаться. Чтобы подкармливаться, надо воровать.
Такую программную речь сказал своим подчиненным интендант донского корпуса полковник Чекин, вступая в эту должность после того, как его предшественник ген. Гаврилов, подобно своему предшественнику ген. Осипову, сбежал в Константинополь с казенными турецкими лирами…
Особенно успешно шла фабрикация «мертвых душ». Списочный состав войсковых частей повсюду превосходил действительную наличность…
Ревизия показала, что в некоторых полках «мертвые души» (этот термин до того вошел в жизнь, что фигурировал в приказах и официальной переписке) составляли почти 25% всего списка. Получился грандиозный скандал. Ген. Говоров растерялся. Сам человек не кристальной честности, он ограничился тем, что временно отрешил от должности командиров полков 2-й донской дивизии, в том числе и генерала Рубашкина, окончательную же расправу отложил до прибытия ген. Абрамова. Последний, конечно, в первую же голову аннулировал все распоряжения Говорова, дело же для проформы передал военному следователю, т.е. прекратил его, так как работа судебных органов уже атрофировалась.
Корпусные суды существовали в умиравших корпусах, но приговоры их были пустым звуком. Французы на Лемносе не мешали врангелевским властям арестовывать и судить своих подчиненных. Но первое же заявление арестованного или осужденного о желании уехать с острова и перейти на собственное иждивение избавляло его от всякой дальнейшей кары…
Как ни фиктивны были теперь судебные приговоры, высшие военные начальники старались избавить и от них всех сколько-нибудь видных лиц, невзирая на самые вредные последствия их преступлений для врангелевского же дела. В этот последний момент белая военная власть показала свое полное пренебрежение к закону, плевала в лицо тем, кого на бумаге звала блюстителями правосудия. Порою нам, судейским, с ужасом приходилось думать, какой же правовой строй могли насадить эти вожди, возводившие беззаконие в культ и свой начальнический произвол в доблесть. Кто-то в гражданскую войну острил, что лучшее средство заставить военное начальство поступать по закону, это - предписать ему беззаконие, так как оно все делает наоборот.
Даже фиктивные обвинительные приговоры в этот период нам удавалось выносить с великим трудом. Только людей поменьше, которые не имели «заручки» или с которыми начальство было не в ладах, мы могли не только судить, но и рассчитывать, что их будут держать под арестом до тех пор, пока не освободят французы. Так нам удалось судить, точнее инсценировать суд над доктором Антеповичем, не казаком и потому человеком, чуждым донскому начальству. Этот представитель гуманнейшей профессии зимою ведал на Лемносе организацией дезинфекционных пунктов, в которых так нуждались изгнанники. Однако их страдания мало тронули Антеповича. Он предпочел с помощью казенных 450 лир облегчить страдания своего и женина желудка от голода, нежели казачьи танталовы муки от паразитов. Мы осудили его на 8 лет каторжных работ: французы дали ему разрешение с миром выехать на материк. Он отделался тем, что просидел до суда под арестом месяца полтора.
Зато в тех случаях, когда надо было инсценировать суд над «своим» человеком, мы натыкались на непреодолимые препятствия. Возник вопрос о ликвидации дела об интенданте дивизии ген. Гусельщикова войск, старш. Ковалеве. Ген. Абрамов уперся руками и ногами, желая спасти жулика. Но мы встали на дыбы и высекли публично этого вора, обиравшего казачьи желудки. В ответ на мою двухчасовую обвинительную речь Ковалев махнул рукой и вызывающе заявил:
Я служил и работал всю гражданскую войну с генералом Гусельщиковым, теперь работаю и впредь буду работать.
Временные члены суда, командир гвардейского атаманского полка генерал Хрипунов и артиллерийский полковник Тарасов, возмущенные проделками обвиняемого, хотели назначить ему самое высокое наказание, какое указывала статья уголовного закона.
Что вы, что вы, - разъяснил им председатель суда. - Нам важно морально запятнать человека обвинительным приговором. Но если мы присудим его к каторге, тогда приговор должен пойти на утверждение ген. Абрамова, который помилует его вчистую. Лучше назначим меньшее наказание, без лишения прав. Тогда приговор не пойдет на конфирмацию, командир корпуса волей-неволей должен будет объявить его в приказе и хоть это запятнает казнокрада.
Ковалеву назначили тюремное заключение на 1 год и 4 месяца. Ген. Абрамов перехитрил суд. Будучи бессилен сам амнистировать Ковалева, он обратился к Врангелю. Последний не замедлил осуществить свое «монаршее право».
Мы чувствовали, что мы лишние; что даже наши инсценировки суда раздражают высшее военное начальство. Штаб не скрывал своего взгляда на суд как на ненужную обузу. Ген. Абрамов перед Пасхой даже ударил суд по желудку. Он к этому времени уже менее всего походил на главу военной силы, скорее изображая мелочного самодура-администратора вроде своего отца, бывшего окружного атамана Донецкого округа. Однажды ему не понравился чересчур высокий голос дьякона Туренко, и он запретил ему священнодействовать в штабной церкви.
Суд более всего возбудил его неудовольствие тем, что довольствовался при штабном собрании, где французский рацион улучшали теми продуктами, которые я с таким трудом отстоял на пароходе «Мечта» от разных хищников. Чтобы для штаба на более долгое время хватило этого добра, он приказал списать нас с довольствия. Взбешенный генерал Попов, военный прокурор, во время последнего обеда в собрании обругал штабных хозяйственников грабителями в присутствии прибывших из Константинополя врангелевских ревизоров-генералов. В этот период подобные слова в белом стане перестали считаться оскорбительными. Ген. Абрамов не только никак не реагировал на прокурорскую выходку, но даже пригласил весь суд на Пасхе на торжественное розговенье в штабное собрание. Мы все демонстративно отказались.
В полках казаки умирали от тоски, безделья и полуголодного пайка. Верхи крали и пьянствовали. И у всех вместе все духовные и физические силы напрягались на то, чтобы как-нибудь раздобыть заветную сумму - 4 драхмы - стоимость бутылки местного коньяку. По словам Б. Жирова, -
Чтобы кое-как пожить,
Здесь, отбросив страх, мы
Душу можем заложить
За четыре драхмы.
Случалось, что начальство устраивало парады. От скуки казаки соглашались и парадировать, но от строевых занятий открещивались. Офицеры от нечего делать женились, если удавалось разыскать свободную женщину. О пропитании семьи заботиться не приходилось, французы всем выдавали одинаковый паек, американцы же снабжали женщин подарками больше, чем мужчин. По статистике, здесь на 80 штанов приходилась одна юбка. Поэтому, лемносским пленникам было труднее добыть себе невесту, чем первым обитателям Рима. Благоденствовали только врачи «санитарного городка», как описывала лемносская сатира:
К общей зависти великой
Каждый врач здесь был владыкой
Двух сестер и, как паша,
Жил, не тратя ни гроша.
Только раненым подарки
Забирали их сударки,
Только порции больных
Шли в нутро сударок их,
Только тратя для потехи
Спирт казенный из аптеки
И дареное вино...
Так уж там заведено!
На почве недостатка женщин возникали скандалы, доходившие до разбирательства командира корпуса. Так, один зауряд-врач, или, как их звали, «навряд-врач», по фамилии Яновский, съездив в Константинополь за медикаментами, по возвращении не нашел своего семейного очага. В его отсутствие его супруга вышла за другого самым настоящим церковным браком.
Оскорбленный в лучших чувствах, эскулап подал по начальству рапорт, требуя наказания дерзкой изменницы. Произвели дознание, которое выяснило, что Яновский не был женат, а только сожительствовал с женщиной, которая теперь обзавелась настоящим мужем. Ген. Абрамов арестовал его на 5 суток за «ложное именование в официальной бумаге посторонней женщины своей законной супругой».
Случалось, что свадьбы справляли на паях. В один день венчались две-три пары и ради экономии брачное пиршество устраивали сообща. Все эти лемносские браки оказались весьма непрочными.
Скучно и серо текла монотонная жизнь на острове. Только Пасха внесла некоторое оживление, тем более, что к этому дню выдали по лишней лире. Донской атаман, который ни разу не навестил своих лемносских подданных, прислал к Пасхе две бочки спирту, чтобы подогреть и оживить их любовь к своему выборному вождю. Ген. Абрамов, такой же убежденный враг алкоголя, как и большевиков, приказал, к великому неудовольствию казаков, одну бочку вернуть назад в Константинополь, а другую передать в распоряжение корпусного врача для медицинских надобностей. Спустя месяца два корпусный врач Говоров, брат начальника штаба, продавал этот спирт, обращая деньги на неизвестную надобность.

У о. Андроника никак не налаживалась смычка с греческим духовенством, от которого он рассчитывал получить хоть какую-нибудь материальную поддержку. Корыстолюбивые «папазы» (попы), как и их паства, в своих единоверцах русских видели только выгодных контрагентов для купли-продажи и вступали с ними только в коммерческие сношения. Один мудросский иерей, не мудрствуя лукаво, открыл ларек в районе нашего штаба, подле того шатра, где жил о. Андроник. К великому смущению последнего рясофорный торгаш, потрясая своей камилавкой, отвешивал сыр, маслины, хлеб или, усевшись возле ларька на плиты, меланхолично тянул папиросу в ожидании покупателя.

На Пасхе мы развлекались не только религиозными церемониями. К этому времени и на Лемносе стали устраиваться театральные зрелища. В штабе корпуса праздничный концерт, в присутствии французских властей, прошел очень торжественно, но не без скандалов. Умирающий военный быт старой царской России пел свою лебединую песнь, не отступая ни на одну йоту от своих вековых традиций. Места в театре (длинном портовом бараке) были распределены поименно, строго по чинам. Первые четыре ряда предназначались исключительно для генералов, далее сидели полковники с более почтенным служебным положением и т. д.
Жены занимали места соответственно рангу мужей, из-за чего возникло много мелких дрязг и ссор. Простые офицеры, а тем более казаки, не допускались даже и близко к этой ярмарке дешевого тщеславия. Когда в «театр» вошла, разумеется, позже всех, - того требовал тон, - жена начальника штаба, М-me Говорова, напускавшая на себя павлинье величие, ее встретили шиканьем. Даже цвет корпуса уже не стеснялся вслух высказывать свои чувства!
- Картинка! - пронеслось по рядам.
Так звали эту надутую барыню за то, что она была не только разодета, как кукла, но и разрисована.
Едва начался концерт, как на крышу «театра» посыпался каменный дождь. Это протестовали низы против верхов, которые и при теперешних обстоятельствах корчили из себя существ высшего порядка. Концерт прошел под неприятный аккомпанемент этого протеста.

Шаповаленко ясно видел, что корпусной и дивизионные театры служат только для верхов, простая же казачня лишена даже и этого примитивного развлечения. Выискав подходящее местечко в лощине, в стыке двух дивизий, он устроил открытую сцену. Сюда мог приходить всякий желающий и смотреть незамысловатый спектакль или слушать концерт.
Чорт знает, что такое, - возмущенно заявил он однажды, зайдя ко мне в барак. - Вот смотрите.
Я взял у него клочок бумаги, на котором знакомым мне почерком ген. Говорова было наспех набросано:
До моего сведения дошло, что Вы устроили какой-то театр возле бассейна и собираетесь давать представления. Считаю неудобным выбранное место, а также и то, что вы не спросили моего согласия. Поэтому прошу воздержаться от спектаклей впредь до особого распоряжения.
Для казаков в конце концов оставалось только одно развлечение - делить хлеб. Это занятие доставляло много смеху, порой вызывало и скандалы. Французы выдавали ежедневно на пятерых человек два хлеба, по килограмму каждый. Пятки уже сами делили хлеб. Надо было немалое искусство, чтобы вырезать пять равных частей. От одуряющей лагерной жизни, от отсутствия физического и умственного труда, люди сделались мелочными, придирчивыми, раздражительными. Все до тошноты надоели друг другу, и ссоры возникали из-за пустяков. Чтобы устранить их при дележке хлеба, поступали следующим образом. Когда кончалось выкраивание пяти равных долей (по 400 гр. = 1 фун. каждая), кто-нибудь становился лицом в поле, а другой брал поочередно порции и спрашивал:
Кому?
Ковылину! - отвечал первый.
Кому?
Тобе.
Кому?
Взводному.
И так далее.
Утром, после раздачи хлеба в части, это бесконечное «кому» висело в воздухе вместе с матом.
Делить! - было боевым лозунгом солдат умиравшей царской армии в 1917-1918 гг.
Тогда делили денежные ящики, обмундирование, продовольственные склады.
Солдаты умиравшей белой армии тоже «делили», но только один французский паек, так как все остальное делило их начальство.

Вслед за отправкой 7000 казаков в Россию французы снарядили пароход в Бразилию.
Желающих отправиться в неведомую даль выискалось небольшое количество, всего несколько сотен.
Какая участь постигла «бразильянцев», небезынтересно привести выдержку из статьи «Как нас хотели сделать рабами», помещенной в №1595 газеты «Беднота» (от 21 августа 1923 года).
«Насказали нам дорогой друзья-французы про эту Бразилию - умирать не надо, поработаете там год-другой, и сами помещиками станете. Три месяца блуждали мы по разным морям. Наконец увидели американский берег. Радости не было конца. Иные уже с парохода отмеряли участки на берегу моря. Высадили нас, пересчитали, заперли в скотские вагоны и повезли в город Сан-Паоло. Там нагрянули к нам бразильские власти, объяснили, - так и так, - вас привезли для работы на кофейных плантациях, заключайте контракты с хозяевами».
«Наши, хоть и в чужой стране, но уже разведали, что работа на кофейных плантациях та же каторга, сроком до смерти. Плантатор закабаляет батрака задатком, выдачей в долг орудий для работы, продажей в кредит пищевых продуктов и т.д. Расплачиваться за все за это рабочий может только своим горбом. Заработную плату батракам определяет правительство республики, которое состоит из тех же богачей-землевладельцев. В среднем батрак зарабатывает в год столько, сколько городской плотник в месяц. Каждая плантация - та же крепость, обнесена рвом и колючей проволокой. За работой наблюдают вооруженные негры с собаками. Чуть не послушаешься, могут в расход вывести за милую душу. Жаловаться на плантаторов и ихних приказчиков нет смысла - судьи и всякие власти для них свои люди. То кум, то сват, то брат. Одно слово, демократическая республика, какую хотел преподнести России г. Керенский».

Ген. Врангель знал, что каждый, кто уходил из армейской организации, потерянный человек для белого стана.
Физический труд, который ждал казаков на воле,- лучший агитатор за власть советов. Свободная жизнь избавляла казака от начальнического влияния и заставляла позабыть о «войне до победы», а работа напоминала ему о том, что он такой же сын трудового народа, как и все русское крестьянство.
Глава южно-русской контр-революции более всего боялся пробуждения этого голоса в казаке. Нахождение под его знаменами казаков давало ему основание заявлять, что русский земледельческий класс тяготеет к белому стану. Поэтому надо было всячески мешать осознанию казаками ошибочности того пути, по которому вели его атаманы, осознанию своей общности с тем трудовым русским крестьянством, которое в это время созидало совместно с рабочим классом новый порядок на развалинах низвергнутого помещичье-капиталистического строя.
Об удержании казаков на Лемносе не могло быть речи. Приходилось думать о предоставлении казакам такой работы в чужих странах, чтобы не нарушалась войсковая организация.
Ген. Шатилов, орудуя в Сербии, наконец, договорился с Пашичем, который дал согласие на въезд в эту страну 5000 бывших врангелевцев, в организованном виде, для работы на шоссейных дорогах, и тысячи человек для службы в качестве солдат пограничной стражи.
Чтобы поднять настроение лемносских пленников, был пущен слух о том, что Сербия принимает всю армию Врангеля, которая будет существовать там в скрытом виде. Ген. Абрамов даже издал секретную инструкцию, где указывались те меры, какие надо принимать на работах для сохранения целости армии и связи между ее частями.
Так как, за избытком в «русской» армии офицеров, в Сербии не всякий мог рассчитывать на командную должность, избавляющую от физического труда, то от офицеров во всех частях отобрали подписку в том, что они желают оставаться в армии, будут подчиняться распоряжениям начальства и согласны, в случае надобности, служить и за рядовых, т. е. простых рабочих. Всех, кто не соглашался дать такую подписку, предписывалось переводить на беженское положение.
«Беженский баталион» существовал на о. Лемносе, играя роль дисциплинарной части. Всякий, кто пытался открыто протестовать против вопиющих беззаконий начальства, немедленно исключался из «армии» и уплывал «к берегам беженских селений». Эти парии жили отдельно на кубанской стороне залива, не получали денежного «пособия», чистили отхожие места и т. д.
Ген. Абрамов воспретил им даже появляться в лагере, где квартировали войсковые части. Должность командира этого баталиона занимал старый выжига, полков. Араканцев, тянувший и обиравший беженцев. Однако все его художества по обыкновению покрывались генералом Абрамовым.
Грядущий крепостнический строй в Сербии очень окрылил верхи и удручающе подействовал на низы.
- Значит, мы там будем работать, а начальство заделается нашими старостами? Мы обливаться потом, а они папироски покуривать за наш счет... Работа кончилась, строем домой. Рабский труд? Работать на начальство? Не бывать тому... Только бы вывезли, а там все равно разбежимся. Станем работать сами, сами за себя будем наниматься, без офицерья!
Офицеры, которые предчувствовали, что в Сербии им не придется занимать командных должностей, а предстоит тяжелый физический труд наравне с простыми казаками, тоже волновались…
Зато командиры частей, предполагая, что в Сербии упрочится дисциплина, захорохорились. Недалекий «Ген-Гус», генерал Гусельщиков, теперь не жалел бранных слов по адресу непослушных заштатных офицеров, которых он свел в особую офицерскую сотню. Комендант штаба корпуса полк. Греков начал цукать штабную комендантскую сотню:
- Вот подождите, подтяну вас в Сербии. Там не то будет.
На другой день сотня вся перешла на беженское положение, а затем уехала в Россию…
Врангель и его штаб больше всего боялись, конечно, возвращения казаков в Россию. Чтобы не повторилось мартовских событий, оставшихся старались запугать теми ужасами, которые творятся в России и которые ожидают там всех вернувшихся из-за границы. Кубанцев, для поддержания их духа, все время утешали слухами о том, что они и так скоро вернутся в Россию, так как предстоит «десант». Будто и французы согласились, и штаб десантного отряда сформирован, и ген. Шкуро назначен начальником десанта. Врангель еще в Крыму изгнал из своей армии этого генерала, но его именем пользовались в тех случаях, когда хотели обнадежить скорой «работой» казаков с грабительскими замашками.
О России на Лемносе можно было говорить все что угодно, и говорили не стесняясь. Информационные сводки штаба главнокомандующего изощрялись вовсю и врали до отвала. Источник этих сведений был всегда один и тот же: мифические беглецы из России, прибывавшие в Константинополь. Информаторам давно уже перестали верить. Когда один из них, чиновник Н., выступил с докладом о положении в России в штабном театре перед спектаклем, его высмеяли. К его беседам на эту тему относились до того несерьезно, что офицеры пугали своих вестовых тем, что в наказание отправят их на две или на три лекции чиновника Н…
Неугомонный «Общеказачий Сельско-Хозяйственный Союз», надутый ген. Абрамовым, не успокоился. Его заправилы снова начали энергично хлопотать перед болгарским правительством о разрешении ввезти в Болгарию с Лемноса еще тысячу беженцев…
Представитель Сельско-Хозяйственного Союза запоздал прибыть на Лемнос, и ген. Абрамов повторил прежний маневр, погрузив Платовский полк. На этот раз шуллерскую проделку Союзу удалось заметить и ликвидировать своевременно. Как только полк доехал до Константинополя, французы его там задержали, пересадили на вернувшийся из России «Решид-Пашу» и вернули на Лемнос. Ген. Абрамов изловчился передать на пароход приказание, чтобы полк не выгружался. Тогда французский комендант пригрозил открыть огонь по пароходу. После этого началась высадка платовцев. Французы объявили, что в Болгарию нужна артель, а не войсковая часть. Представители союза Г. Ф. Фальчиков и Л. В. Белашов, под прикрытием французских часовых, стали производить запись. Измучившись на неприветливом острове и утратив веру в армию, записывались все, - и офицеры, и врачи, и чиновники, и женщины, и простые казаки, как числившиеся в полках, так и состоявшие в беженском батальоне. Всякому хотелось поскорее вырваться на свет божий из мрака врангелевского лагеря и зажить новой, осмысленной, самостоятельной жизнью.
9 июля состоялась отправка…
Белые рабы! - шипели информаторы по адресу тех, кто хотел покинуть Лемнос, отречься от своего вольного или невольного белого прошлого, разорвать всякую связь с врангелевщиной и заняться мирным трудом в стране братушек.
Грабьте до конца и воюйте до победы, - отвечали им отъезжающие.
Я был в их числе.
Кому, кому, а вам-то за измену долгу и родине намыленная веревка в первую очередь, - слышал я по своему адресу угрозы со стороны «спасателей отечества», когда шел в толпе на пристань. - Главнокомандующий в Сербии и Болгарии опять соберет под свои знамена всех своих бывших подчиненных. Вам тогда несдобровать! Не ждите прощения.
Я махнул рукой.
Посмотрим, как ему удастся собрать... Довольно с него и крымской авантюры... Хватит!..
Спустя полгода Врангель, действительно, сделал попытку собрать все свое рассеявшееся по Балканам стадо, зажать его в тиски суровой военной дисциплины, подогреть в нем ненависть к Советской власти и держать его наготове для новых кровавых авантюр.
Но он натолкнулся на такое страшное сопротивление своих бывших воинов, перековавших мечи на плуги, осознавших правду и скорбь трудовой жизни и уже стремившихся безболезненно вернуться под власть Серпа и Молота, что в эмиграции возникла настоящая гражданская война.
В период ее я находился в том стане, который сокрушал знамена Врангеля.
Крымский неудачник проиграл и эту войну. Намыленная веревка осталась без употребления.