Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Эрик Бредт о Гражданской войне. Часть IV

Из книги Эрика Бредта «Моя жизнь, любовь и невзгоды на Ставрополье. Записки немецкого актёра – военнопленного 1916 – 1918 гг.».

…когда я уже снова был на бульваре, недалеко от краевого управления, и всего в сотне шагов от магазина теперь уже бывшей реквизиционной комиссии, я увидел, что перекрёсток заняли конные красноармейцы.
Их было трое, и один из них громко читал Распоряжение.
«Мародёрство наказывается расстрелом! Каждый, кто что-то несёт, будет задерживаться и допрашиваться!»
Неужели мне нужно показывать им мой мешок с сокровищами? Нет, я этого не хотел. Но сразу же за зданием управления меня остановили. Солдат, стоявший там на посту, подошёл ко мне.
«Что ты несёшь? Покажи, что в мешке!»
Я вынужден был показать свой товар и не смог правдоподобно объяснить, откуда он. Солдат посмотрел на меня и пожал плечами.
«Ты, мародёрствовал! Пойдём со мной к командиру!»
[Читать далее]Мой карман был полон денег. Я попробовал подкупить его, предложив сорок рублей, маленькую зелёную купюру, введённую Керенским. Но солдат оказался неподкупным.
Его командир, на лошади – окружённый пехотинцами с обнажёнными штыками – находился на следующем перекрёстке...
Командир принял рапорт и обратился ко мне. Он потребовал дать ему мешок, вытащил из него пару детских резиновых сапог и, размахнувшись, отбросил их в сторону. А потом стал доставать предмет за предметом и бросать всё в толпу детей и каких-то оборванцев, которыми вновь заполнились улицы.
После того, как мешок опустел, он снова заорал на меня. Командир схватил свою нагайку и стал замахиваться на меня. Сидя на лошади, он хлестал кнутом во все стороны.
…я не ушёл бы живым с этого места, если бы правдиво отвечал на задаваемые вопросы.
«Где ты это награбил? В каком месте? И когда ты взял эти вещи?»
«Всё валялось на улице, вчера вечером», - отвечал я с наигранным возмущением. - «Здесь, на мостовой, и там, во дворе. «Белые» всё оставили. Бедные люди приходили и собирали. – Что ты меня бьёшь? Я такой же бедняк, как и другие. Или ты думаешь, что нет, после того, как я просидел здесь четыре года?? Немец, в вашей России?? Я вовсе не хочу провести здесь всю жизнь. Отпустите меня домой, пожалуйста!»
Разве плохо я придумал? Особенно в конце ещё «пожалуйста!» – чтобы это было совсем правдоподобным. Да, это была ещё одна проба моего умения убеждать, которые я, будучи сам себе адвокатом, уже неоднократно применял: перед казачьим атаманом в Весёлом или перед лейтенантом на Дороховском дворе, который подозревал меня в связях с большевиками.
Но здесь этот приём не совсем сработал. Командир сам начал говорить.
«Позор тебе, немец, так подрывать нашу дисциплину! Разве пристало это немцу? Ты не хочешь исполнять приказы командования Красной Армии? Будучи немцем, ты должен уметь подчиняться, а если ты не умеешь, мы должны тебя наказать. Ты не имел права собирать вещи, где бы они ни лежали. Пойдём во двор, покажешь, где всё это лежало!»...
Было очень неприятно находиться под взглядами проходивших мимо людей. Время от времени некоторые из них останавливались, движимые любопытством, и начинали расспрашивать постового
«За что арестовали?»
«За мародёрство»
«О… какой сукин сын!»
Вскоре этого постового сменил другой.
Время шло, но ничего не происходило, снова сменился постовой. Во время его вахты, после обеда, прибыла новая партия арестованных. Она состояла из одного турка и одного армянина, которые тоже уселись на ступеньки...
Сменявшиеся часовые не знали, почему турок, армянин и я находимся здесь.
Они постоянно спрашивали: «За что вы здесь?» – А мы отвечали, что нам в тот момент приходило в голову. О том, что у нас было при аресте, уже никто не мог и вспомнить. Отряд, стоявший раньше на перекрёстке со своим, любящим помахать кнутом, командиром, уже давно снялся и ушёл в пригород, где уже в полдень войска стали занимать боевые позиции. Не было никаких письменных документов в отношении наших преступлений.
Вот уже и вечер наступил, а мы всё ещё находились на улице перед магазином; но время, подаренное нам сменявшимися часовыми, работало на нас.
После ещё нескольких часов ожидания нас, наконец, доставили в здание губернской управы, где мы предстали перед народным комиссаром. И он наивно спрашивал каждого из нас, что же у нас нашли, ведь сам он ничего не знал.
Турок, запинаясь, признался, что это было поношенное, изорванное, казённое солдатское бельё, которое он, якобы, где-то нашёл. Армянин тоже ограничился казённой рубахой, которую он, якобы, купил у предложившего её красногвардейца, и при этом жутко переплатил. Наказывать, следовательно, нужно было не его, а красноармейца, который её ему предложил.
Поверил им комиссар или нет, но он велел принести кнут и, чисто автоматически, сначала отстегал обоих. Порка была чистой формальностью, частью допроса, сопровождалась наставлениями и предостережениями, но не имела ничего общего с грозившим им наказанием.
Мне оставалось только надеяться на то, что не появится обвинитель, знающий что-то об отнятом у меня мешке с товаром. И я, по примеру моих предшественников, превратил опасный мешок в жалкие «казённые» подштанники, которые лежали на улице, а потом их нашли у меня.
Комиссар не возражал. Он позволил мне говорить дальше, выслушал мои обычные объяснения, что я немец, военнопленный и т.д. – Но ожидаемой мной реакции не последовало.
«Ну, голубчик, ты взял больше, чем казённые подштанники, это я вижу по тебе. А теперь я напишу что-нибудь казённое на твоей спине, дорогой немец. А знаешь почему? Потому что в нашей армии много немцев, которые нам помогают. Они делают то, чего не делаешь ты; они подчиняются нашим военным законам. Недалеко отсюда, на юго-западе, находятся генералы Леманн и Фукс-Мартин, бывшие немецкие унтер-офицеры, они ведут наши войска к победе. А ты… ты живёшь здесь и не выполняешь наши указания, берёшь казённые подштанники, которые тебе не принадлежат. Снимай шинель, чтобы удары лучше ложились».
Но я не собирался снимать шинель; и не сделал этого. Снимать её с меня силой – показалось комиссару несерьёзным. И он начал бить меня так, но вскоре понял, что меня это не трогает, и остановился...
Коменданту тюрьмы подвели лошадь, и он вскочил на неё.
«Я поеду с вами в город… Там вас допросит гражданский комиссар. И вы будете или освобождены, или пойдёте в армию…»
Комиссар занялся… запиской, положенной перед ним нашим сопровождающим.
Он подошёл к барьеру, за которым мы стояли, и спросил, как же так получилось, что мы, находясь в России, ведём себя не «как следует»? Почему это мы присваиваем чужие вещи и почему это мы до сих пор не вступили в Красную Армию? Или мы этого не хотим? Или мы хотим на несколько месяцев в тюрьму?
«Никак нет», - ответил я, и был готов говорить и за двоих других.
«Нам до этого никто не говорил, что можно вступить в армию… Если можно, то это же хорошо. В тюрьму мы не хотим».
«То есть вы хотите служить?»
«Конечно! Почему нет?»
«Хорошо!»
Комиссар пошёл к своему столу, чтобы выписать документ...
Комиссар снова подошёл к перегородке и вручил мне закрытый конверт.
«Ты отвечаешь за всех троих. И не пытайтесь убежать. Не имеет смысла. – Идите на бульвар, в губернское управление, и поставьте там печать!.. А потом сразу же в казарму эскадрона!»
…армянин вспомнил, что в тюрьме он, под квитанцию, сдал свои деньги; и если мы их сейчас не заберём, он их больше никогда не получит...
Как ни странно, армянин действительно получил свои деньги по квитанции, и мы пошли. Я деньги не сдавал...
Часовой пропустил нас и направил в канцелярию, где находился старший офицер, который занимался такими вопросами...
Полутёмный коридор привёл к двери, в которую я и постучал. Оттуда ответили: « Входите!», и мы вошли в скудно освещённое помещение, где за письменным столом сидел вахмистр...
Отдавая закрытый конверт с направлением, я ограничился несколькими поясняющими словами...
В почтительном отдалении от письменного стола мы ждали реакции всё ещё молчавшего неизвестного бога, восседавшего перед нами, и от которого мы теперь зависели...
Молчащий бог отложил бумагу в сторону и изучающе посмотрел на нас – с пренебрежительной улыбкой, как мне показалось, но точно определить я не мог из-за царившего полумрака. Но это не была божественная улыбка, а, скорее, улыбка старого сердитого кавалериста, который, видя перед собой таких замарашек, как мы, представлял себе, как мы усилим его эскадрон – мы, трое, сидящие в седле: жирный маленький армянин, совершенно не поддающийся описанию, турок и я, тоже не убедительный в роли кавалериста...
«У вас есть желание поступить в эскадрон?»
Я быстро спросил: «Это написано в бумаге?»
«Что?»
«Что это наше желание»
«Как так?.. Я подумал, что вы именно за этим пришли…»
«Нас послали», - сказал я. - «Нам объяснили, что есть возможность поступить в эскадрон. Идите туда и попытайтесь! Но, может быть, вы им и не нужны, им не нужны новые рекруты, из заграницы…»
«Стой, стой!» - закричал он.- «Если ты здесь выступаешь представителем всех, то, наверное, потому, что тебя сюда совсем не тянет. Ты говоришь, что тебя сюда послали. А чего ты хочешь сам…»
«Я это сейчас расскажу», - прервал я его.- «Если бы всё шло по правилам, то мне нужно бы было не в Красную Армию, а домой, в Германию, в мою страну, которая – как известно – является родиной Маркса и Ф. Энгельса. Там тоже сейчас много работы, как и у вас. Я работаю в России уже четыре года, также и мои друзья. Не лучше ли было бы нам применить свои силы для своего народа? Разве там мы не важнее, чем здесь, в вашем эскадроне?.. Вот именно это я хотел сказать».
Вахмистр медленно поднялся с табуретки. Он был пожилым человеком. Сейчас я увидел его изрезанное морщинами лицо, которое, когда он сидел, скрывалось в тени. А сейчас, когда он встал, на него падал зеленоватый свет, и я его рассмотрел. И по его лицу я увидел, что мои слова, моё мнение, которое я высказал, как-то тронули этого человека.
И даже больше. Ему, который, стоя за письменным столом, совершенно неожиданно заговорил о 1905 годе, о революции в Санкт-Петербурге, которую он пережил, ему было тогда 44; вместе с рабочими в колонне демонстрантов Путиловского завода, с развевающимися красными знамёнами – ему я подсказал мысль.
«Да, ты прав», - сказал он.- «Вам нужно домой, если вы там хотите поднять знамя восстания и освободить своих угнетаемых братьев, как мы это делаем здесь… По-моему, из Астрахани отправляется транспорт с немцами»…
«Зачем я буду заставлять вас служить в эскадроне?» - сказал он. - «Я отказываюсь от вас, можете идти своей дорогой, если пообещаете мне, что займётесь углублением революции у вас дома. Вы обещаете? Что сразу же займётесь углублением революции, как только ступите на свою землю?»
Обещали.
«Пообещайте мне твёрдо! Дайте слово!»
Мы пожали ему руку и пообещали всё, что он хотел.

Когда мы вернулись… появилась Фелия.
Она вошла в дверь, увидела меня, замерла на мгновение, а потом бросилась ко мне – сначала молча, не находя слов, а потом обрушивая на меня тысячи хриплых и громких, тихих и восторженных криков и вопросов.
«Ты свободен? Тебя выпустили из тюрьмы?.. Верите, я, которая всегда общалась только с мужчинами, нашла себе подругу? Лизавета Самойлова стала моей подругой, Гриша… Она хорошая, мы вместе поплакали, потому что судьба не благосклонна к нам, нанесла нам много ударов; но я уговорила её бежать из Красной Армии, хотя она, по её словам, уже принесла присягу. Послезавтра ей нужно отправляться на фронт, но я не допущу, чтобы она туда пошла. Ведь она всего лишь редиска, снаружи красная, а внутри белая. Судя по семье, она скорее буржуйка. Хотя «белые» и убили её братьев и её мать, случайно, походя, по ошибке. А когда её спрашиваешь, почему она с красными, которые ничуть не лучше, собирается идти и сражаться, она отвечает, что она просто хочет умереть. И я пошла в женский батальон, потому что была в отчаянии, всеми брошенная... Я рассказала Лизавете, как ужасно было в женском батальоне. О, только не в форме среди мужчин! Хотя мы так и не попали на фронт, нас все считали добычей офицеров и унтер-офицеров. Когда мы им надоедали, тогда они мучили нас и издевались над нами и выбрасывали. Да, тогда мне жизнь была противна. Я жаждала смерти...»
...
Госпожа Лашкевич и племянница протиснулись вовнутрь. Сияя от счастья, они сказали по-немецки: «Белые» пришли… Ах, «белые» пришли!..»
На следующее утро госпожа Лашкевич отправила нас за покупками. Где-нибудь что-нибудь купить. Всё, что удастся. Должен быть праздничный обед.
Идя по улицам, мы то там, то тут переступали через трупы, которые лежали повсюду и преграждали путь. На стенах домов уже белели большие листовки. Одна такая висела на стене двора гимназии, гда преподавал Виктор Михайлович. Приказ нового главнокомандующего, покорителя города. Подпись: Врангель.
«Смотри-ка!» - сказал Глазер, - «старина Врангель! И он тоже здесь? Давай прочитаем!»
В листовке не было ничего утешительного! Во всяком случае, для нас. В каждом предложении речь шла о расстреле.
Когда мы читали листовку, мы стали свидетелями того, как группу людей повели во двор гимназии на расстрел. Их было 60- 70 человек.
Из окон классов на всех этажах выглядывали любопытные, взрослые и школьники.
Процедура с построением, командой и стрельбой продолжалась не более пяти минут… Рутина… Мастерство, приобретённое в процессе многочисленных тренировок.
Когда солдаты-экзекуторы ушли, из кучи трупов выползли двое живых. Они получили несмертельные ранения. С застывшими взглядами они поползли к воротам школьного двора, на коленях. Офицеры, стоявшие там, их не остановили.
«Божий суд», - сказал один. - «Значит, они должны жить». По дороге мы столкнулись с «медузой».
«Дети», - сказал медуза, - «посмотрите на мою обувь и носки. Я купался в крови. Я не в себе. У меня кругом идёт голова. В лазарет я больше ни ногой. Вы же знаете, я там работал, и там лежали ещё сегодня почти две сотни человек, «красные», конечно; тяжелораненые из последних боёв, бедняги, которых не смогли вывезти. Сегодня утром к нам пожаловали гости от других господ, несколько деникинских офицеров и один из этих «белых», капитан, по-моему, пошёл с обнажённым кинжалом между рядами коек и стал колоть людей, как телят, одного за другим. Колол их, потому что они были «красные»… Зал был залит кровью. Со всех кроватей хлестала кровь. И текла, текла, вниз по лестницам. Во дворе она и сейчас стоит».
«Медуза» продолжал качать головой. Стоял и качал головой. Мы даже не знали, что ему сказать.
Глазер лишь смог выдавить из себя беспомощное: «Чёрт побери!». Это, вероятно, должно было означать: Кто следующий?
У меня же в ушах звучало нечто другое; я слышал голос счастливой госпожи Лашкевич: «Белые пришли! Ах, «белые!»
У «медузы» для нас был ещё одна новость.
«Вы, наверное, ещё не знаете про «одноухого»? Он ведь так любил ездить на автомобилях. Всякий раз он непременно должен был совершить кружок на машине…»
Да, это мы знали. В Ставрополе было несколько автомоторов, и «одноухий» не упускал ни единой возможности, при наличии денег, чтобы не взять одну из них и не покататься. А потом «красные» доверили ему ключи от гаража «Красной Армии», наняв его в качестве гаражного сторожа. Они надеялись, что он не будет злоупотреблять своим положением; вместо этого он каждую ночь пользовался ключом для того, чтобы вывести из гаража одну из военных машин и прокатиться по городу. За этим его и застукали.
«Они поймали его на бульваре», - сказал «медуза», - «и так как там много красивых деревьев, там его и повесили, на акации»...
В этот период Ставрополь был ужасным городом. Пребывание в нём оставило свои следы на моем лице в виде морщин на лбу. Одна прядь моих тёмных волос поседела. В моей, не находящей покоя душе, поселились призраки душ замученных, истерзанных людей. Непрекращающиеся постоянные тревога и страх были не только во мне. Ужас и страх тех, кто здесь погиб и задохнулся в кровавом дыму политического, бешеного остервенения и ярости. Ярости, которая угрожающе висела над городом. Здесь угрожали, мучили, карали; никто, казалось, не мог даже беззаботно вздохнуть.
Я должен был бежать отсюда прочь, хоть куда-нибудь, где не царила бледная маска смерти. В этом городе уничтожались моя душа, нрав, характер. Я уже не видел более по ночам радостные, безрассудно-глупые сны.




Гиляровский о Рокомпоте. Часть II

Из книги Владимира Алексеевича Гиляровского «Москва и москвичи».

В екатерининские времена на этом месте стоял дом, в котором помещалась типография Н.И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шипову, известному богачу, имевшему в столице силу, человеку весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…

[Читать далее]

Полиция не смела пикнуть перед генералом, и вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившимся в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.

Обитатели «Шиповской крепости» делились на две категории: в одной — беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.

Категория вторая — люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но, молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны.

Первая категория исчезает днем для своих мелких делишек, а ночью пьянствует и спит.

Вторая категория днем спит, а ночью «работает» по Москве или ее окрестностям, по барским и купеческим усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину их называли «Иванами» а впоследствии — «деловыми ребятами».

И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи «иваны» заметили неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников изнутри и налет «Иванов» снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве.

«Иваны», являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью к этим лавочкам подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными собаками. И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись такие тайники, которых в темных подвалах и отыскать было нельзя...

Днем лавочки принимали розницу от карманников и мелких воришек — от золотых часов до носового платка или сорванной с головы шапки, а на рассвете оптом, узлами, от «иванов» — ночную добычу, иногда еще с необсохшей кровью. Получив деньги, «иваны» шли пировать... Мелкие воры и жулики сходились в притоны вечером, а «иваны» — к утру, иногда даже не заходя в лавочки у стены, и прямо в трактирах, в секретных каморках «тырбанили слам» — делили добычу и тут же сбывали ее трактирщику или специальным скупщикам.

В дни существования «Шиповской крепости» главным разбойничьим притоном был близ Яузы «Поляков трактир», наполненный отдельными каморками, где производился дележ награбленного и продажа его скупщикам. Здесь собирались бывшие люди, которые ничего не боялись и ни над чем не задумывались…

В одной из этих каморок четверо грабителей во время дележа крупной добычи задушили своего товарища, чтобы завладеть его долей… Здесь же, на чердаке, были найдены трубочистом две отрубленные ноги в сапогах.

После дележа начиналось пьянство с женщинами или игра. Серьезные «иваны» не увлекались пьянством и женщинами. Их страстью была игра. Тут «фортунка» и «судьба» и, конечно, шулера.

Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но это сделала не полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого генерала Шипова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы полиции и войска, которые были вызваны в помощь ей, были поставлены для осады неприступной крепости...

Человеколюбивое общество, кое-как подремонтировав дом, пустило в него такую же рвань, только с паспортами, и так же тесно связанную с толкучкой. Заселили дом сплошь портные, сапожники, барышники и торговцы с рук, покупщики краденого.

Целые квартиры заняли портные особой специальности — «раки». Они были в распоряжении хозяев, имевших свидетельство из ремесленной управы. «Раками» их звали потому, что они вечно, «как раки на мели», сидели безвыходно в своих норах, пропившиеся до последней рубашки.

Шипов дом не изменил своего названия и сути. Прежде был он населен грабителями, а теперь заселился законно прописанными «коммерсантами», неусыпно пекущимися об исчезновении всяких улик кражи, грабежа и разбоя, «коммерсантами», сделавшими из этих улик неистощимый источник своих доходов, скупая и перешивая краденое.

Смело можно сказать, что ни один домовладелец не получал столько верных и громадных процентов, какие получали эти съемщики квартир и приемщики краденого.

В этом громадном трехэтажном доме, за исключением нескольких лавок, харчевен, кабака в нижнем этаже и одного притона-трактира, вся остальная площадь состояла из мелких, грязных квартир. Они были битком набиты базарными торговками с их мужьями или просто сожителями.

Квартиры почти все на имя женщин, а мужья состоят при них. Кто портной, кто сапожник, кто слесарь. Каждая квартира была разделена перегородками на углы и койки… В такой квартире в трех-четырех разгороженных комнатках жило человек тридцать, вместе с детьми…

Летом с пяти, а зимой с семи часов вся квартира на ногах. Закусив наскоро, хозяйки и жильцы, перекидывая на руку вороха разного барахла и сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные и оборванные, бегут на толкучку, на промысел. Это съемщики квартир, которые сами работают с утра до ночи. И жильцы у них такие же. Даже детишки вместе со старшими бегут на улицу и торгуют спичками и папиросами без бандеролей, тут же сфабрикованными черт знает из какого табака.

Раз в неделю хозяйки кое-как моют и убирают свою квартиру или делают вид, что убирают, — квартиры загрязнены до невозможности, и их не отмоешь. Но есть хозяйки, которые никогда или, за редким исключением, не больше двух раз в году убирают свои квартиры, населенные ворами, пьяницами и проститутками.

Эти съемщицы тоже торгуют хламьем, но они выходят позже на толкучку, так как к вечеру обязательно напиваются пьяные со своими сожителями…

Первая категория торговок являлась со своими мужьями и квартирантами на толкучку чуть свет и сразу успевала запастись свежим товаром, скупаемым с рук, и надуть покупателей своим товаром. Они окружали покупателя, и всякий совал, что у него есть: и пиджак, и брюки, и фуражку, и белье.

Все это рваное, линючее, ползет чуть не при первом прикосновении. Калоши или сапоги окажутся подклеенными и замазанными, черное пальто окажется серо-буро-малиновым, на фуражке после первого дождя выступит красный околыш, у сюртука одна пола окажется синей, другая — желтой, а полспины — зеленой. Белье расползается при первой стирке...

Чуть свет являлись на толкучку торговки, барахольщики первой категории и скупщики из «Шипова дома», а из желающих продать — столичная беднота: лишившиеся места чиновники приносили последнюю шинелишку с собачьим воротником, бедный студент продавал сюртук, чтобы заплатить за угол, из которого его гонят на улицу, голодная мать, продающая одеяльце и подушку своего ребенка, и жена обанкротившегося купца, когда-то богатая, боязливо предлагала самовар, чтобы купить еду сидящему в долговом отделении мужу.

Вот эти-то продавцы от горькой нужды — самые выгодные для базарных коршунов. Они стаей окружали жертву, осыпали ее насмешками, пугали злыми намеками и угрозами и окончательно сбивали с толку.

— Почем?

— Четыре рубля, — отвечает сконфуженный студент, никогда еще не видавший толкучки.

— Га! Четыре! А рублевку хошь?

Его окружали, щупали сукно, смеялись и стояли все на рубле, и каждый бросал свое едкое слово:

— Хапаный!.. Покупать не стоит. Еще попадешься!

Студент весь красный… Слезы на глазах. А те рвут… рвут…

Плачет голодная мать.

— Может, нечистая еще какая!

И торговка, вся обвешанная только что купленным грязным тряпьем, с презрением отталкивает одеяло и подушку, а сама так и зарится на них, предлагая пятую часть назначенной цены.

— Должно быть, краденый, — замечает старик барышник, напрасно предлагавший купчихе три рубля за самовар, стоящий пятнадцать, а другой маклак ехидно добавлял, видя, что бедняга обомлела от ужаса:

— За будочником бы спосылать…

Эти приемы всегда имели успех: и сконфуженный студент, и горемыка-мать, и купчиха уступали свои вещи за пятую часть стоимости...

Это картина самого раннего утра, когда вторая категория еще опохмеляется. Но вот выползает и она. Площадь меняет свое население, часы обирательства бедноты сменяются часами эксплуатации пороков и слабостей человеческих. На толкучке толчется масса пьяниц, притащивших и свое и чужое добро, чтобы только добыть на опохмелку. Это типы, подходящие к маклакам второй категории, и на них другой способ охоты приноровлен, потому что эти продавцы — народ не совестливый и не трусливый, их и не запугаешь и не заговоришь. На одно слово десять в ответ, да еще родителей до прабабушки помянут.

Сомнительного продавца окружают маклаки. Начинают рассматривать вещь, перевертывать на все стороны, смотреть на свет и приступают к торгу, предлагая свою цену:

— Два рубля? Полтора! Гляди сам, больше не стоит!

— Сказал два, меньше ни копья!

— Ну без четверти бери, леший ты упрямый!

— Два! — безапелляционно отрезает тот.

— Ну, держи деньги, что с тобой делать! — как бы нехотя говорит торговка, торопливо сует продавцу горсть мелочи и вырывает у него купленную вещь.

Тот начинает считать деньги, и вместо двух у него оказывается полтора.

— Давай полтину! Ведь я за два продавал. Торговка стоит перед ним невозмутимо.

— Отдай мою вещь назад!

— Да бери, голубок, бери, мы ведь силой не отнимаем, — говорит торговка и вдруг с криком ужаса: — Да куды ж это делось-то? Ах, батюшки-светы, ограбили, среди белого дня ограбили!

И с этими словами исчезает в толпе.

Жаждущие опохмелиться отдают вещь за то, что сразу дадут, чтобы только скорее вина добыть — нутро горит.

Начиная с полдня являются открыто уже не продающие ничего, а под видом покупки проходят в лавочки, прилепленные в Китайской стене на Старой площади, где, за исключением двух-трех лавочек, все занимаются скупкой краденого.

На углу Новой площади и Варварских ворот была лавочка рогожского старообрядца С.Т. Большакова, который торговал старопечатными книгами и дониконовскими иконами. Его часто посещали ученые и писатели. Бывали профессора университета и академики. Рядом с ним еще были две такие же старокнижные лавки, а дальше уж, до закрытия толкучки, в любую можно сунуться с темным товаром...

Был в шестидесятых годах в Москве полицмейстер Лужин... Его доезжачему всучили на Старой площади сапоги с бумажными подошвами, и тот пожаловался на это своему барину...

Лужин, захватив с собой наряд полиции, помчался на Старую площадь и неожиданно окружил склады обуви, указанные ему. Местному приставу он ничего не сказал, чтобы тот не предупредил купца. Лужин поспел в то самое время, когда с возов сваливали обувь в склады. Арестованы были все: и владельцы складов, и их доверенные, и приехавшие из Кимр с возами скупщики, и продавцы обуви. Опечатав товар и склады, Лужин отправил арестованных в городскую полицейскую часть, где мушкетеры выпороли и хозяев склада, и кимрских торговцев, привезших товар.

Купцы под розгами клялись, что никогда таким товаром торговать не будут, а кимряки после жестокой порки дали зарок, что не только они сами, а своим детям, внукам и правнукам закажут под страхом отцовского проклятия ставить бумажные подошвы.

И действительно, кимряки стали работать по чести, о бумажных подметках вплоть до турецкой войны 1877–1878 годов не слышно было.

Но во время турецкой войны дети и внуки кимряков были «вовлечены в невыгодную сделку», как они объясняли на суде, поставщиками на армию, которые дали огромные заказы на изготовление сапог с бумажными подметками. И лазили по снегам балканским и кавказским солдаты в разорванных сапогах, и гибли от простуды… И опять с тех пор пошли бумажные подметки…

Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый полтинными, последнего разбора публичными домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу, освещались обязательным красным фонарем, а в глухих дворах ютились самые грязные тайные притоны проституции, где никаких фонарей не полагалось и где окна завешивались изнутри.

Характерно, что на всех таких дворах не держали собак… Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий, и их «коты», скрывавшиеся от полиции, такие, которым даже рискованно было входить в ночлежные дома Хитровки. По ночам «коты» выходили на Цветной бульвар и на Самотеку, где их «марухи» замарьяживали пьяных. Они или приводили их в свои притоны, или их тут же раздевали следовавшие по пятам своих «дам» «коты». Из последних притонов вербовались «составителями» громилы для совершения преступлений, и сюда никогда не заглядывала полиция, а если по требованию высшего начальства, главным образом прокуратуры, и делались обходы, то «хозяйки» заблаговременно знали об этом, и при «внезапных» обходах никогда не находили того, кого искали…

Хозяйки этих квартир, бывшие проститутки большей частью, являлись фиктивными содержательницами, а фактическими были их любовники из беглых преступников, разыскиваемых полицией, или разные не попавшиеся еще аферисты и воры.

У некоторых шулеров и составителей игры имелись при таких заведениях сокровенные комнаты, «мельницы», тоже самого последнего разбора, предназначенные специально для обыгрывания громил и разбойников, которые только в такие трущобы являлись для удовлетворения своего азарта совершенно спокойно, зная, что здесь не будет никого чужого. Пронюхают агенты шулера — составителя игры, что у какого-нибудь громилы после удачной работы появились деньги, сейчас же устраивается за ним охота. В известный день его приглашают на «мельницу» поиграть в банк — другой игры на «мельницах» не было, — а к известному часу там уж собралась стройно спевшаяся компания шулеров, приглашается и исполнитель, банкомет, умеющий бить наверняка каждую нужную карту, — и деньги азартного вора переходят компании. Специально для этого и держится такая «мельница», а кроме того, в ней в дни, не занятые «деловыми», играет всякая шпана мелкотравчатая и дает верный доход — с банка берут десять процентов. На большие «мельницы», содержимые в шикарных квартирах, «деловые ребята» из осторожности не ходили — таких «мельниц» в то время в Москве был десяток на главных улицах.

Временем наибольшего расцвета такого рода заведений были восьмидесятые годы. Тогда содержательницы притонов считались самыми благонамеренными в политическом отношении и пользовались особым попустительством полиции, щедро ими оплачиваемой, а охранное отделение не считало их «опасными для государственного строя» и даже покровительствовало им вплоть до того, что содержатели притонов и «мельниц» попадали в охрану при царских проездах. Тогда полиция была занята только вылавливанием «неблагонадежных», революционно настроенных элементов, которых арестовывали и ссылали сотнями.

И блаженствовал трущобный мир на Грачевке и Цветном бульваре…

Задолго до постройки «Эрмитажа» на углу между Грачевкой и Цветным бульваром, выходя широким фасадом на Трубную площадь, стоял, как и теперь стоит, трехэтажный дом Внукова... Еще задолго до ресторана «Эрмитаж» в нем помещался разгульный трактир «Крым», и перед ним всегда стояли тройки, лихачи и парные «голубчики» по зимам, а в дождливое время часть Трубной площади представляла собой непроездное болото, вода заливала Неглинный проезд, но до Цветного бульвара и до дома Внукова никогда не доходила.

Разгульный «Крым» занимал два этажа. В третьем этаже трактира второго разряда гуляли барышники, шулера, аферисты и всякое жулье, прилично сравнительно одетое. Публику утешали песенники и гармонисты...

Здесь утешались загулявшие купчики и разные приезжие из провинции. Под бельэтажем нижний этаж был занят торговыми помещениями, а под ним, глубоко в земле, подо всем домом между Грачевкой и Цветным бульваром сидел громаднейший подвальный этаж, весь сплошь занятый одним трактиром, самым отчаянным разбойничьим местом, где развлекался до бесчувствия преступный мир, стекавшийся из притонов Грачевки, переулков Цветного бульвара, и даже из самой «Шиповской крепости» набегали фартовые после особо удачных сухих и мокрых дел, изменяя даже своему притону «Поляковскому трактиру» на Яузе, а хитровская «Каторга» казалась пансионом благородных девиц по сравнению с «Адом».

Много лет на глазах уже вошедшего в славу «Эрмитажа» гудел пьяный и шумный «Крым» и зловеще молчал «Ад», из подземелья которого не доносился ни один звук на улицу...

Сидит человек на скамейке на Цветном бульваре и смотрит на улицу, на огромный дом Внукова. Видит, идут по тротуару мимо этого дома человек пять, и вдруг — никого! Куда они девались?.. Смотрит — тротуар пуст… И опять неведомо откуда появляется пьяная толпа, шумит, дерется… И вдруг исчезает снова… Торопливо шагает будочник — и тоже проваливается сквозь землю, а через пять минут опять вырастает из земли и шагает по тротуару с бутылкой водки в одной руке и со свертком в другой…

Встанет заинтересовавшийся со скамейки, подойдет к дому — и секрет открылся: в стене ниже тротуара широкая дверь, куда ведут ступеньки лестницы. Навстречу выбежит, ругаясь непристойно, женщина с окровавленным лицом, и вслед за ней появляется оборванец, валит ее на тротуар и бьет смертным боем, приговаривая:

— У нас жить так жить!

Выскакивают еще двое, лупят оборванца и уводят женщину опять вниз по лестнице. Избитый тщетно силится встать и переползает на четвереньках, охая и ругаясь, через мостовую и валится на траву бульвара…

Из отворенной двери вместе с удушающей струей махорки, пьяного перегара и всякого человеческого зловония оглушает смешение самых несовместимых звуков. Среди сплошного гула резнет высокая нота подголоска-запевалы, и грянет звериным ревом хор пьяных голосов, а над ним звон разбитого стекла, и дикий женский визг, и многоголосая ругань...

Все пьяным-пьяно, все гудит, поет, ругается… Только в левом углу за буфетом тише — там идет игра в ремешок, в наперсток… И никогда еще никто в эти игры не выигрывал у шулеров, а все-таки по пьяному делу играют…

И здесь в эти примитивные игры проигрывают все, что есть: и деньги, и награбленные вещи, и пальто, еще тепленькое, только что снятое с кого-нибудь на Цветном бульваре. Около играющих ходят барышники-портяночники, которые скупают тут же всякую мелочь, все же ценное и крупное поступает к самому «Сатане» — так зовут нашего хозяина, хотя его никогда никто в лицо не видел. Всем делом орудуют буфетчик и два здоровенных вышибалы — они же и скупщики краденого.

Они выплывают во время уж очень крупных скандалов и бьют направо и налево, а в помощь им всегда становятся завсегдатаи — «болдохи», которые дружат с ними, как с нужными людьми, с которыми «дело делают» по сбыту краденого и пользуются у них приютом, когда опасно ночевать в ночлежках или в своих «хазах». Сюда же никакая полиция никогда не заглядывала, разве только городовые из соседней будки, да и то с самыми благими намерениями — получить бутылку водки.

И притом дальше общего зала не ходили, а зал только парадная половина «Ада». Другую половину звали «Треисподняя», и в нее имели доступ только известные буфетчику и вышибалам...

Иногда в семидесятых годах в «Ад» заходили почетные гости — актеры Народного театра и Артистического кружка для изучения типов... Тогда полиция не заглядывала сюда, да и после, когда уже существовала сыскная полиция, обходов никаких не было, да они ни к чему бы и не повели — под домом были подземные ходы, оставшиеся от водопровода, устроенного еще в екатерининские времена...

Сытые, в своих нелепых воланах дорогого сукна, подпоясанные шитыми шелковыми поясами, лихачи смотрят гордо на проходящую публику и разговаривают только с выходящими из подъезда ресторана «сиятельными особами».

— Вась-сиясь!..

Чтобы москвичу получить этот княжеский титул, надо только подойти к лихачу, гордо сесть в пролетку на дутых шинах и грозно крикнуть:

— К «Яру»!

И сейчас же москвич обращается в «вась-сиясь».

Воланы явились в те давно забытые времена, когда сердитый барин бил кулаком и пинал ногами в спину своего крепостного кучера.

Тогда волан, до уродства набитый ватой, спасал кучера от увечья и уцелел теперь, как и забытое слово «барин» у извозчиков без волана и «вась-сиясь» у лихачей…

Каждому приятно быть «вась-сиясем»!

Особенно много их появилось в Москве после японской войны. Это были поставщики на армию и их благодетели — интенданты. Их постепенный рост наблюдали приказчики магазина Елисеева, а в «Эрмитаж» они явились уже «вась-сиясями».

Был такой перед японской войной толстый штабс-капитан, произведенный лихачами от Страстного сперва в полковника, а потом лихачами от «Эрмитажа» в «вась-сиясь», хотя на погонах имелись все те же штабс-капитанские четыре звездочки и одна полоска. А до этого штабс-капитан ходил только пешком или таскался с ипподрома за пятак на конке. Потом он попал в какую-то комиссию и стал освобождать богатых людей от дальних путешествий на войну, а то и совсем от солдатской шинели, а его писарь, полуграмотный солдат, снимал дачу под Москвой для своей любовницы...

Худенькие офицерики в немодных шинельках бегали на скачки и бега, играли в складчину, понтировали пешедралом с ипподромов, проиграв последнюю красненькую, торговались в Охотном при покупке фруктов, колбасы, и вдруг…

Японская война!

Ожили!

Стали сперва заходить к Елисееву, покупать вареную колбасу, яблоки… Потом икру… Мармелад и портвейн № 137. В магазине Елисеева наблюдательные приказчики примечали, как полнели, добрели и росли их интендантские покупатели.

На извозчиках подъезжать стали. Потом на лихачах, а потом в своих экипажах…

«Природное» барство проелось в «Эрмитаже», и выскочкам такую марку удержать было трудно, да и доходы с войной прекратились, а барские замашки остались. Чтоб прокатиться на лихаче от «Эрмитажа» до «Яра» да там, после эрмитажных деликатесов, поужинать с цыганками, венгерками и хористками Анны Захаровны — ежели кто по рубашечной части, — надо тысячи три солдат полураздеть: нитки гнилые, бухарка, рубаха-недомерок…

А ежели кто по шапочной части — тысячи две папах на вершок поменьше да на старой пакле вместо ватной подкладки надо построить.

А ежели кто по сапожной, так за одну поездку на лихаче десятки солдат в походе ноги потрут да ревматизм навечно приобретут.

И ходили солдаты полураздетые, в протухлых, плешивых полушубках, в то время как интендантские «вась-сияси» «на шепоте дутом» с крашеными дульцинеями по «Ярам» ездили… За счет полушубков ротонды собольи покупали им и котиковые манто.

И кушали господа интендантские «вась-сияси» деликатесы заграничные, а в армию шла мука с червями…

«Эрмитаж» стал давать огромные барыши — пьянство и разгул пошли вовсю. Московские «именитые» купцы и богатеи посерее шли прямо в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась в серебряных ведрах, аршинных стерлядей на уху приносили прямо в кабинеты, где их и закалывали…

Особенно же славились ужины, на которые съезжалась кутящая Москва после спектаклей. Залы наполняли фраки, смокинги, мундиры и дамы в открытых платьях, сверкавших бриллиантами. Оркестр гремел на хорах, шампанское рекой… Кабинеты переполнены. Номера свиданий торговали вовсю! От пяти до двадцати пяти рублей за несколько часов. Кого-кого там не перебывало! И все держалось в секрете; полиция не мешалась в это дело — еще на начальство там наткнешься!..

И ели «чумазые» руками с саксонских сервизов все: и выписанных из Франции руанских уток, из Швейцарии красных куропаток и рыбу-соль из Средиземного моря…

Яблоки кальвиль, каждое с гербом, по пять рублей штука при покупке… И прятали замоскворецкие гости по задним карманам долгополых сюртуков дюшесы и кальвиль, чтобы отвезти их в Таганку, в свои старомодные дома, где пахло деревянным маслом и кислой капустой…





Революционная борьба рабочих Брянской губернии. Часть I

Из сборника «Из прошлого (революционная борьба рабочих Брянской губернии)».

А. Г. Волосастов:
Начало революционного рабочего движения на Брянском заводе в Бежице относится к концу 1897 и началу 1898 годов. Накопление пролетарских элементов на заводе, начиная с основания завода в 1893 году, происходило не только из разлагавшихся и приходивших в упадок слоев крестьянства Орловской, Калужской, Смоленской и Могилевской губерний, но, главным образом, из рабочих посессионных Мальцовских и Бытошевских фабрик и заводов и отчасти ремесленников разных сословий и местностей России.
[Читать далее]Политическое и экономическое состояние жизни и быта этих людей, только что вышедших из крестьянского положения, питало в них глубокое недовольство к существующим государственным порядкам. Инициативы же самостоятельного движения у них, конечно, не могло быть. Уже в первой половине 90 годов заметен среди рабочих рост культурных запросов и интереса к общественно-политической жизни и техническому прогрессу на Западе и у нас в России. Режим 90 годов был режимом неограниченного произвола; это было время безраздельного господства заводоуправления и цеховой администрации; это было время царствования известной каждому рабочему знаменитой «будки», чинившей суд и расправу внутри и вне завода. Держалась низкая заработная плата наряду с росшей дороговизной на предметы первой необходимости; к администрации и части служащих было отношение любезной предупредительности со стороны заводоуправления при скотском отношении к рабочим. Администрация и часть служащих поощрялись высокой оплатой их труда, им предоставлялись лучшие квартирные условия в обособленных домиках, с отдельными дворами, огородами и др. удобствами. Рабочие-одиночки размещались в артельных бараках и казармах, в таких же зданиях размещались и семейные рабочие. В квартире площадью в 5-7 аршин жили по две семьи, нередко с населением в ней по 15 душ разного пола и возрастов. Получить такую квартиру в единоличное пользование рабочему считалось верхом счастья, и такая привилегия была редким исключением для немногих избранных, отличавшихся в высшей квалификации, или пользовавшихся у администрации особым доверием, или же сумевших пустить в ход взятку.
Июньский бунт в 1898 году явился выражением накопившегося на этой почве рабочего недовольства.
…в конце 1897 года на Брянском заводе, под руководством прибывшего на завод в качестве практиканта студента-технолога Б. Карцева, организовался кружок рабочих...
Полиция и тайная агентура в Бежице тогда только начинали свою работу и еще были слабы, однако, по доносам, видимо, со стороны администрации цехов и некоторых рабочих, соприкасавшихся с членами кружка, почти все лица, входившие в группу, подверглись увольнению, а некоторые и репрессиям жандармерии. По рассказам Ильина, при обыске в его комнате обдирались обои и была на ленточки изрезана подкладка летнего пальто; потом смеясь он, отвертывая полы пальто, показывал его нам. Аресту подверглись: Жмуркин, Ильин, Лосицкий, Рачкевич — других не помню. Ильин вторично был арестован после сентябрьской забастовки и выпущен в декабре, после чего прибыл в Харьков. Орловской жандармерии с этих пор открывается широкое поле деятельности.
Частичная приостановка завода, вызванная пожаром механического цеха и возникшими промышленными финансовыми затруднениями у Акционерного Общества завода, оставили часть рабочих без дела и заработка. Безработица заставила крепко призадуматься многих рабочих, а пробудившееся сознание искало путей и методов борьбы - выхода из создавшегося тяжелого положения... На смену июньскому бунту пришла августовская забастовка (август 1898 г.)...
За участие в стачке и руководство ею все члены группы подверглись разным репрессиям: тов. В. Яковлев, после продолжительного тюремного заключения, был выслан на три года в Архангельскую губернию; Ильин, Рачкевич, Сычев, Шульгин подверглись тюремному заключению (сроки не помню) и удалению из завода без права поступления. Карцеву было предложено оставить завод... В конце концов, после неоднократных арестов и продолжительного заключения, он был выслан в Вологодскую губернию на три или четыре года, где и умер от туберкулеза легких, полученного им в тюрьмах и застенках. Сычев А… также после неоднократных арестов и заключений заболел туберкулезом легких...
В первых числах августа 1898 года объявили стачку. Вызван был директор Ильин в контору механического цеха (теперешняя машинно-сборная). Здесь ему были предъявлены следующие требования: 1) отмена сверхурочных работ; 2) уничтожение марочной системы в оплате труда и замена марок деньгами; 3) улучшение квартирного положения; 4) отмена штрафов; 5) прибавка жалованья; 6) увольнение нескольких человек из администрации; 7) изъятие судебных дел из рук заводоуправления и многие другие требования... Рабочих было не более 300 человек, шел 3-х часовой спор с директором... С утра следующего дня рабочие направлялись со всех цехов к конторе механическ. цеха, а оттуда двинулись к главной конторе. Прибывшие солдаты (около роты) преградили забастовавшим путь… Рабочие быстро вооружились железом и, смяв солдат, прорвались к конторе, где после бурного объяснения объявили форменную стачку. На третий день стачки среди рабочих были произведены массовые аресты, арестованных сажали в вагоны с тем, чтобы отправить в орловскую тюрьму. Узнав об этом, рабочие, все как один, бросились выручать товарищей. Вагоны с арестованными охраняли два взвода солдат, несмотря на это, рабочие открывают люки и ловят прыгавших товарищей из люков на руки. Прошло еще три дня. Для усмирения прибыло еще два эскадрона кавалерии. Мы видели, как солдаты тащили из кладовой сыромятные кожи и как они вили нагайки, но на работу никто не думал идти. Администрация и полиция всячески старалась спровоцировать рабочих, но забастовка протекала в мирной обстановке. Тогда пустили в ход опять аресты. Брали полными кварталами: атакуют квартал и всех мужчин - в вагоны. Когда, наконец, не помогло и это, то сгоняли всех на Преображенскую площадь, а оттуда загоняли в завод рабочих силой. Забастовка длилась все же около трех недель. В результате рабочие кое-что выиграли: 1) определенные административные лица по требованию рабочих были уволены; 2) обязательные сверхурочные работы были отменены; 3) открыли читальню и обязательную баню; 4) марочная система была заменена купонами; 5) небольшая прибавка была сделана чернорабочим. Был удовлетворен ряд других мелких требований, как то: судебные дела стал разбирать городской судья, квартирный вопрос заметно также стал улучшаться. Конец 1898 года и весь 1899 год прошли под натиском полицейского террора. Полиция старалась из завода вырвать с корнем все свободомыслящее. Орловская и брянская тюрьмы открыли свои застенки для рабочих Брянского завода. Администрация завода тоже не отставала: завели «черные» книги, куда записывались более неспокойные товарищи: попав в черную книгу, они лишались раз и навсегда поступления на этот завод. Организованную пожарную дружину администрация старалась превратить в своих верных слуг. Из их среды администрация стала вербовать людей, которые занимались наушничанием; позднее носились слухи, что администрация предполагала вооружить пожарников на случай стачек. До прибытия полиции пожарники должны были обезопасить цеховое начальство от могущих быть эксцессов.
...
…постановили распространить первомайский листок и провести однодневный невыход на работу. Первомайский праздник не удался. По механическому цеху не вышли на работу не больше 10-15 партийных товарищей, которые были за невыход оштрафованы. Следующая массовка в 1903 году, в 1-х числах мая, состоялась... Поводом к собранию послужил расчет 25 и арест 2 товарищей за вывоз на тачке мастера мелко-токарного отдела механического цеха... Обсудив вопрос об инциденте, собрание осудило этот метод борьбы и констатировало, что он имел место лишь благодаря провокаторскому действию заводоуправления, к которому рабочие не раз обращались с просьбой убрать мастера, в ответ на что администрация завода подарила мастеру серебряный фут.
При обсуждении вопроса, как должна организация реагировать на этот вывоз, большинство предложений сводилось к объявлению забастовки с предъявлением требования об освобождении арестованных и обратного приема на завод расчитанных...
Тов. Глухов, казавшийся спокойнее других, говорил ровным голосом, что настало время принять нам боевое крещение под знаменем РСДРП. Далее он предупреждал об опасностях, просил робких уйти. Дальше Глухов сказал несколько слов, как надлежит держать себя при аресте в тюрьме и на допросах, предупреждал, что раз мы выставляем требования об освобождении из тюрем, в процессе забастовки необходимо вытекут и другие требования, и стачка может принять политический характер...
У ворот главной конторы уже нас ожидали 5 городовых, отступать было некуда. После короткой схватки, прорвавшись через проходные, к нам на помощь подоспел тов. Кирюшин и мы стали отступать от городовых к лесу. В результате было расчитано 36 товарищей и подверглись аресту следующие товарищи: Рыжов, Анаиьев, Бакин, Волосастов, Зуев, Крылов и Кирюшин.

В августе 1903 года мне пришлось покинуть Людиново и уехать в Екатеринослав, где я поступил на машиностроительный завод, вскоре столкнулся с тов. Чичеровым и вступил в кружок... Организация не оправилась от весенних и летних разгромов, которые являлись следствием ряда забастовок и выступлений рабочих по всей Екатеринославской губернии... На заводе вскоре произошло сокращение. Расчитанный и не найдя работы в Екатеринославе, я перебрался в Николаев. В это время там работали расчитанные за попытку организовать описанную выше забастовку на Брянском заводе товарищи...
Выступлений, кроме обычных маевок, не было, если не считать цеховых выступлений, которые по обыкновению завершались арестами.

«Митрич» (Васильев):
Первый бунт рабочих Бежицы является следствием стихийного возмущения рабочих. Он не ставил себе каких-либо серьезных экономических или политических задач. При наличии сил это стихийное массовое выступление рабочих может быть и удалось бы направить в русло организованной борьбы, но беда была в том, что Бежица была совершенно не подготовлена к этому чисто стихийному выступлению.
Сам бунт свалился, как снег на голову. Отсутствие сил, неопытность, ставили сознательных товарищей в положение простых зрителей событий. Напрасно некоторые товарищи пытались даже остановить движение, поняв невозможность им руководить; такие попытки встретили резко отрицательное отношение со стороны взбунтовавшейся массы рабочих и, естественно, ни к чему не привели...
Охранка почуяла недоброе в этом выступлении. Правительственные верхи рассматривали бунт, как начало революционного движения, которое легко могло переброситься и в другие промышленные районы губернии, в частности, в Мальцовский фабрично-заводский округ, где рабочие были на положении крепостных.
Бежица наводняется штыками, усиливается численный состав полицейских, производится «чистка» неблагонадежного элемента...
Русско-японская война, завершившаяся поражением царского самодержавия, события девятого января дают мощный толчок движению. Волна стачечной борьбы доходит до Бежицы. Рабочие решают примкнуть к общему движению и в Феврале 1905 года объявляют стачку... Стачка не является неожиданной, наоборот, к ней были готовы все. Уже за много времени до начала стачки рабочие ждали только сигнала к выступлению... В тот же день в стены завода были введены войска и полиция... Около трех часов дня в механическом цехе были остановлены работы. Это был сигнал к началу стачки. Рабочие, как один, бросили работу и пошли снимать с работы рабочих других цехов. Для оповещения о начале стачки против воли администрации был дан трехкратный протяжный гудок, собравший всех рабочих завода. Решено было с завтрашнего дня предъявить администрации завода требования рабочих... На другой день еще с самого утра, как только рассвело, рабочие начали стягиваться к главной конторе завода. Здесь открывается митинг, разбрасываются накануне изготовленные листовки с требованиями. К делегации рабочих, в которую вошли представители Стачечного Комитета, выходит директор завода Андерсон, который принимает от делегации требования. Происходит некоторое замешательство, вызванное тем, что на поданной директору бумаге с требованиями рабочих, имеется печать партии социалистов-революционеров. Директор упорно отказывается принять требования, мотивируя свой отказ тем, что он может иметь дело только с рабочими, а не с какой-либо революционной организацией рабочих. Требование директора удовлетворяется. Товарищ Коротков Илларион, один из членов Стачечного Комитета, отрывает от листа место с печатью и возвращает директору. Директор тогда удаляется в свой кабинет, дав обещание рассмотреть предъявленные требования. Директор Андерсон, будучи одним из главных акционеров Брянского завода, был непосредственно заинтересован в том, чтобы не идти навстречу требованиям рабочих, и последние от него ничего не дождались. Андерсон с тех пор не изволил показываться среди рабочих...
Шли дни, проходила неделя, другая. Администрация, видя настойчивость бастующих, пускает в ход репрессии: и руководители стачки арестовываются. Этот арест носил явно провокационный характер и имел целью вызвать рабочих на преждевременное выступление. Цель была достигнута - попытка освободить арестованных кончилась бойней, учиненной полицией и казаками на площади у камеры полицейского пристава, где в это время находились арестованные товарищи.
Борющиеся стороны проявили чрезвычайное упорство. Но под влиянием все возрастающей нужды боевое настроение рабочих начало падать. Средств для продолжения стачки не было. Собираемые на митингах средства (из кармана самих же рабочих) не могли удовлетворить и части потребности. Стачка приходила к концу...
На работу погнали под конвоем казаков и конной полиции. Кое-где произошли стычки между казаками и рабочими.
...
22-го октября рабочие Бежицы, их жены, матери и отцы двинулась в Брянск, чтобы присоединить свой голос к общему протесту против ненавистной власти. Здесь не обошлось без столкновений и жертв; значение дарованных свобод стало ясно для всех. Гражданская панихида по павшим борцам за свободу, устроенная у собора, кончилась демонстрацией. Многотысячную толпу демонстрантов «охраняли» пикеты казаков. На базаре в это время лавочники-купцы и иные «патриоты» подпаивали водкой босяков с целью двинуть пьяную орду громил против демонстрантов, Каиново дело удалось. Пьяная босяцкая орда, с предводителем босяков «Плевной», лавочниками, полицейскими и купцами, с портретами царя, трехцветными флагами, при напутствии попов, бросилась на мирно демонстрировавших рабочих. Казаки в конном строю стояли возле собора и служили прикрытием для этих «патриотов». Рабочие оказали дружный отпор и черная сотня начала отступать и рассеиваться. Но тут ей на помощь подоспели казаки. Ружейным залпом, почти в упор демонстрантам, они восстановили дрогнувшие ряды черной сотни. Следующими залпами казаки рассеяли рабочих, и хозяевами стали босяки, которые не замедлили произвести попытки погрома. Но кого громить? Полиция, купцы и лавочники принимали все меры, чтобы натравить банду громил на беднейшее еврейское население и рабочие кварталы. Громил же больше привлекали магазины по Московской улице, где можно было больше поживиться. Такое колебание громил пришлось не по вкусу организаторам, владельцам этих самых магазинов, и они тут же пресекли разгоревшиеся аппетиты своих коллег...
Наступают мрачные времена реакции. Революционная война пошла на убыль, штыки, охранка, полиция орудуют вовсю. Проходит карательная экспедиция Орлова-Давыдова. Совет старост, нечто вроде заводского комитета, после недолгого существования, самоликвидируется. Полиция нащупывает и арестовывает ряд товарищей...
Рабочее движение было раздавлено. Реакция восторжествовала. Многие товарищи кончили жизнь свою на эшафоте, многие погибли в тюрьмах.

Реакция (из воспоминаний тов. Кизимова):
В 1906 году при наступлении сильной реакции, особенно отличались сыском и жестокостями головки Дятьковской полиции...
В начале января 1908 года московским отделением жандармского управления на всех заводах были произведены обыски, в результате чего было арестовано до 30 человек. Из видных С.-Д. были арестованы: Игнат Фокин, Кубяк, Павлов (учитель Игната Фокина), Смирнова-Полетаева, Мавренко и др. Сидя в разных тюрьмах, мы долго не могли узнать причину ареста... До суда нам пришлось сидеть два года и после суда еще год. Осуждены были за принадлежность к РСДРП: я, Игнат Фокин, Кубяк, Смирнова-Полетаева и Павлов...
В тюрьме пришлось переносить всевозможные лишения; тиф уносил в могилу заключенных по несколько человек сразу, режим был установлен невыносимый.

Группа активистов подполья: Людиново в 1900 и 1905 гг.
В девятисотых годах революционная работа на Людиновском заводе почти не велась. Рабочий был забит. Работал по десять-двенадцать часов в сутки. Заработок был очень мизерный 16-20 рублей в месяц. Интеллигенция держала себя замкнуто от рабочих. Рабочий кроме трактира и церкви ничего не имел. Из имевшейся в Людинове библиотеки книг трудно было достать. Рабочий грубеет, тупеет — ищет забвение в вине; время от времени рабочий, в особенности молодежь, ищет выхода из этого дикого состояния. Назревает мысль о необходимости организовать кружок...
К празднику Первого Мая приезжают тт. Фирсов, Калинин, и Лазарев; привозят много прокламаций, не предупредив товарищей кружков, войдя в контакт с отдельными работниками, разбрасывают прокламации по Людинову. Полиция узнает об этом — было все провалено. Полиция арестовала Пронина, Калинина и Герасимова; на другой день выясняется, что слежка установлена за тов. Евтеевым и другими, работающими в кружках.
Через несколько дней производятся аресты молодежи в количестве 19 человек...
Одновременно с провалом кружка в Людинове были произведены аресты и в Харькове...
В 1904 году были произведены обыски у многих товарищей, но арестованным оказался только один товарищ Антипов. …активно работали кружки и социал. революционеров, которыми руководил Василий Глухов (впоследствии умер на каторге)...
В 1907 году — провал. Арестовываются тт. Игнат Фокин, учитель Павлов и другие. Работа замирает. Среди рабочих настроение не падает. Летом рабочие литейного цеха вывезли на тачке старшего конторщика некоего Бардина и объявили забастовку, которая продолжалась более месяца и кончилась не в пользу рабочих, т. к. другие цеха не поддержали. Более 50-ти человек было уволено...
Наступает 1912 год. В начале года арестовываются и попадают в ссылку тт. Соколов Михаил, Соколов Федор и Игнат Фокин. Последнему полиция приписала якобы посланные угрожающие письма мастеру Родэ и Страстбургеру...
1913 год останется навсегда в памяти рабочих Людиновского завода...
Летом в большой механической мастерской бастуют разметчики; забастовка длится несколько недель и кончается неудачно. После этой забастовки администрация начинает увольнять нежелательных для нее элементов… и тут же сбавляют рабочим расценку на работы...
19-го августа объявляется забастовка... Забастовка продолжается до двух месяцев. В начале она проходит дружно, рабочие проявляют большую организованность, помогают более нуждающимся через организованный фонд помощи. Рабочие Сукремльского завода, из-за солидарности людиновцам, также объявили забастовку. Администрация завода идет на самые подлые уловки — закрывает больницу и баню. Стачка заканчивается...
Более 150-ти человек были выброшены за борт без права поступления в заводы Мальцовского Округа, многим товарищам пришлось скрыться и надолго покинуть Людиново...
В момент объявления войны 1914 года организуется трехдневная забастовка протеста, устраивают проводы мобилизованных, выпускают воззвания против войны, работа опять как бы начала оживать, но с арестом Полякова В., Полякова Н., Дарочкина И. и Калинина Н. (которые принимали активное участие в забастовке протеста, а также активно работали в кружке) опять начала приходить в упадок. Последние силы реакцией были разгромлены...
В 1915 году в Людинове работа на заводе все больше увеличивается, в особенности в снарядной мастерской; проводится ряд забастовок на почве увеличения жалованья, требования хлеба.




Воспоминания для Истпарта от Крутелева

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».  

И вот начал Колчак проводить набор молодых солдат, а мы смотрели, как относится крестьянство. Родители говорили, [что] надо идти служить, а кто не шёл на службу, тот не хотел и сразу искал выход.
Начинал вести разговор с такими как я, которые шли за партию большевиков, и, обменявшись разговором, у нас рисовался план, как сделать, чтоб не идти Колчаку служить, что, ребята, не падай духом, тайга велика, пойдём обмундирование получим, а потом пойдём в тайгу.
[Читать далее]…в один прекрасный день на участке Поповки зашёл пообедать к тов. Маркову Ивану... И в этот момент прибыл отряд из местных кулаков села Тагнинского и как раз заезжает сюда, в эту халупу, а наш отряд уже ушёл недалеко, так сажен трёхсот, и наблюдал, что он будет делать, так как сражаться не под силу было. Тут и началась бойня несчастной женщины путиловца, Макаровой жены, каковую вывели на улицу (дело было к вечеру в сентябре месяце), положили на крыльцо и под командой местного кулака Афанасьева Бориса Никитича, начали избивать невинную жену Макарова. Дали ей тридцать шомполов, подняли и спрашивают: «Скажи, кто у тебя был и кто обедал?» А она говорит: «Никого не было». Её опять спрашивают: «А кто у тебя шестью ложками обедал?». Она говорит: «А вам что за дело?» Тут опять приказ: дать ей понюхать трубку от винной бутылки [и] она скажет, кто был. Дали - и женщина уже при смерти. Опять подняли, и спрашивают: «Вино будешь пить?», а она в ответ: «Лучше выпейте мою кровь, нежели я буду пить водку». И когда сказала такое слово, то тут весь кулацкий штаб взялся её бить, и так закалённая женщина получила 55 ударов, где и была внесена жителями в избу после отъезда кулацкой шайки и пролежала 2-ое суток и на 3-и только что стала приходить в память...
И так обозлилась эта свора, что и крестьян молодых и старых начали бить. И вот в начале октября эта чёрная реакция убивает 2-х наших товарищей, которые сбежали из Александровского централа и скрывались некоторое время у граждан села Тагны Утикина Трофима, который после состоял в подпольной организации...
И вот, когда население, то, которое знали, начали их позорной смертью убивать, то есть вешать. Как это было на Харбутынском участке: повесили одного старика, каковой представлял им хлеб и тут убили в тайге 4-х товарищей, которые находились там, ну а остальные были в другом месте. И так, когда убили этих 4-х, то у нас ещё плотней закрепился отряд... Ну все же эта кровожадная свора ещё по инициативе Нестерова, жителя Котроткая, подделала налёт на дом Бритова Иосифа, где самого Бритова не было, а была жена с двумя детьми, да два наших товарища, Кузнецов Иван и один (забыл фамилью), и когда эта шайка начала стрелять, то жена Бритова вышла с грудным ребёнком на руках и говорит, что у меня нет никого и вела за руку 10-годовалого своего сынишку, дабы спасти, но тут Борк и Афанасьев вырвали из рук ребёнка, толкнул его в дверь избы и мальчик зашёл в избу, а в этот момент один ушёл, а Кузнецов хотел сберечь мальчика [и] остался. И тут пошёл бой, и геройски два товарища, юный и взрослый были убиты, но они умерли, знали, что это не пройдёт зря ихняя геройская смерть. И вот мальчик Бритова 10-ти годов уже знал, что это враги, и он умер в руках с патронами, когда подносил Кузнецову для стрельбы, и после как убили этих двух героев, которые сражались полную ночь, то их, когда вытащили из халупы, и видя, что в руках мальчика обойма патрон, то эти кровожадные люди ещё мертвого ткнули штыком, говоря: «Зараза большевистская»...




Воспоминания Е. Дубининой о подпольной работе в г. Зиме

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».   

Мне пришлось спасать несколько человек, которые спаслись, но один из партизан попался в руки каппелевским патрулям, и они его под угрозой расстрела заставили выдать, кто его переодел и он, по своей молодости, выдал меня. Когда пришли ко мне с обыском на квартиру, то он указал: «Вот эта женщина переодела меня». Мне пришлось отказаться, но он уверял, что его одежда осталась у меня (его одежду я заблаговременно уничтожила), хотя при обыске ничего не нашли, но меня арестовали каппелевцы и препроводили для допроса к генералу Сахарову, не дойдя до генерала, мне пришлось столкнуться с комендантом и мотивироваться тем, что у меня ничего не нашли и что мы совсем не ожидали расправы с мирными жителями, указав ещё на то, что у меня двое больных детей, а они действительно были больны в то время. Он выразил: «Это ещё что за бабьи слёзы, на кучу её». В это время его делопроизводитель сказал, что он меня знает и ручается. Что я на это неспособна, что я не принимаю участия у красных. Это поспособствовало моему освобождению из-под ареста (фактически, я этого делопроизводителя совершенно не знала). Выйдя из помещения, то тут же, недалеко, в огороде, расстреливали партизан, которые были задержаны по улицам. Конечно, очутившись на свободе, я решила скрыться. В мое отсутствие каппелевцы вновь сделали у меня обыск и забрали всё, что им понравилось. При натиске Красной Армии им долго не пришлось хозяйничать, тогда они стали делить ту одежду, которую сняли с расстрелянных партизан, радуясь своей добыче. Я им заметила: «Напрасно радуетесь», тогда один из них ударил меня, сказав: «Мне так хочется тебя убить». Другие его отговаривали, говоря: «Нам нужно скорее ехать».
После их отъезда мне удалось встретить одного из подпольных товарищей, который сообщил мне, что революционный комитет, который был арестован, будут расстреливать. В то время ещё энергичней пришлось спасать товарищей, которые сидели в клубе на жел. дор., где было две двери. На первых дверях стояла охрана чехов, которые менялись через каждые два часа, в этот период приходилось надевать на себя две одежды и добиваться личного свидания, одну одежду приходилось снимать, [в] которую одевался один из товарищей и по чёрному ходу мог бежать, приходилось проделывать такую комбинацию несколько раз... Много ещё работы было проделано мной для организации, которую за давностью времени упомнить не представляется возможности.
Только та кошмарная картина, которая проходила на моих глазах, глубоко запечатлелась в моём сердце. Те груды безвинных дорогих товарищей, которыми был усеян весь овраг, с болью в душе приходилось сказать: «Спите, дорогие товарищи, дело, начатое вами, мы довершили до конца».


Амурская Хатынь

Взято отсюда.

Трагедия в Ивановке по своей жестокости превосходит знаменитую белорусскую Хатынь, ставшую в Великую Отечественную символом массового уничтожения мирных людей. 22 марта 1919 года японские отряды ворвались в амурское село, расстреляли и сожгли заживо 257 человек, среди которых были старики, женщины и дети. «Когда люди горели в амбаре, от криков крыша как будто поднималась», — вспоминают старожилы.
[Читать далее]
После Великой Октябрьской революции, давшей всю власть Советам, события на Дальнем Востоке развивались по особому сценарию. Прежняя власть не спешила сдавать позиции, проходили бесконечные восстания. В итоге, писали историки, была спровоцирована гражданская война. На помощь белогвардейцам пришли союзники — Япония и США, мечтавшие создать на богатых природными ресурсами Дальнем Востоке и в Сибири свои колонии. В сентябре 1918 года советская власть пала по всему Дальневосточному краю, а спустя еще несколько дней вся территория оказалась оккупированной интервентами. В Амурскую область вошли японские войска: они жгли села, грабили, насиловали. Убивали за любую связь с большевиками и партизанами.
22 марта 1919-го отряды карателей под командованием генерала Ямады подошли к Ивановке. Японцы знали, что местные жители помогали красным партизанам, и уже казнили тех, кто поддерживал советскую власть. Но в этот раз под удар попало все село. «Вся беда совершилась после Гамовского мятежа в Благовещенске (антибольшевистское восстание под руководством атамана Амурского казачьего войска Гамова. — Прим. АП). Ивановка послала 10 рот на подавление мятежа, это сыграло свою роль. Ямада пообещал: «Я это осиное гнездо большевизма сожгу», — рассказывает Георгий Ус.
Удивительно, но воспоминания потомков свидетелей тех страшных событий начинаются с одной и той же фразы: «Это был чудесный день». Все мужское население большого и зажиточного села уехало на заимки готовиться к посевной, в деревне в основном остались жены, дети, старики.
Среди них — 16‑летняя Пелагея Вивдыч. Ее уже нет в живых, но о событиях того страшного дня она рассказывала своей дочери.
— В тот день они работали во дворе, занимались хозяйством. Вдруг кто‑то закричал: «Японцы в селе!» — пересказывает воспоминания матери 72‑летняя учитель Ивановской школы, «Отличник народного просвещения» Галина Поликарповна Колос. — Мамин отец запряг лошадей в телегу, они побросали что смогли, посадили всех девятерых детей и умчались на Петровскую заимку. Сидели, пока японцы не ушли.
Как следует из документов Государственного архива по Амурской области, японские отряды подошли к Ивановке со стороны Благовещенска и деревень Константиноградовка и Анновка. «Развернувшись в цепь и открыв пулеметный, оружейный и орудийный огонь, японцы стали подходить к селу. Испуганное население искало спасения в бегстве, но за околицей его встречал убийственный огонь японцев, стрелявших без разбора по всем, кто выскакивал из села. Только благодаря тому, что японский отряд, шедший из Андреевки для оцепления юго-восточного и южного концов села, опоздал, увлекшись сожжением Андреевки, большинству удалось спастись бегством в оставшуюся отдушину», — писала «Амурская правда» в 50‑х годах.
Японцы убивали всех, кто попадался на улице. Забегали в дома, мужчин расстреливали или закалывали штыками, других сгоняли в кучу и так держали на улице или запирали в амбары. «Черные клубы дыма взвивались над селом. Центр Ивановки превратился в бушующее пламя. Всякий, пытавшийся что‑либо спасти из огня, получал пулю или удар штыка и бросался японцами в огонь, — писали очевидцы. — Услышав стрельбу, школы распустили детей по домам. Когда ученики ремесленной сельскохозяйственной школы вышли из здания, японцы открыли по ним огонь. Уложив несколько человек, японцы подожгли школу». Сгорели здания больницы, банка, сельское управление, две торговые лавки, новая сельскохозяйственная мастерская «стоимостью в несколько десятков тысяч золотых рублей».
Самым страшным зверством японцев стал живой костер. 36 человек оккупанты закрыли в амбаре, обложили соломой, полили керосином и подожгли. «Говорили: люди так кричали, что, казалось, над амбаром крыша поднималась, — пересказывает страшный эпизод Галина Колос. — Не знаю, правда или нет, но якобы одна девочка выжила — но никто не знает, что с ней дальше стало».
Еще 186 человек японцы вывели на окраину села, построили в две шеренги, поставили на колени и расстреляли из пулемета. «Работу машины вручную докончили пехотинцы: идя вдоль поваленной пулями шеренги, они прокалывали штыками труп за трупом…» — писала АП.
По воспоминаниям бывшего амурского партизана Феодосия Моисеевича Белоконя, сохранившимся в госархиве, среди жертв расстрела было несколько жителей села Ерковцы. Одному чудом удалось спастись. «Вспоминаю фамилии Ломако, Литовченко и других товарищей, работавших на подводах и перевозивших купленную в Будунде школу в Ерковцы. Путь их лежал через Ивановку, — вспоминал партизан. — Из шести человек двое погибли. Литовченко был приговорен к расстрелу, но так как он упал раньше прозвучавших выстрелов, ему и удалось спастись, отделавшись лишь испугом. Но в момент его падения один из раненых, упавших на него, застонал и попытался встать. Японцы, увидев недобитого, принялись колоть штыками его и всех рядом лежавших. Поэтому Литовченко получил прокол мышц бедра и лопатки». Когда японцы ушли, он полз по снегу несколько километров до деревни. Ивановская женщина сделала ему перевязку, накормила и помогла выбраться на подводе, перевозившей трупы и раненых, в Ерковцы.
Благодаря местному храму Ивановка сохранила имена всех погибших. «Мы бы не могли восстановить, но после трагедии перед похоронами священники всех отпевали и записывали каждого до буквочки: фамилию, имя, год рождения, — говорит Георгий Ус. — Помню, была запись: «Семья Куцевых, погибшие: три годика, шесть лет, девять лет и 65 лет — то есть расстреляли деда с внучатами». Всего в тот день погибли 257 жителей. Согласно документам, самому старому ивановцу было 96 лет, а самому маленькому — всего годик. Сиротами осталось более тысячи детей.
Жестокая расправа над Ивановкой стала предупреждением для других деревень — в случае поддержки партизан их ждет такая же участь. После трагедии селу предстояло преодолеть еще одно испытание — голод. Японцы сожгли все запасы хлеба, 58 тысяч пудов пшеницы и 57 тысяч пудов овса. Ивановцы просили помощи у сел соседнего Тамбовского района, но получили отказ — боялись мести японцев. Но село выстояло и спустя несколько лет смогло оправиться от потерь.



С. Щёголев: Из-под расстрела

Из сборника «Боевые дни. Очерки и воспоминания комсомольцев - участников гражданской войны».

Со скрипом открылись ворота.
— Товарищ, а товарищ... - сквозь дрему услышал я.
— Поляки прийшли... тикайте, товарищ...
Но нет сил понять ужас этих простых слов, не хочется думать ни о чем, усталая голова падает на солому. Заснуть все же не пришлось. Совсем близко слышится пронзительный крик и вслед за ним поток отборной ругани.
— Прикладом его...
Вскакиваю, осторожно пробираюсь к бревенчатой стене. На дворе драка: несколько поляков стаскивают с пленного красноармейца сапоги.
[Читать далее]
Быстро осматриваю внутренность сарая, растерянно бросаюсь из угла в угол.
«Скорей бежать, бороться... Ведь расстреляют... На мне брюки галифе с красными кантами, в кармане партбилет, удостоверение комвзвода... Достаточно улик».
Несколько раз сорвавшись, влезаю наверх соломы, под крышу сарая. Сквозь трухлявые доски видна зеленая гладь луга, который тянется к густому сосновому лесу. Расстояние до него с версту, не более.
Хочу прыгнуть, но неожиданно останавливаюсь. По лугу, на взмыленных лошадях, вслед за мальчишкой, тянущим за собой корову, несутся два кавалериста. Один из них соскакивает с лошади, набрасывается на мальчишку и хлещет его по лицу, крича во все горло:
— Бельшевик! Бельшевик!
«Тем лучше. В суматохе не заметят» — думаю я. Прыгаю вниз. Напрягая все силы, не видя ничего кругом, бегу в лес. «Заметили» — догадываюсь я, когда вслед за первым выстрелом раздается беспрерывная стрельба. Лес уже совсем близко — всего несколько саженей. Корявые лапы сосен тянутся ко мне... Но вдруг оступаюсь и падаю в темную пропасть.
«Где я?» — долго не могу припомнить, что со мной случилось...
Левая рука ноет и не могу пошевельнуть ею. Кругом темнота. Я прислушиваюсь, вглядываюсь в темь. Вот снова откуда-то тянутся стоны, сначала тихо, нудно, затем все сильнее и чаще. Крик прорезывает темноту и быстро обрывается.
— Тише, черт...
— Чтоб им...
Эти слова приводят меня в сознание и я вспоминаю луг, поле, стрельбу. Здоровой рукой я ощупываю себя. Раздет догола — одно нижнее белье. Тысячью иголок пронизывает тело холод и я уже не рад, что очнулся. Пытаюсь согнуться, чтобы хоть чуть согреть иззябшее тело, но с криком опускаю ногу и застываю в прежнем положении.
Назойливо лезут в уши стоны и обрывки шепота.
— Меня так ударил, сукин сын, думал, череп лопнет...
— Политрука расстреляли... тех восьмерых нынче наверно тоже пристрелют... коммунистов всех стреляют...
«Значит и меня» — отчетливо бьется в голове мысль.
Бледная заря заглядывает в щели сарая. Становится совсем светло и я разглядываю лежащих вокруг людей. Никто наверное не спит, но все лежат неподвижно, скрючившись от утреннего холода. Многие так же, как я, в одном нижнем белье, другие в летнем обмундировании, изорванном и грязном.
Зубы неудержимо прыгают, выколачивая частую дробь. От холода тело сжимается — кожа ноет мучительно.
Сквозь щели сарая видно, как за стеной расхаживают часовые Резким, холодным блеском сверкают штыки их винтовок и это снова поднимает волну злобы, простой животной злобы...
От тяжелых мыслей меня пробудил окрик часового, распахнувшего ворота. Отлежавшись, хотя и в холоде, я чувствовал себя бодрее.
Тяжело вставали красноармейцы. Вздрагивая от холода, по одному выходили они во двор и, сгорбившись, останавливались перед конвоем.
Нас, восемь коммунистов, выстраивают отдельно. Конвой для нас усиленный, не меньше, как по пять молодцов на одного...
Молча мы шагаем к виднеющемуся впереди знакомому лесу. Конвоиры сумрачны и видимо недовольны. Сурово сдвинув брови, смотрят себе под ноги. Одно за другим появляются несбыточные предположения, цепляешься за каждый взгляд, брошенный исподлобья каким-нибудь конвоиром.
Моментами торжественность шествия кажется нелепой, хочется смеяться, но мысль о нашей вероятной участи приводит в прежнее состояние...
Вот и лес. Останавливаемся на опушке. Кроме нас и конвоя, у леса собралась еще публика — жители местечка. Охота посмотреть интересное зрелище волнует их; некоторые нервно выспрашивают у конвоира — скоро ли начнут.
Мы, конечно, меньше всего интересовались этим зрелищем; каждый думал о том, как бы лучше всего воспользоваться моментом и бежать.
Нас, к плохо скрываемой радости, оставили одних. Зрителей, жаждавших нашей крови, прогнали обратно в деревню, а конвоиры довольно беспечно расположились невдалеке, развалившись на скошенном ячмене...
Разом, как по команде, вскочили мы и кинулись в лесную чащу. Загремели выстрелы. Очевидно конвой достаточно был пропитан большевистским дегтем, так как от выстрелов никто не пострадал.

Последняя улыбка. Смерти в лицо

Взято отсюда.

Эта фотография найдена в военном архиве Финляндии. Она сделана 17 июля 1941 года. В кадре – весёлые финские офицеры и смеющийся человек в чёрной форме без знаков различия. Но не нужно обольщаться благодушностью увиденного. Красивый молодой человек с очаровательной улыбкой в центре кадра – это советский разведчик-диверсант, которого в начале июля забросили на парашюте в тыл противника для подрыва железнодорожного полотна на дороге Сало-Карья.



Найденные в архиве фотографии сопровождаются подписью-комментарием, который переводится на русский язык так: «Финские офицеры пытались допросить захваченного в районе Ханко русского десантника. Пленный смеялся над своим последним желанием. Он был казнён после фотографирования»...

Фотография казни тоже имеется.


Спустя годы наши поисковики установили имя казнённого. Его звали Виктор Осипович Фейгин. Он был родом из Пскова, 1910 года рождения. Виктор Фейгин был сотрудником органов советской госбезопасности и участником гражданской войны в Испании. Российские следопыты также узнали из финских источников, что Фейгина на протяжении двух недель плена допрашивали несколько раз, но он так ничего и не сообщил.

И самое главное – кадр с улыбающимся героем сделан именно в те минуты, когда его вывели на расстрел и огласили ему смертный приговор. Какое-то невероятное мужество и запредельная сила духа были у Виктора Фейгина…

Ф. Ерофеев об Александре Ерофееве

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

Александр Ерофеев… по окончании школы был принят в уфимские железнодорожные мастерские в литейный цех в качестве ученика, а в 1910 году он уже был настоящим литейщиком. Затем он был взят на фронт, где и пробыл до революции.
В 1917 году он вернулся с фронта и снова поступил в мастерские, где проработал до 1918 года. При власти учредилки в 1918 году он был мобилизован в белые части в качестве ротного командира. Первое время он обучал солдат военному делу, но когда его роту назначили на фронт под Самару, а его хотели опять оставить в Уфе для обучения солдат, то он сделал так, что пошел с ротой под Самару, где происходили бои с советскими войсками.
По дороге на фронт он сумел уговорить своих солдат, чтобы они не шли воевать, а перешли бы на сторону красных или скрылись кто как сумеет. Рота разбежалась, а он, чтобы не было для разбежавшихся опасности быть пойманными, два дня скрывал происшедшее. На третий день он с своим отделенным сел па пассажирский поезд, шедший в г. Уфу. Когда они садились, то офицеры видели это и, не доезжая до города Бугуруслана, их задержали и отправили в г. Уфу. Здесь они просидели в казармах 11 суток.
[Читать далее]На 12-й день был суд из членов учредилки над Александром и пойманными 18 солдатами из его роты. Всех их осудили и дали от 20 до 3 лет каторги, а Александра Ерофеева и его помощника Загуменова присудили к расстрелу. После суда его отправили в г. Уфу, в тюрьму. По дороге в тюрьму он успел сообщить своим товарищам, что его присудили к расстрелу и чтобы товарищи передали об этом отцу и матери.
Узнав об этом, отец и мать бросились сначала к полковнику Рождественскому, который состоял членом учредительного собрания. Родители просили его помочь им, но он определенно сказал, что сделать ничего не может, а послал к начальнику гарнизона генералу Люпову.
Родители пришли к Люпову, который утверждал приговор. Он принял родителей к себе, мать валялась у него в ногах и просила, чтобы он пока не утверждал приговора, а облегчил таковой. Он обещал, что по возможности сделает все от него зависящее. Дал на 4 человека пропуск в тюрьму, а за результатами велел прийти на другой день в 4 часа вечера. Когда пришли на другой день в тюрьму, то после всех арестованных вывели Александра под усиленным конвоем, а родных также под конвоем подпустили к решетке. Отец и мать с ним поздоровались и он спокойно начал говорить, что его убивают за святое дело и что много таких, как он, погибло за свободу.
Вечером в 4 часа родители пошли узнать результаты у генерала Люпова: приговор был утвержден. После этого родители пошли к «бабушке» Брешко-Брешковской... Тогда «бабушка» написала членам учредительного собрания, что просит от своего имени освободить от расстрела этого ребенка, а заменить хотя бы вечной каторгой.
Отец сходил к членам учредительного собрания, у него записку «бабушки» Брешко-Брешковской приняли и велели за дверью обождать. Через несколько минут передали записку обратно, на обороте ее было написано: «Бабушка, с прискорбием смотрим на эту жертву, но отменить не можем потому, что эта жертва будет служить примером для поддержания дисциплины в наших войсках». «Бабушка» ответила родителям:
— Не унывайте, хотя ваш сын не будет существовать, но душа его всегда будет с вами.
К Александру больше не допускали и расстреляли его на четвертый день. За время его пребывания в одиночке уфимской тюрьмы от него ходил к родителям привратник и утешал родителей, что если его не расстреляли через 24 часа, то и не расстреляют. Этот привратник всегда приходил и просил у родителей то табаку, то денег и даже один раз сказал, что сына Александра перевели в общую камеру, значит не расстреляют. Родители ему верили и давали деньги и продукты.
Вскоре прибегает Загуменова и говорит:
— Идите и берите своего сына. Мы своего взяли, они расстреляны за рекой Белой около железнодорожного моста, против церкви «Дубнички». Ищите его в воде.
…отец запряг лошадь и поехал. Но отца не допустил начальник карательного отряда Немчинов. Этот Немчинов в детстве играл с Александром и сам его теперь собственноручно расстрелял. Отцу Немчинов сказал:
— Приходи на кладбище в 3-4 часа ночи, сына твоего привезут туда хоронить.
Вся семья пришла на кладбище в три часа ночи. Солдаты привезли на кладбище гроб, но открыть его не дали, чтобы надеть чистое белье на Александра. Сколько родители ни молили, ни просили, но безуспешно — гроб зарыли.
После похорон брат Александра все время волновался и говорил, что похоронили не Александра. Оседлал лошадь и поехал к Загуменовым узнать, похоронили ли они своего сына. Зашел в дом и спрашивает:
— Ну, как, похоронили сына?
Они отвечали, что сына своего они положили в гроб и хотели наутро хоронить, но приехал карательный отряд, забрал гроб и неизвестно куда увез. Брат Александра рассказал, как похоронили солдаты Александра. Тогда родители Загуменова ответили:
— Это наверное нашего сына похоронили, а вашего два часа тому назад сталкивали дальше в воду.
Услышав это, брат Александра сейчас же поехал па лодке по peкe Белой и стал веслом щупать воду около того места, где сваливали расстрелянных. Но попытки все были без результата. Наконец, в последний раз опустил весло и наткнулся на что-то. Поднял весло и на поверхность воды выплыл труп расстрелянного Александра. Он вытащил его на берег, смыл немного лицо и увидел, что расстрелян брат был в глаз разрывной пулей, черепа не было, а на шее было две раны от штыка, это белые его в воду спускали штыком. Волосы на висках были седые...
Положив труп на берег, он побежал скорее домой сообщить родителям. Родители пошли к начальнику контрразведки просить труп похоронить, но он сначала не разрешал, ходил по комнате и ругал солдат, что не сумели убитого столкнуть подальше в воду, что трупы находят родители. Потом разрешил похоронить, но с условием — в 4 часа ночи, чтобы никто посторонний не был. Велел сходить в милицию и с ними взять труп.
Прибежавши домой, отец сказал сыну, чтобы тот запряг лошадей. Было 11 часов ночи. Поехали в 1-й район милиции... Труп взяли в 1 час ночи, а похоронили на другой день в 4 часа дня. Все время пока труп был дома, у квартиры дежурил конный отряд в 12 человек.
Мастеровые железной дороги сделали гроб Александру и просили отца разрешить проводить сына на кладбище, но отец не согласился, потому что ему начальник контрразведки приказал никаких проводов не делать... Брат Александра пошел в тюрьму и узнал от начальника тюрьмы, как было дело перед расстрелом.
В 3 часа ночи пришел отряд чехов-офицеров в одиночку к Александру и скомандовали выходить...
Привели его в контору тюрьмы, там стоит Загуменов. Вошел к ним поп, подошел сначала к Загуменову и предложил исповедоваться и причаститься. Загуменов исполнил предложение, затем поп подошел к Александру и предложил то же самое. Александр насмешливо посмотрел на него и сказал:
— Отойди от меня, разве тебе здесь место! Ты считаешь себя пастырем народа, а сам живого человека пришел провожать на смерть и, мало того, исполняешь долг сыщика... Тебе нужно, чтобы еще кроме меня отправили на тот свет кого-нибудь, будь ты проклят, ты не пастырь народа, а палач!
Поп отошел. Тогда Александра и Загуменова сковали и посадили на двуколку и увезли.




П. Сыченко о колчаковских «баржах смерти»

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

Осенью 1918 года наши отряды… были отрезаны от берегов Белой, Камы, Вятки, Волги и железных дорог, оказавшись в небольшом кольце. Когда белыми были взяты Самара, Симбирск, Уфа, Катынь, Пермь, несколько позднее — Сарапул и все другие у виды указанных выше бывших губерний, когда эсеры сочли нужным порвать с нами общий фронт и покатились к белым, наши отряды вынуждены были разделиться на мелкие партизанские группы… из наших отрядов ушло немало красногвардейцев к местам постоянного жительства, на милость белых. Часть наших раненых бойцов осталась в госпиталях па лечении, а некоторая часть, по тем или иным причинам, не успев выбраться с занимаемой белыми территории, попала к белым в плен.
[Читать далее]Нельзя сказать, чтобы учредиловцы-меньшевики и эсеры в угоду твоим хозяевам, капиталистам, расстреливали всех к ним попавшихся. Они все же кичились «законностью» расправ, организовывали тля виду «процессы» и т. п. Поэтому коммунистов, бывших красногвардейцев или просто подозреваемых в сочувствии большевикам, боровшимся за диктатуру пролетариата — за власть советов, сажали в тюрьмы и подвалы; за нехваткой подвалов особо отобранных наших бойцов белые садили в трюмы речных камских баржей.
Взятие Казани и быстрый поворот от побед к поражениям белых войск заставил их эвакуироваться из Сарапула еще в то время, когда мы находились в ста километрах от Сарапула. Тех, кто сидел в тюрьмах, белые расстреляли или просто уморили голодом, а 700 человек арестованных находились в трюмах двух баржей. К моменту отступления белых за Каму эти баржи живого груза, набитые до отказа арестованными, оказались излишним «грузом». Белые управители, «спасители русского народа», решили семьсот человек ни в чем неповинных пленников утопить в реке. Расчеты были простые: решено было под борта баржей подвести мины и взорвать их.
Баржи на буксире были подтянуты к Воткинской пристани, там пленников объявили смертниками, сняли с них как верхнюю, так и нижнюю одежду, пять суток не давали есть, питье добывали себе пленники с большим усилием через дно баржи, проделывая щели. В эти пять дней от голода, стужи (это было в конце октября, когда уже наступали морозы) и сырости человек 150 умерло, остальные готовились с часу на час к смерти.
Обреченные на смерть пробовали добиться переговоров с комендантом пристани и начальником охраны о скорейшем потоплении их плавучих тюрем, чтобы ускорить смерть. Выслушать их отказались, при подъеме крышки люка часовые стреляли в упор, а после наглухо забили крышки люков, и попытки пленных даже к ускорению расправы над собою были бесполезны.
22 октября наши части узнают, что потопление пленников предположено в ночь на 24. В ночь на 23 ведем на Сарапул сильное наступление, в направлении Воткинска, дивизия делает прорыв и посылает конные части под командой Турчанинова на выручку пленных. 23 к рассвету скачем вверх по правому берегу Камы. Очевидно приняв нас за белых, вверх по Каме на всех парах движется буксир с баржами, на борту вооруженная команда. Буксир подошел раньше нас и занялся причалкой биржей к берегу. Соскакиваем с коней, с нами шесть заранее приготовленных бойцов.
— Где комендант? — спрашивает Турчанинов.
Молодой прапорщик козыряет, показывает на борт буксира. Подходим и объявляем коменданту, что мы получили приказание доставить баржи в Сарапул, предлагаем коменданту и команде сдать оружие, наши бойцы подняли гранаты. Неожиданный налет ошеломил команду и палачей. Разоружив команды белых, объявляем пленникам о том, что они спасены... 20 прибываем в Сарапул.
Приготовлены койки в лазаретах... Пробовали созвать 10-минутный митинг, из смертников, на него могло самостоятельно дойти человек 150—200, остальные не в силах были идти, пришлось их возить на извозчиках и автобусах. Картина была настолько тяжелая — трудно себе представить. Поднимаются говорить ораторы, видят измученных скелетов, а не живых людей, вокруг толпятся красноармейцы, тысячи две населения, плачут освобожденные из баржей и зрители, стонет вся площадь...
История смертников поистине тяжелая. 115 человек, не выдержав холода и голода, нашли смерть в баржах; 35 человек зверски расстреляны охраной, a 35 человек умерло уже после освобождения. Так погибло 188 революционеров.