Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Процесс над колчаковскими министрами. Часть XIII. Речь обвинителя (окончание)

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

Они отбросы человечества, раньше принадлежавшие к политическим деятелям, но с их точки зрения уважаемых людей [вроде] Алексинского, Савинкова и столь известного подсудимому Клафтону Бурцева снабжали обильными деньгами, а затем, как говорил здесь подсудимый Писарев и др., посылали для оглашения известия Папе Римскому, архиепископу Кентерберийскому, что большевики насилуют монахинь, национализировали женщин и т. д. Они посылали эти известия, несмотря на то, что в кармане у их руководителя, у их уважаемого лица, у их Верховного правителя находился пасквиль — декрет о национализации — анархистов в Саратове, в котором было сказано о такой национализации. И они, несмотря на это, все-таки миллионы [рублей] тратили для внушения трудящимся всего мира: зрите, какие там, в этой [советской] России, ужасные преступники; идите к нам на помощь, чтобы свергнуть национализирующих женщин и т. д. И, может быть, когда Маклаков и Набоков просили, чтобы социалисты из Омского правительства оказали поддержку Алексинскому, может быть, социалисты, имевшие сношения с иностранными социалистами, посылали [им] сведения о том, что такие декреты существуют в советской России, и Каутскому, который тоже повторяет о национализации, так как группа социалистическая из России об этой национализации женщин говорит.
[Читать далее]И тем не менее они политикой не занимались. Кровь миллионов рабочих и крестьян, разрушение всего транспорта для целей фронта, как тут безобидно сегодня пояснял в своей лекции Ларионов, — это не политика. Фронт неизвестно откуда появился. Точно так [же] неизвестно, откуда появились так называемые министры, куда они на один — два дня на какой-то предмет заходили, а потом, стряхнув прах от ног своих, выходили. Фронт неизвестно откуда появился. И правительство неизвестно откуда появилось. И все их объяснения здесь кажутся такими, будто правительство это тысячу лет существует. И будто бы перед нами, скажем, английское правительство сидит на скамье подсудимых и отвечает.
Они здесь ведь не добровольно зародились: ведь были какие-то организации и лица, которые свергли советскую власть, которые при помощи денежных затрат устраивали возможность воспользоваться неукрепившимся положением трудящихся масс, тем, что они еще не очистились от скверны капиталистической. Их науськивали на свержение советской власти социалистические партии, у которых руки были связаны в большей степени, социалист Шумиловский с развязанными руками. Воспользовавшись тем, что эти массы еще не сознательны, они при помощи денежных средств создавали военные организации. Тут могут быть деяния рискованные и сложные, как в Москве, где действовали опытные культурники из партии народной свободы. Они эти средства давали, и давали авансом, а потом с невинным видом, по предложению министра финансов, уплачивали по этим счетам. И это называется, что они не принимали участия в свержении советской власти. «Власть была здесь установлена чехами. Мы зашли туда, когда она уже окончательно сконструировалась», — это, главным образом, заявляли [лица] с юридическим образованием.
Она уже сконструировалась, и поэтому не может быть речи о том, что мы принимали участие в ее создании. А поэтому не можем мы обвиняться в участии в бунте и [в] содействии организации этой власти. Вот юристы, у которых для себя одна мерка, а для большевиков — другая. Они принимали участие в издании «закона» для лиц, причастных к большевистскому бунту, начавшемуся в [19]17 году. И всякое лицо, как выяснилось из бесподобных разъяснений Цеслинского, Степаненко и др., подходящее под эту мерку, после допроса мобилизованными юристами попадало к Анненкову и др. Какая это была власть? «Мы вошли туда, но мы не можем отвечать за историю ее возникновения», — говорят они нам.
И второе — фронт откуда-то появился. Характерное было заявление. Политикой совершенно никогда не занимавшийся [такой] научный деятель, практик, известный железнодорожный деятель, как Ларионов, объяснял, почему он угонял на восток поезда, из опыта на Западном фронте (а я для точности спросил [его], кто на этом Западном фронте воевал; [оказалось] — Германия с Россией). Он ввиду аналогии, что правительство Колчака то же самое сделает с подвижным составом, угнал его на восток. И выходит, что он отстаивал интересы грядущей советской власти. Он этот подвижной состав на востоке согнал в бесконечную ленту. Он чуть не заявляет нам: «И теперь вы можете кататься на поездах, которые я для вас сберег». Это деятельность техника, а не политика?
Причем эти техники иногда обладают такими сведениями, что остальные политики и не подозревают. Он объясняет такое неожиданное явление, как представление министерства финансов о выдаче награды за энергичное преследование большевиков. Он объясняет, что это было не за то, о чем я спрашивал Матковского, не за головы, а за карманы большевиков. Большая была сумма взята, отчего же не выдать маленькую награду. И если защита, я должен это припомнить, не удержалась, заявив, что раз это было сделано министерством финансов, то, значит, это [была] награда не за головы, а за деньги, на что я тогда не имел возможности возразить. Я спрошу, если министерством земледелия вносится предложение о недопущении расселения задержанных большевиков на территории Сибири, для чего это могло быть сделано: здесь дело касается предания земле или удобрения земли? Тем не менее все это случайные явления, хотя и слишком многочисленные. Но они за все это отвечать не собираются.
Вы подумайте — жуткая картина! — существует атаманщина, существует военщина, на которую они так жалуются, но с которой под руку они сюда пришли, которая их поддерживает и которая, через некоторое время убедившись в полном отсутствии какого бы то ни было риска, и их начала сбрасывать. И тем не менее они почти каждый день принимают постановления о введении смертной казни, как обычное явление. Но они поспешно заявляют: мы на этот счет не ответственны. У нас в канцелярии сидел юрисконсульт, уважаемая женщина-профессор, или еще более уважаемый мужчина. Они давали заключение.
И крупный ученый Введенский, которому раньше по роду деятельности приходилось убивать ну какое-нибудь под стеклом зримое живое существо и который никогда в жизни не подписывал ничего касающегося смерти, он с наивным видом разъяснял: я пошел в министерство по другому делу. Там на повестке [дня] стояли еще какие-то вопросы, была предложена смертная казнь, какие-то 18 номеров, что не помню, я не возражал.
Другой «защитник труда», Василевский, говорит, что ему приходилось возражать против смертной казни, но он также не помнит этих статей. Я не имел раньше этой книги, но я теперь могу напомнить, за что там предусматривается смертная казнь: за порчу лошади; за взятие денег в большем размере, чем предписано; за требование денег раньше срока. Вот за какие вещи ученые люди и «защитники труда», ждавшие с душевной тревогой и с раздвоением душевным момента, когда им удастся спасти социальные завоевания революции, назначали смертную казнь. После этого они смеют говорить: мы не политики, мы не знали тех действий, которые проходили перед нами. И, разумеется, если бы знали, мы не могли бы их поддерживать.
Позвольте, даже этого не говорили. Когда мы предъявили им весь непосредственный ужас полуторагодового подавления Сибири, Урала и Поволжья, их гуманистические души заколебались. У кого-то даже появились слезы на глазах. Но на следующий день они дружно выступили перед нами, [предварительно] поговорив между собою. И мы слышали здесь: ничего не было; кто там был, кто это делал, мы не знаем; мы все были хорошие люди; мы стремились отстаивать интересы рабочих, как подсудимые Ларионов и Степаненко; мы создавали комитеты помощи безработным, защищали завоевания революции; вообще неизвестно каким путем сюда попали; мы были избраны общественными учреждениями; приехали сюда по поручению народных комиссаров; политикой никогда не занимались. Правда, я иногда председательствовал, иногда делал доклады о политическом положении в Иркутске, о политическом настроении железнодорожных служащих, которые не совсем так дружелюбно относились, по-видимому, как пытался изобразить Ларионов, который хотел все сделать в интересах советской власти.
А припомните, что он не останавливался перед тем, чтобы грабить десятки миллионов трудового народа. Правда, рассылал сведения, что большевики совершают зверства, до самой последней минуты, до той декларации, которая им сейчас кажется немного странной, но которая единодушно всем составом министерства и социалистом Шумиловским подписана.
Они перед нами такую неслыханную бездну падения обнаружили. Они старались доказать, что заслуги у них есть: куски большевизма они стремились сохранить. За эти больничные кассы, для некоторых рабочих ими оставленные, история их поблагодарит. А в советской России разве есть хоть один рабочий, который не получает [такой] помощи? Там все получают [пособия] и по безработице, и по болезни. Если бы у вас было такое стремление, для вас путь был один — в советскую Россию. Но у вас было другое. Вы восстали против нас, против осуществления того, что стремились сделать мы. Вам было известно, какие меры там принимались, — это ваши заграничные друзья сообщали. А вот свидетель Деминов говорит, раз такие меры принимались в советской России, то необходимо было часть этих мероприятий проводить и здесь, а то будет плохо.
Вот Преображенский, великий геолог, говорит, что если будут напечатаны его труды о единой школе (думаю, что бумажный кризис, в значительной степени усиленный существованием навязанного нам этого фронта, помешает этому), он полагает, что если эта бумажка будет напечатана, то все его оценят. Позвольте, ведь в советской России единая [трудовая] школа достигла таких результатов, какие ему и не снились. А выезжая из советской России, вы знали, что там вводится единая [трудовая] школа. И вы хотели содействовать большевизму в местах, которые обагрены кровью при помощи ваших рук. О, как низко падают величайшие ученые, когда они связывают свою судьбу с интересами кучки грабителей, капиталистов и банкиров!
Это страшное падение ученых, потерявших всякую идейную связь с наукой, внушает ужас рабоче-крестьянской России, которая страстно ждет своих ученых, может быть таких, как покойный Тимирязев, связавший всю свою судьбу с нами, но не может без скорби смотреть на падение великих людей, которые во все времена стремились к просвещению трудовых масс и в создании такого университета, как лутугинский, принимали участие. Их последующая деятельность не только уничтожила все это, но привела к худшим результатам. Геолог Преображенский говорил, что судьба золота науку не интересует. Оно попадает к государству, а куда пойдет, неизвестно. Но оказывается, что в том учреждении, в котором были разные ученые, некоторым было известно, куда золото попадает, но они вступили туда не в качестве ученых, а в качестве товарищей министра.
Товарищи члены революционного трибунала! Может быть, вы припомните, хотя я думаю, что трудно припомнить, за что они, по их словам, подняли восстание против власти рабочих и крестьян? Перед вами выступали здесь члены партии, председатели партийных комитетов, и члены партий, которые случайно из организации вышли по случаю отъезда, и члены партий, которые все время находились в партии, [но] не платили членского взноса, и другие лица, здесь подписавшиеся сами, своей рукой через год после того, как советская власть свергла германское насилие, и когда они начинали разговаривать понемножку с Германией, чтобы затеять с нею для начала деловые сношения, которые сейчас заканчиваются членом ЦК партии народной свободы Гессеном, который сейчас в Берлине с монархическими элементами Германии организует единый противобольшевистский центр, очевидно передвинутый с востока, куда этому помогали в последние дни передвигаться подсудимый Червен-Водали и техник Ларионов.
Все они тогда писали на весь мир, что преступления так называемых большевиков продолжаются, беззакония все время царят и т. д. и т. д., [что] Россия отдана во власть немцев и мадьяров. И не было у них большего ужаса для изображения порядков в советской России, как то, что в рядах ее Красной армии, которая имеет отряды угнетенных всего мира, имеются и китайцы. Они нисколько не смущались, когда их председатель, почетный гражданин Сибири, уважаемый человек Вологодский, почти всеми ими признанный заслуживающим этого звания и в самые последние дни в Иркутске [признанный] заслуживающим особой пенсии за его заслуги как основоположника борьбы с насильниками-большевиками, они нисколько не смущались, что их председатель получил сообщение о том, что Кудашев, тоже идейный дипломат царя Николая, в период советской власти на Амуре разрешил продать русские суда в руки китайцев.
Вот если китайцы — судопромышленники и спекулянты — с ними вступают в альянс, это соответствует той любви к родине, о которой тут рассуждал Червен-Водали. А если угнетенные рабочие Китая вместе со своими братьями, русскими рабочими и крестьянами, составляли одну армию, это[го] достаточно для того, чтобы говорить: необходимо идти на Москву, спасти ее от китайцев, на которых исключительно опираются большевики. Эти вещи продолжали они говорить. Но здесь, перед лицом революционного трибунала, они все перебывали перед вами, разных партийных мастей и окрасок, и подавляющее большинство не помнящих партийного родства. И они хоть слово вам здесь сказали о том, что мы продолжаем считать правильным свое первое поведение? Или, быть может, они стали считать, что власть рабочих и крестьян была настоящей сильной рабоче-крестьянской властью, опиравшейся на миллионы, а они были примазавшейся кучкой насильников?
Нет, никто из них этого не говорил. Никто из них не говорил и того, что они раскаиваются в том, что было. Вообще быль таким молодцам не в укор. Они в свое время дело сделали, известное количество средств затратили на свержение советской власти под флагом демократического и социалистического фигового листка. А теперь нам не обязательно это припоминать. А может быть, если в подробностях выяснить, то окажется, что по распределению функций, на основании письма министра или на основании законоположения за номером таким-то к их ведомству не относилось выяснение этого вопроса.
Все [они] прошли перед вами. Вся их первоначальная деятельность, лишенная хотя бы грана идеи, которую они развили в своих посланиях. Все они себя жертвами считали: «Меня вызывали в правительство отстаивать социальные завоевания революции». Да позвольте, зачем их надо было отстаивать? Ведь советской властью они защищались полностью. А когда пришли эти так называемые возродители и спасители с гайдами, Розановыми, сипайловыми и Семеновыми на основании ваших настойчивых пожеланий, вот когда все эти лица пришли к вам, вы теперь хотите от них отказаться. И вообще изложить все дело так обывательски мирно, будто ничего в сущности не было: не было полуторагодовалого здесь ужаса белых, книгу о котором собираются писать некоторые из ваших сподвижников. Всего этого не было, все это забыто, причины, ради которых это сделано, неизвестны.
Прошли перед глазами революционного трибунала картины сплошных хищений, сплошных убийств, сплошных разрушений. Ради чего все это сделано? Дайте объяснение, дайте какой-нибудь смысл этим неслыханным в мире разрушениям.
Ведь в течение полутора лет при разных, как тут безобидно выражался подсудимый Ларионов, колебаниях фронта, ведь когда все это разрушалось, женщины и дети уничтожались тысячами. Ведь на основании предложения министра земледелия предавались мучительной смерти десятки тысяч выводимых из тюрем.
И не смеет, не должен подсудимый Шумиловский заявить мне: «Я случайно только один снимок видел тех ужасов, которые были в Новониколаевске». Я думаю, он прекрасно знает, что нет ни одного города и городка, откуда бы не выводили на расстрел из всех тюрем.
И если бы подсудимый Ларионов, выглядывая из автомобиля, не смотрел только на мост [через Иртыш], к разрушению которого он не имел никакого отношения, [а] если бы он посмотрел на витрины, [то] он бы видел снимки тех, которые были выведены при вашей эвакуации из Омска из тюрем и которых мы, придя сюда, хоронили через несколько дней, когда гробы тянулись на версту с лишком. Это было [не] только в Омске. Не было ни одного города, где бы это не делалось. И что же? Ничего. Высокие лбы лиц, сидящих здесь, от этого не омрачаются.
Но вот в последнем случае, когда Сипайлов или другой спустили под винт 31 человека, [говорят:] «Ох, только не это. В этом меня не вините. Там, видите ли, были люди из общества, там были их родители — Марков и [П. Я.] Михайлов. Я в этом деле не повинен». А во всех тех зверствах, о которых тут свидетель [Сыромятников], который занимал должность [начальника штаба] у Розанова, рассказывал? У Розанова, которого вы назначили на эту должность, потому что он успел заявить себя хорошим военачальником при подавлении беспорядков в Енисейской губернии. Вот за все эти преступления вы принимаете на себя ответственность? За них вы не возмущаетесь? Или вам страшен только Сипайлов с четвертью водки в руке? Хотя возможность этой четверти водки вы ему создали, открыв монопольки. За все эти жуткие, страшные, неслыханные, не опубликованные до сих пор преступления, какие проходили перед вашими глазами, вы на себя ответственность принимаете? Это не вызывает вашего возмущения? [Или вы говорите:] «Только в этом гнусном деле Сипайлова я не повинен». Путем исключения дозволительно подумать, что в остальном вас это не возмущает. И за те страшные преступления, которые прошли здесь перед глазами всех присутствующих, они, лица, их совершившие, лица, участвовавшие в них, лица, прикосновенные к ним, лица, технически подготовлявшие возможность совершения этих преступлений, — что же они, несут ответственность?
Если вспомнить все то, что прошло перед нашими глазами, и то, что ведь перед нашими глазами прошла лишь тысячная доля того, что делалось в действительности, то невольно из горла рвется вопрос: «Что полагается за такие преступления?». (Значительная часть из публики: «Расстрелять! Расстрелять!»)
Председатель. Тише, товарищи, к порядку.
Гойхбарг. Тише, тише, тише... Уймись, гнев трудового народа! Революционный трибунал не есть орган возмездия. Ибо разве мыслимо возмездие, разве хватило бы у них жизней, чтобы покрыть то, что было ими сделано?! Революционный трибунал не лживый орган их или, во всяком случае, их единомышленников правосудия, о котором они говорили, что нарушение правосудия, имевшее, может быть, место в ночь на 22 декабря [1918 г.], если окажется, что оно соответствует действительности, то дело о нем должно быть направлено в законном порядке. К сожалению, не добавлено, по какому департаменту. Ведь, во всяком случае, с точки зрения обвинителя, представителя законной всероссийской рабоче-крестьянской власти, о которой с таким поздним раскаянием вспомнил, признавая ее, Краснов, ведь с точки зрения обвинителя тут нет никаких министров, а есть шайка преступников, бунтовщически восставших в личных и групповых интересах против власти огромной, подавляющей массы рабочих и крестьян.
У них, конечно, суда не было. Они пытались подражать иностранным так называемым независимым судам. Там в судах стоит древняя богиня Фемида с повязкой на глазах, которая якобы должна быть слепа. А между тем у нее повязка очень часто приподнимается. И если на правый глаз видно, что свой человек, из господствующего класса, то можно опустить повязку и меч правосудия для беспристрастной Фемиды не опустится. А если на левый глаз приподнимается повязка и будет видно, что [это] представитель трудящихся масс, то меч правосудия решительно рубанет.
Везде в этих правосудных странах заграничных, в тех местах, где военный министр Черчилль и другие тайком от своих рабочих масс под флагом Красного креста подсылали к ним на помощь убийц, — вот во всех этих местах только и может существовать такой суд. У них тоже был суд Матковского, который разбирал дела Волкова, Красильникова и Катанаева, где эти Волков, Красильников и Катанаев приезжают вместе с защищавшим их председателем партии народной свободы Жардецким. И этот суд Матковского решил, что преступления нет. У суда Матковского Фемида не стояла, но повязка приподнимающаяся была...
Революционный трибунал, прежде всего, есть орган политической борьбы, есть орган, прежде всего, политически умертвляющий партии, стоящие против власти рабочих и крестьян. Я думаю, что то, что прошло здесь перед революционным трибуналом, политически убило все партии, которые прикрывались какими-то идеями, а на самом деле были чисто хищническими, ничем не прикрывающимися партиями, которые от сипайловых отличались (и то в некоторых случаях только отсутствием в их руках четверти водки), — эти партии убиты. И трудящиеся массы, не только здесь присутствующие, но и во всем мире, узнав о гнусных деяниях, проходивших здесь перед нашими глазами, узнав о том, как великие ученые, ученые, чуть ли не представляющие собой какую-то шестую державу, государственники прикрывали теми или иными словами возможность борьбы с настоящей рабоче-крестьянской властью, они все узнают, что скрывалось за этими попытками обмана. Они все увидят, что ни единого грана идеи у них не было.
И все, кто прикрывались какими-то мыслями, выступая против власти рабочих и крестьян, все они политически уничтожены. Их нет во всем мире.
Но не только политическое уничтожение этих партий есть задача трибунала, но и наказание. С точки зрения советской власти, советской власти рабочих и крестьян под руководством передовых элементов пролетариата, стоящего на точке зрения научного социализма, на точке зрения сознательности этой власти. И ее органам — конечно, не так, как подсудимому Шумиловскому, — чужд всякий дух мести; они не могут быть причастны к этому чувству мести, ибо, как я уже имел случай спросить, чем можно возместить то, что [было] сделано? Чем можно было бы возместить эти миллионы загубленных жизней?
Чувство мести, безусловно, чуждо рабоче-крестьянской власти и ее органам. Но ей не чуждо чувство необходимости обезопасить себя. И основные начала наказания установлены у нас, как установлены и все основные положения уголовного права советской республики. Вот здесь (указывая на два листочка) изложены все основные начала наказания.
Совершение преступного деяния, указанного в обвинительном заключении, установлено. Оно должно быть признано за всеми здесь сидящими без всякого исключения. Но вопрос о наказании есть вопрос другой. Нам тут приходилось слышать, что борьба закончена: «Мы побежденные — вы победители».
Мы здесь слышали, с другой стороны, что остатки ваших организаций, остатки ваших средств и вашей помощи перебрались в другую нацию, к нации капиталистов всех стран, к вашим беженцам, к вашим крупным фигурам, которые бежали, потому что вы им дали средства. Ибо ведь [И. А.] Михайлов, не имей он возможности распоряжаться десятками миллионов [рублей], разве он мог бы бежать? Ведь если бы Гинс не получал 10 миллионов, разве он мог бы бежать? Разве Вологодский, не имея средств, мог бы бежать? Все эти лица сейчас с открытым челом, перебравшись за границу, продолжают отстаивать идею единой России, которую вы тут так неудачно закончили. Они получили средства от вас. Они сохранили связь с вами, и связь с разными лицами у некоторых, несомненно, имеется. И неизвестно, сейчас средства, тем или иным способом припрятанные, не дадут ли им возможность скрыться от изоляции и потом, правда, не быть страшными советской власти как таковой, но завирушку какую-нибудь, в результате которой тысячи трудящихся погибнут, они могут сделать.
И революционный трибунал должен учесть основные начала наших наказаний: что преступника, прежде всего, пытаются приспособить к существующему общественному порядку, если известно, что при помощи тех или иных принудительных работ, при помощи перевоспитания этими принудительными работами и при помощи принудительного отучения его от замашек, которые они сохраняют и на скамье подсудимых, это возможно. Это первое.
Второе — по отношению к целому ряду лиц выясняется, что их приспособить к общественному порядку, не изолируя, трудно, ибо они обладают некоторыми способностями, они обладают способностью вступать в сношения. Они неожиданно могут появиться в местах, где есть некоторые колебания фронта, вообще какое-нибудь колебание. Они, там появившись, могут временно принести большой ущерб. И вот для таких лиц изоляция необходима.
Пойдем еще дальше. Революционному трибуналу советской республики чуждо всякое чувство мести. Но интересы рабочих и крестьян он защищать обязан. И если существует основательное предположение, что изоляция открывает возможность к бегству и к таким действиям, в результате которых погибнет хотя бы один труженик, то революционный трибунал, охраняющий жизни тружеников, должен предотвратить такую возможность.
Из обстоятельств дела выясняется, что некоторые сидящие на этой скамье сохранили до самого последнего времени неразрывные связи с организациями, ведущими и поныне преступную борьбу против рабочих и крестьянских масс, и возможность использования этих связей имеется. Этим лицам должна быть преграждена возможность вызвать смерть хотя бы одного рабочего и крестьянина.
Что же касается других, и в частности тех, которые, несомненно, не сохранили связи, которые в свое время ушли [из правительства] по тем или иным хорошим или даже плохим побуждениям, которые, может быть, производят неблагоприятное, а иногда — я удерживаюсь от более резкого слова — [и] иное впечатление, [но] раз они не грозят опасностью жизни рабочих и крестьян, по отношению к ним изоляция необходима.
И возможно, что здесь имеются некоторые, действительно только случайно забредшие в это преступное сообщество. В частности, я должен сказать — я других фамилий не называю...
Но, в частности, относительно двух лиц указываю, что, пожалуй, по отношению к ним приспособление к существующему общественному порядку мыслимо, а посему и возможно. Это подсудимый Карликов, действительно попавшийся как кур в эти грязные щи. И второй, может быть, в силу тех обстоятельств, что этот подсудимый содействовал в деле свержения этой преступной шайки с оружием в руках, я имею в виду подсудимого Третьяка, его тоже, может быть, можно приспособить к существующему общественному порядку...




Процесс над колчаковскими министрами. Часть XI

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

Председатель. Заседание революционного трибунала возобновляется. Слово принадлежит подсудимому Степаненко.
Степаненко. …я спокойно принялся за техническую работу по восстановлению транспорта в стране, участвуя в правительстве лишь постольку, поскольку к этому меня обязывало мое положение. При Сибирской Директории я участвовал с совещательным голосом. В Административном совете мне не пришлось участвовать, так как я имел служебную поездку на Дальний Восток, а в Совете министров я принимал лишь спорадическое участие. Таким образом, я работал как специалист и никоим образом как политический деятель. Да я и не мог быть таковым по своему душевному складу…
[Читать далее]Что касается обвинения по отдельным инкриминируемым пунктам, то должен доложить, между прочим, что относительно введения милиции я уже указывал, что введение железнодорожных жандармов не находится ни в какой связи [с моей] деятельностью...
Что же касается двух пунктов законов, которые караются смертной казнью, [то] должен заявить, что я принципиальный противник смертной казни вообще. И считаю высочайшим и гуманнейшим государственным актом отмену таковой, где бы она ни была...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Жуковскому.
Жуковский. …в конце 1918 года я получил предложение вступить в состав министерства иностранных дел в Омске. Здесь мне была отмежевана именно та часть, которая была связана с моим консульским опытом. В большой внешней политике, которая исключительно лежала на управляющем ведомством, я никакого участия не принимал, ни у одного из иностранцев никогда не был, и ни один иностранец со мной отношений не поддерживал. Я ни разу не имел доклад у Верховного правителя, ни разу не сталкивался с Верховным советом и никого не знал из тех лиц, которые стояли близко к адмиралу [Колчаку]...
Как чиновник я был аполитичен и лоялен к тому правительству, которому я служил и которое оценивало мой опыт и знания.
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Писареву.
Писарев. Я скажу немного и буду краток. По положению о главном управлении по делам исповеданий я, как товарищ главноуправляющего, не имел права решающего голоса, и, таким образом, ни в одном из актов правительственной деятельности, политической и военной, я не имел права решающего голоса. Я не участвовал ни в заседаниях Административного совета, ни в Военном совете. У адмирала Колчака я ни разу не был. В большом Совете [министров] я участвовал только иногда, когда мне приходилось замещать главу ведомства. Но и здесь я не имел права решающего голоса. Отсюда ясно, что те обвинения, которые помещены в обвинительном акте, не могут быть приписаны мне в виду моего пассивного положения в правительстве...
Что касается обвинения в контрреволюционности на основании статей «Сибирского благовестника», где я был редактором по поручению Томского соборного совещания, то я должен сказать, что те статьи, откуда обвинитель почерпнул инкриминируемое мне сочинение, не могут мне ставиться в вину, потому что они мне не принадлежат... Этот журнал я сознательно не продолжал [издавать] и прекратил его редактирование на втором номере, потому что он не соответствовал моим убеждениям...
Председатель. …Слово принадлежит подсудимому Клафтону.
Клафтон. Меня обвиняют в создании клеветнической печати и в измене…
Я уже неоднократно излагал революционному трибуналу обстоятельства, в которых отдельные советские деятели обратились ко мне с просьбой, и по отношению к этим советским деятелям я выполнил свою роль. Здесь я фигурировал как нейтральное лицо, в добросовестность которого верили. Эту часть задачи я выполнил. И с этого дня я считал себя свободным человеком и мог возвратиться к той деятельности, которую я вел всю жизнь: я все время был журналистом и земским деятелем. Те обвинения, которые мне предъявлены, возможны только потому, что я здесь чужой человек. На родине и там, где я работал, такое обвинение было бы немыслимо. Сюда меня привезли больным брюшным тифом...
Когда я встал с болезни… я застал сложившуюся государственную власть в лице Колчака, а также и тот Восточный отдел [ЦК] партийного комитета [кадетов], деятели которого просили меня принять участие в качестве его председателя. Они ко мне обратились по тому же самому, почему обратились ко мне советские деятели. Я долго не соглашался. Но когда встал передо мной вопрос, что нельзя избрать никого, кто бы сохранил в чистоте принципы партии народной свободы, когда мне указали, что в противном случае здесь будет просто закрыта организация партии народной свободы, я согласился временно быть председателем...
Моя деятельность в качестве председателя партийного комитета [кадетов] была чисто декларативная. Она сводилась к тому, что я сохранял все положения партийной программы. Но с каждым днем моего пребывания мне становилось все более и более ясно, что я был поставлен во главе Восточного [отдела Центрального] комитета для того, чтобы противопоставить какое-нибудь влияние той группе, которую тут неоднократно называли. С первых дней началась эта сперва глухая, а потом совершенно открытая борьба. Я уже рассказывал, какие меры мною [были] приняты для того, чтобы парализовать деятельность этой группы. Фамилии, которые здесь оглашались, были связаны с фигуральным выражением «шептунов»...
Что касается политической роли... Мы видели, что у этого правительства не существует программы, что [оно] не имеет никакой власти. Это нам было ясно по конструкции этой власти. Было ясно, что оно не может быть сильным, потому что оно создалось в силу тех исторических причин, о которых здесь нельзя говорить и о которых будет написан целый ряд книг. Но тогда еще не было ясно, что мы не имеем диктатора Колчака, а имеем игрушку в руках целого ряда атаманов, с одной стороны, и с другой стороны — той Ставки и военщины, о которых здесь говорили: были диктаторы, но не было диктатора.
Судебное следствие подтвердило с ужасающей ясностью это положение. В то время, когда советская власть сумела создать диктатуру, действительно твердую, сильную власть, которая не боится эксцессов, здесь не создалось ничего, ни армии, а развился тот букет жестокостей и ужасов, который является признаком бессилия...
Я всю жизнь принадлежал к так называемой трудовой интеллигенции. …не могу быть причисленным к той группе, которая здесь инкриминируется как группа промышленников и помещиков, вдохновляющая правительство. Я был очень далек от группы, которой руководил Жардецкий. Я должен сказать, что это была группа, ничтожная по самому существу. Но я далек был и от этой группы...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Цеслинскому.
Цеслинский. Из обвинительного акта я узнал, что деятельность моя возведена на неподобающую высоту. Должность моя приравнена к должности министра и главноуправляющего. Между тем, дело обстояло совершенно не так. [Уфимская] Директория назначила меня на должность начальника главного управления почт и телеграфов...
Что касается стеснения [при] образовании профессионального союза, то в данном случае, как начальник главного управления почт и телеграфов, входящего в состав министерства внутренних дел на правах департамента, я совершенно не вел внутренней политики. Политику вел министр внутренних дел. И этот вопрос о стеснении профсоюза тем циркуляром, который подписан был покойным Пепеляевым, исходил уже из его канцелярии. Затем он был представлен в юрисконсультскую часть и препровожден мне. Таким образом, я виноват в том, что я скрепил этот документ...
Таким образом, здесь я не могу признать себя виновным как лицо, действующее самостоятельно, а только как лицо, которое скрепило эту подпись. Ответственным за этот проект по закону является министр внутренних дел.
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Ячевскому.
Ячевский. Я состоял в должности министра внутренних дел около шести месяцев 1919 года. Предлагая мне должность товарища министра, министр Пепеляев категорически мне заявил, что политику он оставляет за собой, [а] от меня он будет требовать черновой работы по будничным текущим делам. Так это и было. И только во время отлучки министра мне пришлось его несколько раз замещать в заседаниях Совета министров, когда я непосредственно соприкасался с политическими вопросами. В эти моменты Пепеляев вызывал меня к прямому проводу, требовал от меня докладов по самым важнейшим текущим делам и давал мне определенные указания, которые должны были быть для меня обязательными...
Другое обвинение — поручение министру финансов [фон] Гойеру войти с японскими представителями в сношение в связи с увеличением японских гарнизонов на востоке для несения охранной службы. Я должен сказать, что вовлечение иностранных войск во внутреннюю борьбу составляет страшные страницы в каждой стране. В данном случае если я не выступал [против], то это было по двум причинам: во-первых, к тому времени на Дальнем Востоке давным-давно охранную службу несли отчасти американские войска, отчасти — японские. …возражать против этого в то время было совершенно бесполезно. В особенности если возражение исходило от случайного участника в Совете министров, каковым я в то время являлся. Во-вторых, я присоединил свой голос, между прочим, потому, что дело шло главным образом о сохранении железных дорог. Ясное дело, что с уходом чехословацких войск и за отсутствием наших войск наша единственная железнодорожная магистраль осталась [бы] без охраны. И более чем вероятно, она сделалась бы ареной внутренней борьбы, а это грозило полным разрушением народного достояния...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Палечеку.
Палечек. …мне пришлось познакомиться с деятельностью министерства. И так она продолжалась до 25 октября 1917 года.
Как Вам известно, этот период характеризовался политической забастовкой. В этой забастовке участвовало и министерство народного просвещения. Но я должен отметить, что через десять дней после [Октябрьского] переворота я в комитете служащих указывал на ошибочность этой забастовки...
Участие мое в заседаниях Совмина было спорадическое, только тогда, когда не было налицо другого товарища министра. …доля моей ответственности ограничи[вае]тся только этим моментом. Что касается 60 000 [рублей] на представительство министрам и товарищам министров, то я из них ни одной копейки не получал. Затем, я считаю нужным отметить, что я не участвовал в [принятии] постановления относительно возможности на льготных условиях получить йены, так как у меня не было намерения уехать на Дальний Восток.
ЗАСЕДАНИЕ ДЕВЯТОЕ
Председатель. …Слово принадлежит подсудимому Грацианову.
Грацианов. Я вступил в состав [Временного] Сибирского правительства в конце июля 1918 года по предложению Томского городского общественного управления, чтобы содействовать вообще общественной жизни и помочь ей выйти из того критического положения, в котором общественная жизнь находилась благодаря последним условиям нашей внешней и внутренней борьбы.
К сожалению, я мог в этом отношении немного сделать. Отчасти потому, что я был в составе правительства всего 9 месяцев. Отчасти потому, что я в Совете министров пользовался совещательным голосом... С другой стороны, я не успел много сделать потому, что руководящие элементы правительства мне оказывали сравнительно малую поддержку...
Из обвинительного акта видно, что я обвиняюсь, во-первых, в том, что содействовал прохождению закона об изъятии милиции из ведения земств и городов. Идея эта принадлежала не мне, а министру внутренних дел Крутовскому, и [соответствующий] законопроект был внесен в Совет министров по просьбе этого последнего. Моя роль свелась только к тому, чтобы я призвал [гласных] из прилегающих к городу Омску земств и городов и объяснил им [суть дела]...
Я подписал закон о перерыве занятий [Сибирской] областной думы за отъездом министра внутренних дел в Томск. Я присутствовал на заседании Совета министров потому, что в качестве представителя общественного управления было бы странно, если бы я не присутствовал. Этим объясняется то, что моя подпись имеется на очень многих законопроектах. В Совете министров не проходило почти ни одного законопроекта, который в большей или меньшей степени не задевал бы интересов общественного управления...
Мне приписывалось здесь то, что я мешал прохождению законопроекта о больничных кассах. Когда шел этот вопрос, я нисколько не высказывался против больничных касс. Но я говорил, что было бы легче объединить действие больничных касс с деятельностью земств и городов...
Далее, мне указывается на выборный закон. Я должен здесь заявить, что выборный в общественное управление закон от первого слова до последнего принадлежит мне. С законом Керенского, который передавал всю власть политическим партиям, я никак по обстоятельствам времени не мог согласиться. Политические партии, пока они были в подполье, были кристаллической чистоты. Но когда они вышли из подполья, они не могли ориентироваться. В них хлынула такая масса народа, которая совершенно ничего общего с целями политических партий не имела. Очень многие преследовали свои личные интересы. А партии старались как можно больше завербовать членов, чтобы получить наибольшее количество голосов...
Далее, я провел в Совете министров положение о местном управлении медициной, санитарией и ветеринарией, государственном призрении на самых широких началах. Но я в этом отношении не встречал поддержки со стороны ближайшего начальства — министра внутренних дел. Министр внутренних дел все время указывал, что полномочия городским общественным самоуправлениям даются очень широкие. И было время, когда я получил бумагу от министра внутренних дел об уничтожении общественности в прифронтовой полосе. Я говорил, что этого нельзя сделать, потому что назначение одного городского головы встречало бурю негодования со стороны населения...
Председатель. …Слово принадлежит подсудимому Молодых.
Молодых. Гражданин обвинитель спрашивал меня, когда я выехал в Сибирь. По этому поводу я скажу, что я уехал так же, как уехали тысячи и десятки тысяч: едешь; докуда доедешь, не знаешь; а останусь я там или тут, в одной полосе или [в] другой, это все равно; уж как выйдет.
...в декабре [1918 г.] я уже не бывал в Совете [министров]. А затем, вследствие того, что я оказался неудобным для [Омского] военно-промышленного комитета, с которым вел оживленную борьбу, министерство само было уничтожено, а я был оставлен за штатом. Таким образом, я работал около четырех месяцев в правительстве, но участия в Совете [министров] не принимал...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Карликову.
Карликов. Так как ни по обвинительному акту, ни по ходу судебного следствия я не мог заметить, какие конкретные обвинения мне представляются, то я в своих объяснениях имею в виду дать картину своего назначения на ту должность, которая принесла меня сюда, на скамью подсудимых...
Председатель. Только, ради бога, не картину. Дайте мне целый ряд фактов.
…быстрота эвакуации лишила меня возможности выполнить… работу. Ставка осталась в Омске, я оказался в Иркутске, где деятельность моя свелась к нулю. По поручению военного министра мне пришлось ведать выдачей небольших пособий и работать по назначению пенсий. Вот вся та деятельность, которую мне пришлось выполнять.
Никакого участия в большом Совете министров я не принимал и полагаю, что нести ответственность за деятельность Совета министров я не могу. Политикой никогда не занимался. Ни политическим, ни общественным деятелем я никогда не был. При назначении на должность помощника военного министра ни характер деятельности правительства Колчака, ни колебания его курса мне не были известны...
Председатель. …Слово для объяснения принадлежит подсудимому Введенскому.
Введенский. …я был товарищем министра. И когда проходили ведомственные дела (я к тому же был профессор и инженер путей сообщения), когда министр по болезни и [из-за] кратковременной отлучки не мог сам присутствовать в заседаниях малого Совета министров, я мог его замещать, и меня туда командировали. Таких случаев было весьма немного. Все, что я сказал, я отмечаю как объяснение моего участия: пять случаев [участия в заседаниях] за все время в Совете министров. Этим объясняется тот факт, что [я] забыл те пункты, которые от меня спрашивал гражданин обвинитель.
Дело в том, что, раз я заведовал только топливной политикой, я не заведовал юридической частью. И каждый раз должен был наспех готовиться. И в моей памяти очень много из ответственных дел не удержалось...
Председатель. Слово предоставляется Новомбергскому.
Новомбергский. …я обвиняюсь в участии в избрании Колчака [Верховным правителем]. Но здесь было судебным следствием установлено, что я не голосовал, не подписывал и, стало быть, не избирал [его]. Ушел я из правительства Колчака потому, что для меня стало ясно, что это правительство неминуемо придет к катастрофе. Для меня выяснилась роль атаманщины, польских войск, чешских войск и внутреннего ядра правительства, которого, к сожалению, здесь на скамье подсудимых нет. Я ушел, полагая начать общественную работу не для поддержки правительства Колчака. А после того и в связи с этим является и та газетная заметка, которая мне гражданином обвинителем была предъявлена. Таким образом, я не имел связи никакой с выборами Колчака.
Кроме того, мне предъявлено обвинение по трем [газетным] заметкам. Они не мои, не мною подписаны, [опубликованы] в газете, с которой я четыре раза судился, и последний раз уже после революции [1917 г.]. В первой заметке указывается на мое казачье добровольчество. Это опровергается тем, что в [Томском] университете есть документ о назначении меня казачьим информатором. Но почему я, будучи [раньше] товарищем министра, пошел в казачьи информаторы? Потому что с 1 октября [1919 г.] я получил назначение [в Экспортно-национальный банк]...
Экспортно-национальный банк — это смесь невероятного цинизма, авантюризма государственного, а может быть, и глупости. Провалив эту затею окончательно своим докладом, я полагал войти от Томского университета в [Государственное] экономическое совещание. Сельскохозяйственный совет выдвинул меня в это совещание. Я отверг это [предложение], предполагая более свободно работать со стороны.
Вторая заметка в той же газете о том, что я произнес речь в обществе духовных беженцев. Я уже дал объяснение, что эта речь [была] произнесена не об организации дружин [Святого креста]. Моя речь была посвящена общему вопросу.
Наконец, третья заметка, которая передает ругательства по адресу большевиков. С полной основательностью я должен сказать, что, как признающий классовое государство и необходимость господства трудящихся масс, я много писал и на публичных лекциях говорил по этому вопросу. И с этой точки зрения конструкцию советской власти я признаю...
Вот, собственно, эти три [газетные] заметки, которые относятся к моей публицистической деятельности. Они не дают основания, чтобы занимать Ваше внимание [мною] здесь, в суде чрезвычайного революционного трибунала, в качестве члена колчаковского правительства. С этим правительством я в свое время покончил и вел продолжительную, упорную борьбу. Между прочим, я являлся к Колчаку с указанием на хищения, беззакония и необходимость законодательного совета. Как было установлено, один из участников [этой встречи] был выслан, а я был вызван для увещ[ев]ания. Но я борьбу этим не ограничил. Я вступил в редакцию здешней газеты, которая была разгромлена Ставкой за три месяца до прихода советских войск. И когда Ставка пришла нас разгонять и расправиться по-своему, мы, вовремя предупрежденные, разбежались. Был арестован только юридический редактор. Вот мое содружество и моя борьба с правительством Колчака...
Председатель. Слово предоставляется Хроновскому.
Хроновский. …отношение к правительству, которое все мои мероприятия отвергло, конечно, не дает основания считать, что я был солидарен с этим правительством... Я полагаю, что в общем и целом я не могу признать себя ни солидарным с деятельностью [колчаковского] правительства, ни участником в действиях, которые упоминаются в заключении гражданина обвинителя...

Процесс над колчаковскими министрами. Часть X

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАСЕДАНИЕ ВОСЬМОЕ
Обвинитель Гойхбарг. …у подсудимого Червен-Водали в деле имеются две биографии: одна — «Правительственного вестника», написанная для правительства Колчака, которую я оглашал здесь и которую он признал в некоторых пунктах уже биографией, [и биография,] которая [была] написана для [чрезвычайной] следственной комиссии в Иркутске. И она не содержала в себе никаких указаний на «Национальный центр» и т. д. до предоставления [обвинением] соответствующих документов. Вчера заслушана была третья биография. Точно так же у подсудимого Шумиловского имеется в деле биография, написанная для колчаковского правительства.
Так как уже здесь, в трибунале обнаружилось, что содержание биографии меняется в зависимости от времени и обстановки, и так как мне представляется, что и сами подсудимые не собираются себя канонизировать и объявить себя святыми, я считаю такую библиотеку биографий или сборник «Четьи-минеи» совершенно излишним…
[Читать далее]Во-вторых, когда предъявлялись обвинительные материалы, то те или иные подсудимые обещали давать объяснения именно по поводу предъявленных материалов. В частности, когда мною было предъявлено [обвинение] подсудимому Червен-Водали в связи с его возмущенным заявлением, что он не звал ни японских войск, ни войск Семенова, что Третьяков не содействовал назначению Семенова и посылке семеновских и скипетровских отрядов, тогда мною были оглашены разговоры и телеграммы Червен-Водали с Третьяковым, в которых было сказано: «Шлите подмогу, каждый час дорог». Или сказано: «Хотя бы какая-нибудь незначительная забайкальская часть пришла сейчас сюда». Или сказано, что Третьяков заявил, что назначен главнокомандующим Семенов и его назначение, как выяснилось из разговоров с самим атаманом, значительно облегчает соглашение с Японией, обещанные войска сейчас направляются...
Председатель. В чем заключается Ваше предложение?
Обвинитель Гойхбарг. Он обещал дать объяснения по этому поводу. Вместо этого объяснения получило[сь] нечто иное. Обвинитель мог ожидать, что будет объяснение истории с разговорами. Вместо этого получился разговор с историей. Обвинитель мог ожидать, что будет объяснение фактов или действий, которые являются с точки зрения обвинителя чрезвычайно преступными. Вместо этого была ссылка на поэтов. А в результате чего получилась такая картина, которая может быть охарактеризована если не словами поэта, то словами народной частушки: «Чай пила да булки ела, позабыла, с кем сидела».
Я считаю, что такого рода замена объяснения обвинительного материала, касающегося преступных деяний, таким безобидным разглагольствованием совершенно не является объяснением со стороны подсудимого. И так как после объяснения подсудимых будет обвинительная речь, то я полагал бы, что в интересах самих подсудимых объяснять те факты и те действия, которые им предъявлялись и которые они обещали объяснить. А поэтому предлагаю, во-первых, биографических рассуждений ввиду их бесцельности не допускать и, во-вторых, предложить подсудимым давать обещанные ими объяснения по поводу соответственно предъявлявшегося им обвинительного материала...
Председатель. …по вопросу о даче объяснений. Бесспорно, [их] можно дать в такой форме, в какой давали Червен-Водали и Шумиловский. Но такие объяснения никакого отношения к делу не имеют... обвиняемый должен давать только факты и материалы, необходимые для суда, для вынесения отсюда соответствующих выводов. Из вчерашних объяснений я увидел, что эти объяснения носили публицистический характер, что они не давали суду никаких материалов ни с точки зрения выяснения [причин], ни с точки зрения [выяснения] характера преступлений, обстановки преступления, потому что здесь идет речь об обстановке политической, а не обывательско-правовой...
В данном случае я предлагаю, чтобы сидящие здесь [бывшие] министры не смотрели на ведение процесса с обывательской точки зрения. И поэтому важно выяснение обстановки, служащей основанием для преступления, не обывательски-частно-правовой жизни, а обстановки публично-гражданской, именно политической обстановки. Потому что министры — по существу политические деятели. И сводить процесс министров к процессу обывательскому — это, я полагаю, оскорбление не только для суда, но и для самих обвиняемых...
Слово для объяснений предоставляется обвиняемому Краснову.
Краснов. …я только вел заседание, регулировал записи, производил голосования. Но должности председателя Совета министров я никогда не выполнял и таковым председателем не был. Это, конечно, странный факт, что товарищ министра председательствует в Совете министров, но, однако, и это у нас было... Так что я считаю, что эти факты, те несколько случаев, когда я председательствовал, нисколько не делают меня причастным к политическим вопросам и участником в их разрешении.
…когда мне было предложено принять участие в голосовании [по выборам Верховного правителя], как и присутствующему начальнику штаба, я в тот момент подал записку, совершенно не придавая значения тому, могу я голосовать или не могу. Вот единственный факт, в котором я, если чрезвычайный революционный трибунал считает меня повинным, признаюсь совершенно откровенно. Во всех остальных случаях я в голосовании участия не принимал.
Вся моя деятельность была посвящена моему ведомству... И много времени требовалось для борьбы с теми многочисленными злоупотреблениями, которые в области распоряжения казенным имуществом были. На этой почве государственным контролером был возбужден целый ряд преследований как против уполномоченного министерства снабжения, так и интендантства. И государственный контроль дал наиболее ценный материал для ведения дела Касаткина и Зефирова. То, что эти дела не получили разрешения, — это вне [возможности] государственного контролера. Я это докладывал как самому Верховному правителю, так [и] в одном из заседаний Государственного экономического совещания, прося оказать этому делу содействие, потому что безрезультатность преследования, т. е. ненаказание виновных, содействует только росту злоупотреблений.
…я был совершенно аполитичен в своей деятельности...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Морозову.
Морозов. …в своих показаниях чрезвычайной следственной комиссии я указывал, что вместе с Шумиловским заявил в заседании Совета министров, что, когда прошение было произнесено в тот же вечер без собирания сведений о том, при каких обстоятельствах Шатилов и Крутовский подали прошения об отставке, и ввиду имеющихся сведений [о том], что они подали прошение под влиянием угроз, я заявил, что обсуждение [вопроса] следует отложить до следующего дня, когда будут получены о них сведения. Правда, это мое мнение не отмечено в протоколе [заседания] и является как бы голословным. Но я этому заявлению прошу революционный трибунал верить.
Затем, мне вменяется в вину то, что 14 сентября [1918 г.] был принят закон о смертной казни. Я по этому поводу давал уже краткое объяснение о том, что в этот момент я предвидел, что Административному совету вопрос о введении смертной казни не подлежит по формальным основаниям, и потому участия в голосовании в этот день я не принимал...
В избрании Колчака Верховным правителем я участия не принимал.
Затем следует указание обвинительного заключения на мои монархические убеждения. Я категорически заявляю революционному трибуналу, что я монархистом никогда не был. Что касается указания на мой формулярный список, где большими буквами значится получение двух медалей с обозначением в бозе почившего императора, то перед революционным трибуналом свидетельствую о том, что этот формуляр был составлен в Омской судебной палате, подписан старшим председателем Науманом и прислан в министерство юстиции. Так что отвечать за то, что там написано большими буквами, я не могу.
Затем, относительно ассигнования 900 000 [рублей] на посылку Шишкова в советскую Россию, то тут свидетель Патушинский удостоверял, что я это сделал по его поручению, а он исполнял поручение Совета министров...
Относительно моей дальнейшей деятельности с 4 ноября 1918 года по 30 ноября 1919 года я могу сказать, что деятельность моя не носила самостоятельного характера, т. к. с 4 ноября [1918 г.] вступил в управление министерством [юстиции] Старынкевич и, кажется, с 4 мая [1919 г.] Тельберг. И я, участвуя в заседаниях Совета министров, малого и большого, исполнял только поручения министра...
За этот период прошел закон о смертной казни, [законы о наказании] за бездействие и превышение власти, за уклонение от регистрации, от военной службы, за дезертирство и укрывательство, который мне вменяется в вину...
Затем, указание обвинителя на то, что не возбуждалось министерством юстиции преследования за то, что приговор военно-полевого суда по поводу декабрьских событий [1918 г. в Омске] был вынесен после смерти 44 [человек]. По этому поводу я могу только объяснить одно: я думаю, что дело не возбуждалось потому, что до министерства юстиции эти сведения не доходили. Я сам [у]слышал об этом в первый раз здесь...
С мая месяца [1919 г.], когда был назначен второй товарищ министра, мне было поручено присутствовать в малом Совете [министров], что я и делал. И там моя деятельность не носила самостоятельного характера. Все законопроекты министерства юстиции разрабатывались первым департаментом, которым ведал не я...
В октябре [19]18 г. я был вызван из Екатеринбурга. Я был вызван профессором Сапожниковым для занятия должности товарища министра народного просвещения. Руководствуясь теми именами, которые были, между прочим, в составе [Временного] Сибирского правительства, я был глубоко убежден, что я начну здесь опять проводить ту работу и те же идеи, которые я проводил в работе Временного [Российского] правительства. Те изменения, которые были в составе Временного [Сибирского] правительства, для меня, правду сказать, ничего не говорили...
В Томске работа шла техническая и организационная. Я должен сказать, что меня поразило то большое количество хороших намерений министерства, и благодаря отсутствию технических сил очень часто эти намерения оставались намерениями. И больше того, некоторые ошибки, казалось бы даже мелкие, вызывали, несомненно, на местах очень сильное раздражение, потому что эти мелкие ошибки, отходя от министерства в периферию, уже являлись довольно чувствительными в смысле усиления сложности ведения дела. А это происходило исключительно при самых лучших намерениях руководителей министерства и тех людей, которые были взяты для исполнения технической работы, но, в сущности, не техников этого дела по известного рода недоразумению и неумению...
Не могу сказать с совершенной точностью, когда именно я получил право решающего голоса в Совете министров, потому что такое постановление было сделано специально ввиду некоторых недоразумений в голосовании. …путем всякого рода соглашений образовалось в Совете министров известного рода расслоение, на котором сказалась вся общественно-политическая жизнь, в которой участвовал Совет министров... Началась борьба вокруг [Омского областного] военно-промышленного комитета.
…покойный Н. Н. Щукин ввел предложение о немедленном установлении всех главарей военно-промышленного комитета и назначении над ними судебного следствия. А в результате одним голосом министра Старынкевича мы были побиты...
Та борьба, которая все время продолжалась в политических группах Совета министров, конечно, не останавливалась. Военщина продолжала делать свое дело. И нам оставалось одно: или бросить все и бежать, или оставаться на той же позиции, на которой мы были все время, и делать все время свое дело...
Гражданин обвинитель говорит, что [я] перебрался или пробрался через фронт. Я не могу припомнить такое поведение...
Делается указание на мое участие в целом ряде законопроектов о введении смертной казни. Тут я должен сказать, что мое положение было очень несложным. Я говорил уже, что в первый период времени, когда я был представлен министром народного просвещения, со мной, как со свежим и новым человеком, министры не то что мало считались, но как-то не привыкли и не знали, что я такое. И часто на некоторые заседания я как-то автоматически не попадал. Но дело не в этом, а в том, что, когда я действительно бывал на них и мне приходилось принимать участие в решении дел, мое участие было несложное. От министерства народного просвещения, представителем которого я был и которое имело очень небольшой финансовый аппарат, никаких заключений не требовалось. Эти заключения обыкновенно давала, как я всегда мог твердо надеяться, юридическая часть министерства труда. И я не помню ни одного случая, когда бы Л. И. Шумиловский не выступал против таких законопроектов. Мне оставалось только следовать за ним. Я не выступал ни «за», ни «против». Ни по одному юридическому вопросу никогда не выступал по своему совершенному незнанию...
Далее идет обвинение в том, что я принимал участие в целом ряде утверждений законопроектов и постановлений Совета министров, которые свидетельствуют о различных политических ассигнованиях Совета министров для борьбы с советской властью и о намерении Совета министров вести эту борьбу... Это была борьба, но в совершенно определенных для меня рамках. Никогда я этих рамок, могу сказать, не переступал...
Другое обвинение, которое мне предъявляется обвинительным актом, относится уже чисто ко мне. И оно относится к деятельности министра и основывается на единственных, абсолютно голословных показаниях. И даже не [на] показаниях, а [на] речи господина Игнатьева, которая, если я не ошибаюсь, помещена в протоколе подсудимого Палечека...
Далее, в делах Совета министров есть целый ряд документов, опровергающих те утверждения, о которых говорит Игнатьев. Я позволю себе сослаться на известного рода бумаги, имеющиеся в делах министерства, что коллежский асессор Игнатьев, выставляющий себя и свои заслуги по борьбе с большевистской разрухой на фронте, просит об освобождении его от воинской повинности. И что эта самая оппозиционность проявилась в мести Игнатьева после того, как ему в его ходатайстве было отказано...
В то же самое время я утверждаю, что имеется целый ряд фактов, что ни один факт, доходивший до министерства о преследовании, удалении или задержании лиц, подозреваемых в большевизме, не оставался без соответственного расследования со стороны министерства. Ни одного факта преследования кого бы то ни было со стороны министерства народного просвещения за принадлежность к большевизму или какую-нибудь [политическую] деятельность не имеется. И, совершенно обратно, существует целый ряд фактов, свидетельствующих о том, что педагоги, уволенные или арестованные за принадлежность к большевизму, получали не только защиту от министерства, но и соответствующее назначение, потому что это были безукоризненные люди и безукоризненные работники. /От себя: странно, как гражданин не договорился до того, что за большевизм в Колчакии выписывали премию./ Я мог бы привести целый ряд фактов, но, к сожалению, я беспамятен на фамилии...
Председатель. Слово предоставляется подсудимому Ларионову.
…первым шагом моей деятельности в Омске в конце августа [19]18 г. был созыв съезда по вопросу о снабжении железных дорог. …была выяснена безотрадная картина снабжения смазочными материалами и т. д. А это крайне затрудняло работу железных дорог. На этом съезде выяснился чрезвычайно острый недостаток смазочных продуктов. Их оставалось на неделю-две. Я поехал лично в Самару, в район другого правительства, которое тогда там находилось. Там были большие запасы нефти, но в Сибирь их не пропускали, ибо велась борьба между Сибирским и Самарским правительством...
Вернувшись, я совершенно неожиданно был назначен замещать инженера Степаненко, вызванного на Дальний Восток. Этим путем, не будучи абсолютно знаком ни с ходом политики предыдущего правительства, ни с лицами, которые в состав правительства входили, [я] должен был войти в состав этого [Административного] совета... Повторяю, что я абсолютно не знал ни руководителей этой политики, ни самой политики... Я не только не знал их большинства по именам и отчествам, но даже абсолютно не знал в лицо. Поэтому когда пришлось подписывать журналы [заседаний Административного совета], то совершенно естественно, если бы даже просматривал этот журнал, это было бы бесполезно, потому что я не знал даже в лицо многих участников Административного совета. Но, подписывая журнал какого-нибудь заседания, я считал, что я отмечаю журнал этого заседания, и считал, что отмечаю свое участие в заседании. А номер или число журнала — это относится к обязанности делопроизводства и секретаря журнала.
…я действительно подписывал журнал [заседания] о Крутовском и Шатилове, совершенно не удостоверившись в их присутствии в числе участников заседания...
Я отмечу, что дальше, как повторяет обвинитель в своем утверждении, я принимал [участие в утверждении] постановления о смертной казни [от] 14 сентября [1918 г.]. Вчера здесь [было] оглашено, что моей подписи под ним не было.
В дальнейшем [в обвинительном заключении] указывается о постановлении об избрании адмирала [Колчака Верховным правителем] и говорится, что министры охотно голосовали за самодержца Колчака. Здесь допущена неточность, ибо, во-первых, я не был министром, а во-вторых, мне как участнику технических заседаний, члену малого Совета [министров] даже об этом обстоятельстве совершенно не было известно, и знать [этого] я не мог...
Директорией, по указанию от 4 ноября [19] 18 г., я был назначен товарищем министра путей сообщения. Мне неизвестно, чем руководствовалась Директория при моем назначении. Но определенно могу утверждать, что, конечно, этот выбор не стоял абсолютно ни в какой связи с [моим] желанием или нежеланием пробраться в состав правительства, [во-первых]; а во-вторых, я представлял лицо определенной политической окраски, потому что я всегда был беспартийный и в политических группировках участия не принимал.
…конструкция власти сводилась к следующему. Когда признано было целесообразным… выбрать руководителя власти всей страны, как гражданской, так и военной, осуществление этого было поручено адмиралу Колчаку, который являлся, таким образом, и Верховным правителем и Верховным главнокомандующим, одновременно соединяя эти обе функции в своем лице.
Дальнейшее управление сложилось следующим образом: непосредственно при Верховном правителе и Верховном главнокомандующем находился его совет, состоящий из председателя Совета министров, министра иностранных дел, финансов, внутренних дел, военного и начальника штаба Верховного главнокомандующего.
Далее шел Совет министров, возглавляющий отрасли гражданского управления, а из военного управления — те отрасли, которые ему были подведомственны.
Затем большой Совет [министров] выделял из себя малый Совет [министров], состоявший из товарищей министров. Причем этому Совету были подведомственны вопросы только второстепенного значения, только те, по которым уже имеются принципиальные решения и формальное согласие глав соответствующих ведомств. Эти меры отдавались только для редакционной, чисто технической обработки.
Причем осведомления о текущих событиях малый Совет [министров], как общее правило, никогда не имел, так как члены малого Совета — товарищи министров — не допускались в закрытые заседания, где обсуждались важные вопросы и выслушивалась информация о ходе как военной жизни, так и внутренней. Эта информация была доступна только министрам. И мне известны случаи, когда приходилось спрашивать министра и получать ответ: «Все, что я могу сказать, я Вам сказал. Дальше Вы можете почерпнуть из официального сообщения». И действительно, министры не имели возможности даже ближайших сотрудников посвящать [в дела], так как были связаны тайной этих заседаний. И подавляющее большинство того, что мы слышали здесь, было для нас полной новостью.
…компетенция штаба Верховного главнокомандующего, военного командования распространялась [не] только на территорию военных действий. Я думаю, что общеизвестно, что на территории военных действий существовали совершенно разные законы, в которые входили почти все отрасли жизни военно-оперативной и громадная отрасль жизни гражданской. Это положение «О полевом управлении войск в военное время». На основании этого положения лица, облеченные полномочиями по этому положению, — главнокомандующие, командующие фронтом, командующие армиями, командующие отдельными корпусами, отдельными армиями и т. д. — были облечены чрезвычайными полномочиями, распространяющимися, будто [бы это] вызывается военной необходимостью, на все без исключения отрасли жизни. И все мероприятия карательного свойства, если они осуществлялись в пределах этой полосы, могли осуществляться на основании этого закона. И гражданские власти могли о них ничего не знать. А если бы и знали, то действительно не в состоянии были бы ничего сделать.
Я позволю себе это утверждать на основании того опыта, который я имел лично по опыту железнодорожников. Железные дороги входили в территорию и тыла, и фронта. И в отношении железных дорог фронт мог расширяться, и железнодорожники вынесли колоссальную борьбу и ряд чрезвычайно тяжелых переживаний, когда я попытался осуществить свои права. В частности, свое право защищать железнодорожников от тех насилий, которые творились в полосе фронта распоряжением безответственных начальников, действовавших на основании закона о полевом управлении.
Эти насилия персональные, о которых я упоминал здесь, еще больше сказались в насилии техническом, именно в захвате подвижного состава, в совершенно нерациональном использовании перевозочных средств. Как на пример укажу, что под эшелоном держалось по три «горячих» паровоза на случай, если понадобится сделать передвижение. И особенно пришлось вести борьбу за нефтепровод, который был душой всей железной дороги, ибо без смазочных материалов машины работать не могут. …десятки тысяч и даже миллионы пудов [топлива] сжигались под этими паровозами, стоящими без движения.
И хотя мы находили большую поддержку в лице товарища министра [торговли и промышленности] Введенского и указывали на необходимость сохранения этих продуктов, которые необходимы для работы дорог, мы получали ответ, что нет, [что] военное командование, главным образом командование чешское, считает необходимым действовать так… мы составили специальную депешу на имя Верховного правителя. Эта депеша была доложена, но все-таки никаких реальных результатов не имела, так как военное командование — главным образом чешское, так как чехи занимали Урал, — нашло наши требования неосновательными и не пожелало их осуществить...
Как я уже говорил, полномочия военной власти распространяются на территорию военных действий. В эту территорию военных действий входила огромная зона от Иртыша на запад. К ней присоединялись другие районы, где начинали действовать какие-нибудь части, где начинались права отдельных частей. Так, тогда появился около Семипалатинска особый маленький фронт, ему были предоставлены права отдельного корпуса на территории военных действий. Это огромное положение военное действовало одновременно с гражданской властью и создавало ту перспективу, благодаря которой обвинитель в своем заключении мог приписать Совету министров, и в частности присутствующим здесь, вовсе не составлявшим колчаковское правительство, а второстепенным персонажам, целый ряд действий чисто военных, происходивших в обстановке, может быть, боевых действий, влекших за собой те массы жертв, а может быть, эксцессов, которые никоим образом не могут быть поставлены в вину присутствующим здесь...
У меня в министерстве регистрировались случаи насилия, и я пользовался этим, чтобы [донести о них] до сведения всех, кого возможно. Я припоминаю, что, когда я был вызван на доклад к [генералу А. М] Михайлову о его поездке на Томскую [железную] дорогу, когда он сообщил о тяжелом положении железнодорожников, о той тяжелой нужде, которую они терпят, я воспользовался этим и принес этот синодик того, что делается на железных дорогах, и огласил его в пленуме Совета министров. И министру Степаненко было предложено принять меры к прекращению этих насилий. Таким образом, причина этих насилий была не в нас.





Процесс над колчаковскими министрами. Часть VI

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАСЕДАНИЕ ТРЕТЬЕ
Обвинитель Гойхбарг. …когда происходили выборы Колчака Верховным правителем?
Молодых. Вероятно, в ночь с 17 на 18 [ноября].
Обвинитель Гойхбарг. Что же в этот день, 18 ноября, Вы узнали относительно обстоятельств, предшествующих или сопутствующих так напугавшему Вас аресту Серебренникова?
Молодых. Все мы были в таком положении, что всегда можно было ожидать сюрприза. Известно, что Грацианов был [насильно] уведен из министерства. И то арестовывал чешский комендант Зайчек, то арестовывали казаки. И никто из нас не был уверен в своей безопасности.
[Читать далее]Обвинитель Гойхбарг. Зайчек арестовывал тех, кто были правыми, а казаки тех, кто были левыми?
Молодых. Зайчек, кажется, не особенно разбирался.
Обвинитель Гойхбарг. Кто же был арестован?
Молодых. Все члены [Уфимской] Директории.
Обвинитель Гойхбарг. Виноградов, член партии народной свободы, был арестован?
Молодых. Виноградов, кажется, тоже был арестован...
Обвинитель Гойхбарг. Может быть, подсудимый Новомбергский припомнит более подробно, кто был арестован в этот день?
Новомбергский. Я узнал о событиях в тот день, когда происходили выборы Колчака. Мне говорили, что в предшествующую ночь были арестованы Авксентьев и Зензинов, члены [Уфимской] Директории, казаками, как я узнал после заседания...
Обвинитель Гойхбарг. …Верховный правитель Колчак и его министр [Старынкевич], «вступивший в связь с партией с-р», заявили, что накануне, именно 18 ноября — следовательно, перед тем, как, не зная об этом факте, [министры] совершали выборы Колчака, — к ним явился Волков, Красильников и Катанаев и заявили, что, движимые любовью к Родине, они решили арестовать Зензинова и Авксентьева и забрали их к себе; что потом Старынкевич поехал к ним, отвез их из помещения Красильникова, в котором они находились, к ним на квартиру, на дом одного из них; и — по заявлению Старынкевича, их приятеля, — «по их собственной просьбе» приставил к ним стражу.
Шумиловский. Приблизительно такие обстоятельства мне известны. Картина, которую Вы мне нарисовали, по-моему, соответствует действительности...
Обвинитель Гойхбарг. Я сообщаю, что адмиралом [Колчак] был назначен вами после того, как [вы] решили, что неприлично вице-адмирала избирать Верховным правителем.
Шумиловский. …незадолго до избрания [Колчака Верховным правителем] стало известно, что он пользуется поддержкой англичан и американцев, но к нему в высшей степени отрицательно относятся японцы... Эти мотивы — популярность в демократических странах — Америке, Англии, умение поставить себя в военной среде, подтвержденное его положением в Черноморском флоте, — и заставили меня подать голос за него. Я видел в этом гарантию, что те страшные события, которые происходили перед этим и которые только что произошли, не повторятся. Я голосовал за Колчака как [за] единственный выход из создавшегося тяжелого положения. Как я показал на допросе следственной комиссии, как [за] меньшее из зол.
Обвинитель Гойхбарг. Были ли Вам известны не выводы и заключения, которые [были] сделаны потом и предъявлены Вам относительно деятельности Колчака, а обстоятельства его жизни: что он согласился тайком от Временного правительства принять американское поручение; что он потом вступил на английскую службу для отправки в Месопотамский фронт; что он был отправлен в распоряжение английского правительства и по ходатайству Кудашева, который назывался послом в Пекине, отправлен во Владивосток, т. к. английское правительство считало более выгодным его пребывание здесь, чем на Месопотамском фронте; что [Колчак] сговаривался с Семеновым, который, по его словам, приставлял револьвер ко лбу и все выносил из помещений; что потом он сказал, что ему все равно с кем служить, с Семеновым или на английской службе, ибо он служил интересам Родины — все эти обстоятельства были известны?
Шумиловский. Мне [было] известно по газетным сведениям, что он принял предложение Англии бороться против Германского союза на Месопотамском фронте... Я потом пришел к убеждению, что он плохой Верховный правитель. Но я считал его безукоризненно честным человеком...
Обвинитель Гойхбарг. Вы указывали, что, голосуя за Колчака, Вы руководились деятельностью его в Черноморском флоте. А Вам известно, что он самовольно покинул флот?
Шумиловский. Нет, не знаю.
Обвинитель Гойхбарг. А Вы знаете, что Колчак в своих показаниях это подтвердил? Вы знаете, что в Иркутске происходил допрос адмирала Колчака, который был назначен адмиралом 18 ноября 1918 года, чрезвычайной следственной комиссией в течение января и первых дней февраля?
Шумиловский. Об этом я слышал.
Обвинитель Гойхбарг. Может быть, Вы знаете и состав той комиссии, которая его допрашивала.
Шумиловский. Полного состава [ее] я не знаю.
Обвинитель Гойхбарг. А если я напомню Вам, что председателем этой комиссии был Константин Андреевич Попов и членами ее были Денике, Г. И. Лукьянчиков и Алексеевский.
Шумиловский. Да.
Обвинитель Гойхбарг. А может [быть], фамилия Алексеевский Вам что-нибудь говорит?
Шумиловский. Нет.
Обвинитель Гойхбарг. Вы интересовались теми делами, которые происходили в Иркутске?
Шумиловский. Да.
Обвинитель Гойхбарг. А что происходило в Государственном экономическом совещании, знали?
Шумиловский. Знал.
Обвинитель Гойхбарг. А членов его знали?
Шумиловский. Знал, [но] не всех.
Обвинитель Гойхбарг. Что же это за Государственное экономическое совещание, в которое министерство труда вносит законопроекты и не знает, из кого оно состоит?
Шумиловский. Я не мог за короткое время изучить его полностью. Как раз перед летом я уезжал в месячный отпуск, потом я хворал и не посещал заседания Государственного экономического совещания шесть недель.
Обвинитель Гойхбарг. Может быть, подсудимый Молодых знает фамилию Алексеевского?
Молодых. Понаслышке я знаю того, который был на Дальнем Востоке.
Обвинитель Гойхбарг. Который был председателем [Амурской] земской управы и который был членом Государственного экономического совещания при Колчаке. Может быть, Вы помните?
Шумиловский. Об этом говорили.
Обвинитель Гойхбарг. А партийная принадлежность его не была указана?
Шумиловский. Я не помню...
Обвинитель Гойхбарг. Может быть, подсудимый Молодых знает партийную принадлежность Алексеевского?
Молодых. Если я не ошибаюсь, он был с-р или народным социалистом...
Червен-Водали. Я могу сказать. Алексеевский состоял секретарем Государственного экономического совещания и принадлежал к числу членов группы земской и городской. Он являлся довольно деятельным членом Государственного экономического совещания...
Обвинитель Гойхбарг. Я оглашу стенограмму показания Колчака. Причем я прошу удостоверить, что почти весь допрос Колчака велся исключительно [бывшим] секретарем Государственного экономического совещания Алексеевским... И вот если [этому] своему недавнему сотруднику Колчак давал показания, Вы считали бы, что им можно вполне доверять?
Шумиловский. Я повторяю, что я смотрел на Колчака как на несостоятельного Верховного правителя. Но я считал и продолжаю его считать человеком, несомненно, честным, и поэтому тому, что он показывал, я верю.
Обвинитель Гойхбарг. А в особенности, может быть, если допрос вел главным образом Алексеевский, что, я думаю, исключало всякую возможность какого бы то ни было не только физического, но и психического принуждения по адресу Колчака?
Шумиловский. Я не смею заподозревать [ни] в малой степени тот факт, что Алексеевский правильно передал заключение Колчака.
Обвинитель Гойхбарг. Я тогда ходатайствую перед трибуналом. Может быть, защита, ознакомившись (а она ознакомилась с содержанием стенограммы показаний Колчака), не станет возражать, что те факты, которые указаны в [обвинительном] заключении, предъявленном подсудимым, не выводы, не заключения, а факты, с которыми я обратился, в частности, к подсудимому Шумиловскому, действительно содержатся в показаниях Колчака?
Защитник Айзин. Защита это подтверждает.
Обвинитель Гойхбарг. Следовательно, указывается, что из Черноморского флота Колчак бежал, оставив его и передав власть над Черноморским флотом в порядке военного боевого приказа своему помощнику.
Шумиловский. Это мне известно не было.
Обвинитель Гойхбарг. А если бы Вы это знали, Вы бы не голосовали за него?
Шумиловский. Я не знаю, что было бы тогда при изменившихся обстоятельствах: если бы было известно одно или если бы было известно другое. Я повторяю: мотив, который заставил меня голосовать за него, был тот, что я его считал способным овладеть буйной военной средой и оградить страну от атаманских выходцев справа.
Обвинитель Гойхбарг. А Волков, Катанаев и Красильников были атаманскими выходцами? Вы вчера указывали, что с Волковым никто не мог справиться. Когда Вы здесь узнали, что Вас обманули, потому что сказано было в заявлении, что накануне, еще до выборов Колчака, к Старынкевичу явились Волков, Катанаев и Красильников и заявили, что они распорядились изъять [часть] членов [Уфимской] Директории, создать положение, при котором не существует кворума [Уфимской] Директории, и создать возможность «естественного» перехода власти к Совету министров, который может ее передоверить Колчаку, когда Вы узнали тот факт, что именно атаманщина создала возможность передать власть Колчаку, Вы тогда не раскаялись в своем голосовании?
Шумиловский. Тогда было решено нарядить следствие над этими лицами.
Обвинитель Гойхбарг. Может быть, не следствие, а суд?
Шумиловский. Да, суд.
Обвинитель Гойхбарг. А Вы знаете, чем кончился этот суд?
Шумиловский. Да, они были все оправданы. И это нанесло сильный удар [по] всем надеждам.
Обвинитель Гойхбарг. А Вы пытались выразить это, что Вы получили удар? Может быть, Вы подали прошение об отставке или иначе реагировали, получив этот шок?
Шумиловский. Я прошения об отставке [тогда] не подал...
В данном случае я только мог считать, что эта борьба не может, конечно, начаться с первого же часа. И Колчак не настолько всесильный человек, чтобы сразу сильной рукой схватить этих людей. Очевидно, нужно было, как мне казалось, известное время [для] подготовки. Нужно было укрепиться для того, чтобы этот конфликт не стал опасным для власти. К сожалению, такого момента не наступило. Но я все-таки убежден, что момент не наступил не благодаря нежеланию...
Гойхбарг. А не напоминают ли Вам события 18 ноября те события, которые произошли 21 сентября [1918 г.]? Меньше двух месяцев прошло после ареста двух членов [Сибирской] Директории. Тогда было так: арестованы были два члена Сибирской Директории; нет кворума; прошение об отставке принимается, потому что они все-таки считаются присутствующими; затем приятель одного из них получает поручение выразить сочувствие уволенным министрам. Так же и здесь. Прошения об отставке нужны, но они не существуют. Тогда едут объявить их «свободными» [от содержания под стражей] и «по их просьбе» приставляют стражу на дому...
А когда были [арестованы] два члена [Уфимской] Директории (и власть естественно перешла к тем, кто находится здесь перед Вами), не пришло ли Вам в голову, что есть более естественный выход: взять арестованных, привести сюда, и будет кворум?
Шумшовский. Положение вещей обрисовывалось таким образом, что это могло быть сделано только физической силой.
Гойхбарг. Которая была у Колчака?
Шумшовский. В данный момент не было и у Колчака.
Гойхбарг. Значит, Вы рассчитывали, что порождение этой силы поможет Вам эту силу подчинить, и будет [можно] бороться с атаманщиной?
Шумшовский. Для этого нужно было думать, что выдвижение Колчака было сделано атаманщиной. Такого вывода я не мог сделать, так как никаких фактов у меня не было.
Гойхбарг. А не говорил [ли] Вам Матковский, что сам собой напрашивается такой выход: что можно привести сюда арестованных, и будет кворум?
Шумшовский. Чтобы Матковский передавал эти слова, я не помню.
Гойхбарг. Вы, кажется, были знакомы с Виноградовым? Он не говорил, что Матковский ему шепнул это?
Шумшовский. Нет, не передавал. А если бы [и] передал, то я не придал бы [этому] значения. Потому что, когда Матковскому я сказал, что нужно принять меры против ареста, он сказал, что боится встретить неповиновение со стороны воинских частей, если он отдаст им приказание. И они не пожелают его выполнить. Значит, если [бы] он это говорил, то это было бы неискренне. Если военный человек говорит, что он не может на это решиться, то, значит, положение еще более ухудшилось.
Гойхбарг. Разве Вам кто-нибудь сообщал, что эти лица арестованы такими силами, с которыми опасно начинать борьбу? Вы [ведь] не знали, кто это устроил?
Шумшовский. Догадаться было нетрудно, имея прежний опыт.
Гойхбарг. А если нетрудно было догадаться, что это сделала атаманщина, то нетрудно было догадаться и о том, что атаманщина создала условия для избрания Колчака...
Скажите, свидетель Матковский... Не припомните ли Вы обстоятельства, почему оказалось необходимым в тот момент избрать новое правительство, если до того времени существовало тоже учреждение, которое называлось правительством?
Матковский. Ввиду того, что я посвятил всю свою жизнь военному делу и политикой никогда не занимался, я не могу ничего ответить на этот вопрос.
Гойхбарг. Вы никогда политикой не занимались?
Матковский. Да.
Гойхбарг. А что Вы понимаете под политикой?
Матковский. Это, я думаю, заведет нас слишком далеко.
Гойхбарг. Я предлагаю не думать, а отвечать на этот вопрос.
Матковский. Я повторяю — политикой не занимался. Я и имею право не отвечать на заданный вопрос, что значит политика.
Гойхбарг. Я думаю, что свидетель обязан давать ответы на все вопросы. И [не] имеет права не отвечать, тем более перед чрезвычайным трибуналом советской республики. Что Вы называете политикой?
Матковский. Ввиду того, что я специалист по военному делу, я не занимался политикой. Если Вы меня спросите про военное дело, я отвечу [на] все, что угодно. А политикой я называю вмешательство в руководство государственной жизнью.
Гойхбарг. Вы даже не знакомились с тем, что происходит вокруг Вас?
Матковский. Я знал только то, что входило в круг моей деятельности.
Гойхбарг. А не были ли Вы на следующий день назначены председателем суда, разбиравшего обстоятельства дела бывшего Сибирского правительства?
Матковский. Нет, не так. Я был назначен председателем суда, чтобы судить лиц, посягнувших на верховную власть.
Гойхбарг. Значит, они посягнули на какую-то власть, ранее существовавшую. Ранее существовала какая-то верховная [власть]. Какое же это было учреждение накануне 18 сентября?
Матковский. Это была [Уфимская] Директория….
Гойхбарг. Значит, посягательство на верховную власть, которое Вы должны [были] судить, выразилось в чем?
Матковский. В аресте двух членов [Уфимской] Директории...
Гойхбарг. Не припомните ли Вы, по чьему распоряжению они были арестованы?
Матковский. Я знаю, что они были арестованы по личному почину тремя военными лицами. Но по чьему распоряжению, мне неизвестно.
Гойхбарг. Я хотел бы знать фамилии этих лиц.
Матковский. Волков, Красильников и Катанаев...
Гойхбарг. Значит, по личному почину они распорядились арестовать членов [Уфимской] Директории. И Вы их назначены были судить?
Матковский. Совершенно верно.
Гойхбарг. Вы имели сведения о Волкове?
Матковский. Да.
Гойхбарг. Вам не приходилось слышать о деле Волкова?
Матковский. Было два дела Волкова.
Гойхбарг. Одно было в ночь на 21 сентября. Может быть, он также распорядился сделать нечто «по личному почину»?
Матковский. Это был арест Крутовского и Шатилова и председателя [Сибирской] областной думы Якушева.
Гойхбарг. И человека, фамилию которого Вы не могли припомнить.
Матковский. Новоселова. И второе дело — как раз убийство этого гражданина Новоселова.
Гойхбарг. Тогда Вы не припомните, «за этот личный почин» Волков понес наказание?
Матковский. Я могу ответить совершенно определенно, что Волков был отрешен от должности по приказу генерала Иванова-Ринова и арестован...
Гойхбарг. А не припомните ли Вы, что через 8 дней он был освобожден?
Матковский. Он был освобожден Ивановым-Риновым, вернувшимся в Омск [из Уфы].
Гойхбарг. И потом что же, [он] ни на какую должность не попал?
Матковский. Распоряжением этого командующего армией он был отправлен на Дальний Восток...
Гойхбарг. А случалось, что подчиненные Вам начальники гарнизона не сообщали Вам своих действий?
Матковский. Очень часто случалось.
Гойхбарг. А полковник Волков?
Матковский. Полковник Волков, как командир казачьей бригады, должен был сам донести мне, как командиру [2-го Степного] корпуса. Но этого не сделал, потому что он получил распоряжение помимо меня от командующего Сибирской армией.
Гойхбарг. Почему Вы знали, что он получил такое распоряжение?
Матковский. Потому что никто, кроме Иванова-Ринова, не мог его командировать [на Дальний Восток].
Гойхбарг. А если он не слушался Ваших распоряжений? Может быть, он добровольно поехал?
Матковский. Может быть, он сообщал. Когда я спросил, почему уехал Волков, мне сказали, что по распоряжению Иванова-Ринова...
И Анненков, который мне был подчинен, точно так же мне не подчинялся.
Гойхбарг. А Вы принимали меры? Вы сказали, что политикой не занимались, а военное дело делали. Что Вы делали с не подчиняющимися Вам подчиненными? Вы применяли к ним какие-нибудь репрессии, например к Анненкову?
Матковский. Двумя словами ответить нельзя.
Гойхбарг. Если желаете, дайте ответ на вопрос не двумя словами.
Матковский. Нужно правильно называть и правильно понимать. Командир корпуса — это человек, который имеет власть в войсках. Я был командующим, когда в войсках был полный хаос. Армия была разрушена, и ничего не создано. Были отряды в несколько тысяч [человек], которыми руководили такие энергичные люди, как Анненков. Они имели в руках физическую силу, которой ни у кого не было.
Гойхбарг. А не пожелал ли Анненков поменяться с Вами [должностями] и стать командиром корпуса?
Матковский. Может быть, Вы мне разрешите не отвечать на этот вопрос? Вы не дали мне [о]кончить.
Гойхбарг. А не считаете ли Вы несоответствующим положению считаться командиром корпуса и получать жалование, не принимая никаких мер, и видеть, что люди Вам не подчиняются?
Матковский. У меня в корпусе было около 60 000 новобранцев, и все мое внимание было сосредоточено на создании из них войск. Если бы [мне] удалось их создать, конечно, я имел бы возможность справиться со всеми подчиненными, которые мне не подчинялись.
Гойхбарг. А воинские законы допускали только физическую силу или военные суды?
Матковский. Можно предавать военному суду, если есть фактическая возможность исполнить это предание военному суду.
Гойхбарг. Вы сказали, что политикой не занимались. Те, кто занимается политикой, могут так оценивать факты. А военные люди что должны сделать, если [они] встречают неподчинение?
Матковский. Они должны сообразить, есть ли у них реальная сила или нет. Действовать иначе значило бы ставить и себя, и власть в смешное положение.
Гойхбарг. А у Вас военные силы существовали. Значит, можно было отдать под суд?
Матковский. Я совершенно серьезно говорю, [что] нельзя отдать под суд человека, находящегося за несколько тысяч верст и [не] имея в руках вооруженную силу.
Гойхбарг. Так может рассуждать человек, занимающийся политикой. Но военная власть могла бы сделать попытку для предания суду.
Матковский. Для того чтобы можно было это сделать, я решил создать силу, при помощи которой я мог бы с ними справиться.
Гойхбарг. А военные законы позволяют так делать, [чтобы] вместо предания суду оценивать события? Разве в том, что называется военными законами, допускается такой порядок? Вы, кажется, с военными законами были знакомы? Дозволялось ли Вам заниматься политикой?
Матковский. Каждый начальник должен думать, к чему приведут его распоряжения.
Гойхбарг. А [разве] это не есть политика?
Матковский. Нет, это не есть политика. Военные также должны думать.
Гойхбарг. Значит, военные не могут сказать, что они не занимаются политикой и не знают обстоятельств, при которых совершился переворот и т. д. Я предлагал вопрос [о том], какие обстоятельства вызвали переход от одной власти к другой. Я [это] выяснил [и выяснил также], что, занимаясь военным делом, Вы оценивали обстановку.
Матковский. Я Вас не понял; если бы Вы спрашивали, какие обстоятельства вызвали замену одной власти другой, я бы Вам ответил.
Гойхбарг. Почему же Вас назначили председателем чрезвычайного суда для разбора дела о посягательстве на верховную власть, если Вы занимались только военным делом?
Матковский. Об этом надо спросить тех, кто это сделал...
Гойхбарг. А Вы с обстановкой военных судов и военными законами знакомы? Что допускается в военных судах?
Матковский. Очень мало.
Гойхбарг. А если Вы были председателем военного суда, то знали...
Матковский. Я был поставлен в чрезвычайно затруднительное положение, попав в председатели суда, не зная существующих законов. И другие члены [суда] были также не юристы...
Гойхбарг. А не приходилось ли Вам слышать о таких судах, где обвинения не было, а была только защита?..
Матковский. Только сейчас, когда Вы об этом говорите, я вспомнил, что я и все остальные члены [суда] обратили внимание [на то], что обвинения там не было, а защита была.
Гойхбарг. Не только так, а и в протоколе записано «пришли подсудимые со своими защитниками». Не помните ли Вы защитников, которые речь держали?
Матковский. Были Жардецкий и [военный юрист] Киселев. Жардецкий произнес речь по поводу действий Волкова.
Гойхбарг. После этой речи был вынесен приговор, что нет никаких признаков преступления в их действиях.
Матковский. Нет, не так. Подсудимые были оправданы не потому, что суд не нашел ничего преступного в их действиях. Преступление было налицо. Но суд не нашел того преступления, по которому суд должен их судить. Они обвинялись в покушении на верховную власть. Но суд по выслушивании речей защитников пришел к определенному совершенно заключению, что арест двух членов [Уфимской] Директории вовсе не означал собой уничтожения директорского правительства...
Гойхбарг. Значит, в Вашем присутствии [на заседании Совета министров] выносится решение, что ввиду того, что их (двух арестованных членов Уфимской Директории.— В. Ш.) нет налицо, [государственной] власти нет. [После этого] она, естественно, переходит к оставшемуся Совету министров и [Советом министров] передается Колчаку. Вы получаете назначение председателем суда. И такое Ваше решение и поведение [как председателя суда] не предполагало последствий, которые Вы санкционировали 18 ноября в заседании Совета министров?
Матковский. Мое присутствие в заседании Совета министров не только не санкционировало, но и не могло отразиться на этом решении...
Гойхбарг. Значит, Вы были по своей инициативе?..
Матковский. Я присутствовал с разрешения председателя Совета министров. Это был чрезвычайно серьезный момент, и я должен был исполнить все распоряжения генерала Розанова.
Гойхбарг. А раз присутствует начальник штаба [генерал-лейтенант Розанов], зачем Вы должны были также докладывать?
Матковский. Чтобы знать, что распоряжения Розанова не идут во вред распоряжениям Болдырева.
Гойхбарг. А, у Вас должно быть было соглядатайство. Это так полагается по военным правилам?
Матковский. По военным правилам полагается, что начальники штаба в исключительных случаях имеют право распоряжаться его (Верховного главнокомандующего.— В. Ш.) именем.
...
Молодых. …Мой старый друг и приятель, которому я оказал много услуг, например, М. А. Танонсон. Я у него бывал как просто у знакомого и просил осведомить меня, что я просто теряюсь и не знаю, что делать.
Гойхбарг. Вы обладаете такими знакомыми, как Танонсон, и считаете необходимым информироваться у английской миссии?
Молодых. …Вы знаете, что мы даже при полной аполитичности должны были уехать, спасая свою жизнь...
Гойхбарг. После этого Вы приехали сюда и участвовали в выборах Колчака?
Молодых. Я приехал вовсе не для выборов Колчака. И до этого все смены членов правительства указывали мало что веско означающее, потому что все находилось в брожении. И, находясь как областник в оппозиции к прежним правительствам...
Гойхбарг. Ко всем правительствам?
Молодых. К царскому, которое, по моему мнению, по моему опыту, отразившемуся на моей личной судьбе, угнетало Сибирь...
Гойхбарг. А когда власть Сибирского Временного правительства была передана Всероссийскому правительству с формальным подчинением Сибири России, Вы тогда ушли из министерства?
Молодых. Я не считал это правительство твердым и мог ожидать, что из этого будет...
Гойхбарг. После того, как Вы участвовали в заседании, где был избран Колчак, Вы не знали его действий, которые Вами характеризовались как явно преступные?
Молодых. Насколько я помню, в показаниях Бухову я писал, что не подозреваю Колчака в предосудительных действиях. Но знаю, что около него была целая группа [людей], что он знал, но не имел силы или не хотел бороться с этим течением. Я не помню.
Гойхбарг. Ввиду того, что подсудимый в точности не помнит, я попрошу огласить [его] показание относительно действий колчаковского правительства и Колчака. Может быть, он припомнит. Раз Вы запамятовали немного (читает). Это Вы показывали?
Молодых. Совершенно верно, да.
Гойхбарг. А не показывали, что Пепеляев дал Вам 24 часа на выезд из Омска. И Вы вынуждены были уничтожить документы, объясняющие предложенный вопрос?
Молодых. Да...
Гойхбарг. В связи с Вашими показаниями, что хищение на железных дорогах всем известно, я хочу задать вопрос подсудимому Ларионову...




Процесс над колчаковскими министрами. Часть I

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАПИСКА ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛОМ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА А. Г. ГОЙХБАРГА РУКОВОДИТЕЛЮ ПОЛНОМОЧНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА ВЧК ПО СИБИРИ И. П. ПАВЛУНОВСКОМУ
Прошу Вас согласно уговору с Вами распорядиться об освобождении Патушинского с отобранием у него подписки о невыезде.

ТЕЛЕГРАММА ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛОМ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА А. Г. ГОЙХБАРГА ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ИРКУТСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ ПО БОРЬБЕ С КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ
Прошу озаботиться доставкой Третьяка [в] Омск для предания его суду совместно с другими членами колчаковского правительства. Если уверены, что Третьяк прибудет [в] Омск добровольно и немедленно, нет необходимости ареста его или доставки под конвоем.

[Читать далее]ТЕЛЕГРАММА ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛОМ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА А. Г. ГОЙХБАРГА ПРЕДСЕДАТЕЛЯМ АЛТАЙСКОГО, ЕКАТЕРИНБУРГСКОГО, ИРКУТСКОГО, КАЗАНСКОГО, КРАСНОЯРСКОГО, ОМСКОГО, ПЕРМСКОГО, САМАРСКОГО, САРАТОВСКОГО, СЕМИПАЛАТИНСКОГО, ТОМСКОГО, ТЮМЕНСКОГО, УФИМСКОГО И ЧЕЛЯБИНСКОГО ГУБЕРНСКИХ РЕВКОМОВ ИЛИ ИСПОЛКОМОВ
Прошу сообщить телеграфно по адресу: Омск, заведующему отделом юстиции Сибревкома Гойхбаргу имеющиеся [в] Вашем распоряжении непреувеличенные приблизительные сведения количества расстрелянных [и] иными способами убитых колчаковским правительством, указав по возможности место и время массовых истреблений, а также порки. Сведения эти необходимы для суда над колчаковскими министрами

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА КОМЕНДАНТА ПОЛНОМОЧНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА ВЧК ПО СИБИРИ М. Т. ОШМАРИНА ЗАВЕДУЮЩЕМУ ОТДЕЛОМ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА
Согласно Вашего отношения об освобождении на поруки бывшего товарища министра юстиции Малиновского, указанный Малиновский освобожден под поручительство указанных лиц в Вашем отношении, о чем и сообщается для сведения.

ТЕЛЕГРАММА ПРЕЗИДИУМА ЕКАТЕРИНБУРГСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ ПО БОРЬБЕ С КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ В ОТДЕЛ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА
[По] приблизительным сведениям, далеко неточно, [в] Екатеринбургской губернии колчаковскими властями расстреляно минимум двадцать пять тысяч [человек]. Особым репрессиям подверглись уезды Екатеринбургский [и] Верхотурский. Одни Кизеловские копи — расстреляно, заживо погребено около восьми тысяч, Тагильский [и] Надеждинский районы — расстреляных около десяти тысяч. Екатеринбургский и другие уезды — не менее восьми тысяч [человек]. Перепорото около 10% двухмиллионного населения. Пороли мужчин, женщин, детей. Разорены — вся беднота, все сочувствующие советской власти.

ТЕЛЕГРАММА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СЕМИПАЛАТИНСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ ПО БОРЬБЕ С КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ В. Ф. ТИУНОВА ЗАВЕДУЮЩЕМУ ОТДЕЛОМ ЮСТИЦИИ СИБРЕВКОМА А. Г. ГОЙХБАРГУ
По имеющимся сведениям, в трех уездах [губернии] количество жертв белого террора приблизительно 505 [человек], из которых во время восстания [в] Усть-Каменогорской крепости [в] июле 1919 года расстреляны 112 человек, [в] Павлодарской тюрьме заколоты двадцать девять человек, остальные расстреляны.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 41 ОБЪЕДИНЕННОГО ЗАСЕДАНИЯ СИБИРСКОГО БЮРО ЦК РКП(б) И СИБРЕВКОМА
Тов. Смирнов: Нам необходимо обсудить, насколько удобно по обстоятельствам, которые сейчас складываются в России и [в] Сибири, применить ко всем [подсудимым] высшую меру наказания. В ответ на нашу телеграмму ЦК возложил на Сиббюро и Сибревком [обязанность] определять по отношению к каждому из них [возможность] применять высшую меру наказания. Не возражая по существу, я думаю, что для наиболее виновных допустима высшая мера наказания, а судьи должны будут сами определять, к кому [ее] применить.
Тов. Косарев: Если судить [п]о виновности, то всех их надо расстрелять. Но чтобы удовлетворить пострадавших от их рук рабочих и крестьян, необходимо применить [высшую меру наказания] процентам к 50 по крайней мере.
Тов. Гойхбарг дает оценку каждому из министров, и выясняется, что все они виновны так или иначе.
Тов. Павлуновский: Тов. Смирнов вопрос поставил правильно. Я думаю, что мы их должны судить не как лиц, а как министерство. Тогда это будет иметь политическое значение и для нас, и для Запада. А так как материала, обличающего их, достаточно, чтобы ко всем применить высшую меру наказания, я думаю, [что] мы это можем сделать, а Сибревком потом по отношению к некоторым [из них] может изменить постановление трибунала.
Тт. Ярославский и Хотимский согласны с тов. Косаревым и предлагают по отношению к 75% применить высшую меру наказания.
Тов. Смирнов: Ведь это будет суд, а не сплошной террор. Необходимо, чтобы суд остался судом. Массы, правда, могут отнестись к нам отрицательно за наше мягкосердие, но мы можем прибегнуть к широкой политической агитации. Ведь этот процесс явится большим политическим митингом. После того, что будет о них обнаружено на суде, они уже как политическая партия погибли, а как к Ивану и Петру есть ли толк ко всем применять высшую меру. Настроение масс преходящее, и это мы должны учесть.
Вносится следующее предложение:
руководствуясь телеграммой ЦК, считаем, что высшая мера наказания по условиям переживаемого момента возможна, но Сиббюро и Сибревком считают, что коллективное применение высшей меры [наказания] нецелесообразно.
Если [осужденными] будет послана [во] ВЦИК телеграмма о помиловании, Сибревком на защиту их не вступает.
Провод для переговоров с[о] ВЦИКом будет им дан.