Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Документы, часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Телеграмма министра внутренних дел красноярскому губернатору Соколовскому
Прошу вас разобрать подробно виновность почтово-телеграфных мятежников. Всех примкнувших к преступному союзу и заведомых забастовщиков прикажите уволить от службы без прошений. Зачинщиков и подстрекателей посадить в тюрьму и предать военному суду за бунт против верховной власти. Принять вновь на службу можно лишь тех забастовщиков, которые не принадлежали к союзу и действовали по малодушию. Все без исключения члены революционных и стачечных комитетов должны быть посажены в тюрьму, причем главные виновные подлежат преданию военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

[Читать далее]Телеграмма министра внутренних дел командующему войсками Сибирского военного округа ген. Сухотину
…необходимо избегать арестов и истреблять мятежников на месте или немедленно судить военным судом и казнить. Никто ареста не боится и потому настоятельно нужно сокрушить мятеж так, чтобы больше никогда ничего подобного не повторилось. Особенно заслуживают кары телеграфисты и инженеры.
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору
Командированные в Читу лица разберут все подробности происходившего мятежа. До прибытия этих лиц прошу сделать по всей области следующие распоряжения: 1) начальника округа Данилевича устранить от должности; 2) начальника читинской конторы и всех зачинщиков, подстрекателей и членов почтового союза посадить в тюрьму; 3) почтовую контору и управление округом поручить временно вполне благонадежным лицам; 4) всех забастовщиков и членов союза уволить от службы и выселить из казенных квартир; 5) оставить можно только тех, которые бастовали по малодушию. Кроме того взять под стражу всех членов революционных комитетов, стачечных комитетов и главных революционеров без различия званий. Также распорядиться со всеми чиновниками и служащими по выборам, которые содействовали мятежу или виновны в попустительстве...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору.
Ввиду объявленного в области военного положения все митинги, сборища и шествия должны быть запрещены. Газеты революционного содержания подлежат запрещению. С нарушителями спокойствия и порядка расправляться силою оружия решительно и без всяких колебаний. Виновных в сопротивлении властям и насилиях предавать военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Из «Воспоминаний» графа Витте
…получаю телеграмму от главнокомандующего Линевича приблизительно такого содержания: «В действующую армию прибыло из России 14 (хорошо именно помню эту цифру — четырнадцать) анархистов-революционеров для того, чтобы производить возмущение в армии»... Сказанную телеграмму я представил его величеству и получил ее обратно с резолюцией: «Надеюсь, что они будут повешены».

Письмо Николая II М. Ф. Романовой
Моя дорогая мама!
Это первое мое письмо к тебе в этом году.
В прошлый четверг я решительно не имел возможности написать тебе, так как я был особенно занят и кроме того должен был послать длинное письмо графу Воронцову. К счастью, он теперь поправился и стал действовать энергично — сейчас же все там пошло лучше. Вообще, слава богу, положение сделалось несравненно спокойнее.
В Прибалтийских губерниях Орлов и моряки: Рихтер и барон Ферзен — действуют великолепно, замирение уже близко, кроме части Курляндии, куда эти отряды подходят с разных сторон.
На юге России совсем тихо, кроме небольших беспорядков в Полтавской губ. В Сибири тоже лучше, но еще не кончена чистка железной дороги от всей дряни.
Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил, — из России послан Меллер-Закомельский с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина Ренненкампф, ему навстречу. Обоим поручено восстановить порядок на станциях и в городах, хватать всех бунтовщиков и наказывать их, не стесняясь строгостью. Я думаю, что через две недели они съедутся, и тогда в Сибири сразу все успокоится.
Там на железной дороге инженеры и их помощники — поляки и жиды; вся забастовка, а потом и революция была устроена ими при помощи сбитых с толку рабочих.
Семеновский полк вернулся 31 декабря. Мин явился и завтракал с нами; он рассказывал много интересного, а также и грустного. Он, как всегда, был в духе и благодарил от имени полка за то, что их послали в Москву усмирять мятеж. Дубасов особенно просил произвести Мина в генералы, что я и сделал, конечно, назначив его в свиту...
В Финляндии очень подняли головы социалисты со времени октябрьской забастовки, и сенат не особенно этим доволен...
Витте, после московских событий, резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать.
Я никогда не видал такого хамелеона или человека, меняющего свои убеждения, как он.
Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит; он окончательно потопил самого себя в глазах всех, может быть, исключая заграничных жидов...
Дурново — внутренних дел — действует прекрасно; я им тоже очень доволен… 
Горячо тебя любящий твой старый Ники.
Царское село, 12 января 1906 г.


Петербург, министру внутренних дел.
Вновь назначенный начальник Сибирской дороги позволял себе заявлять служащим, что он никого увольнять не будет, хотя бы о том просило их ближайшее начальство. Его деятельность начальника Екатерининской и Закавказской дорог достаточно известна с отрицательной стороны. Желательно немедленно его увольнение. Сибирская дорога в беспорядке, рабочие в Челябинске ввели самовольно 8-часовой день; рядом самаро-златоустовские работают 9 часов. Необходимо уволить начальника участка тяги Сибирской Крупышева. Желательно увольнение служащих в районе челябинского отделения, агитаторов забастовок: Кронида Тульникова, Федора Егорова, Фому Поплавского, Семена Осокина, Романа Пивкина, Ивана Роголева, Федора Дубовицкого; арестование Моисея Ицковича, студента-практиканта Леонида Селихова, Виктора Пороховщикова, Михаила Янина и его жены, Ивана Машинского, Лаврентия Белышева, Петра Князева, Владимира Маржиевского, Александра Шулова, Степана Струнина, Виктора Ломовского, Александра Агаркова, Петра Монкевича, Федора Журина, Александра Боровских, Михаила Калинина, Павла Вержбицкого, Василия Пермякова, Федора Дубовицкого, Станислава Соболевского, Ольги Гирш...
Меллер-Закомельский.
6 января 1906 г.

Петербург, начальнику генерального штаба.
На Сибирской дороге меньше порядка, неудачный выбор начальника дороги. В мастерских введен самовольно 8-часовой рабочий день. На Самаро-златоустовской рядом работают 9 часов...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, коменданту станции.
В поезде № 11 едут буйные запасные; арестовать начальника эшелона на 30 суток, водворить порядок самым энергичным образом, пропустить почтовый поезд.
После трех часов выехал из Челябинска. Положение в Челябинске вполне благонадежное. Всякие беспорядки рабочих сибирских мастерских будут легко усмирены надежной охраной станции, сотней оренбуржцев и вообще надежным окрестным казачьим населением. Арестованы жиды доктора, возвращавшиеся из Манчжурии...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, начальнику станции.
Поездом № 57 едет эшелон 4-го Сибирского корпуса. На ст. Шумиха разбил поленьями стекло последнего вагона нашего поезда и ушел, ослушавшись приказания остановиться. Требовать выдачи виновных для предания их военному суду. Если виновные не будут найдены — арестовать начальника эшелона на 30 суток...
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Согласен с мнением ген. Сухотина о желательности упразднения госпиталей, продовольственных и дезинфекционных пунктов... Закрытие всех этих учреждений принесло бы немалую экономию казне, дало бы более полезное назначение прислуге, которую приходится назначать от Сибирского корпуса, и избавило бы от жидов врачей, развращающих солдат.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Весьма неудачный выбор начальника Самаро-златоустовской дороги. Вернее всего он из жидов, служит и вашим и нашим. Инженеры Косовский, Клейн, Нюберг, Хегстрем, сильно скомпрометированные в революционном движении, до сих пор не уволены. Служащие Сибирской дороги поляки, жиды политически неблагонадежны...
Меллер-Закомельский.

Омск, командующему войсками.
Все нежелающие работать 9 часов уже уволены начальником дороги и сделаны распоряжения об удовлетворении их следуемыми им деньгами, и деньги эти всюду приготовлены. На ст. Иланской рабочие отказываются получить расчет. Нахожу вполне правильным желание начальника дороги, чтобы все рабочие, не желающие подчиняться распоряжению о 9-часовом труде и вслед затем уволенные н замешанные в антиправительственном движении, были выселены из района Сибирской дороги.
Прошу ваше превосходительство дать строжайшее приказание жандармскому ротмистру Свету, не отличающемуся особой распорядительностью, о полном очищении ст. Иланской.
Меллер-Закомельский.

Верхнеудинск, командиру Верхнеудинского полка.
Предлагаю вам оказать полное содействие жандармам по аресту бегущих из Читы и всех неблагонадежных и обезоружению рабочих и населения, кроме казачьего. Всякие беспорядки прекращать самыми энергичными мерами, не стесняясь употреблением оружия.
Меллер-Закомельский.

Царское село, его величеству.
Сибирской и Забайкальской дороги все служащие, телеграфисты-рабочие почти сплошь революционеры... Необходимы строгие меры. На станции Мысовая расстрелял трех телеграфистов, двух членов комитетов, двух пропагандировавших среди эшелонов запасных...
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Газета «Веркнеудинский листок» отличается антиправительственным направлением, глумлением над начальствующими лицами, призывом армии к бунту. Приказал арестовать редактора-издателя, типографию опечатать, издание прекратить. О возбуждении против него уголовного преследования телеграфировал прокурору Иркутской судебной палаты. Товарищ прокурора верхнеудинский Архангельский бездеятелен и неблагонадежен; то же можно сказать и о многих лицах судебного ведомства — либералы, сочувствующие революционерам.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Нахожу необходимым расстрелять ген. Холщевникова, явно примкнувшего к шайке бунтовщиков...
Меллер-Закомельский.

Иркутск, военному генерал-губернатору ген. Данилевичу.
Пусть на станциях знают, что за малейшее покушение на мой поезд все будет разнесено.
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Расстрелял четырех телеграфистов и трех служащих стачечного комитета...
Меллер-Закомельский.

Андриансвка, ген. Ренненкампфу вслед.
Министр внутренних дел просит передать вам телеграмму:
«Не имея сведений о получении ген. Холщевниковым моих указаний, прошу вас по прибытии в Читу привести в исполнение: 1) самым суровым образом расправиться с почтово-телеграфными мятежниками, особенно начальником читинской конторы, который является руководителем мятежа и принимал участие во всех революционных действиях; 2) не менее сурово распорядиться с городской думой и членами комитетов, причем последние все без исключения подлежат самое малое аресту и высылке в отдаленнейшие места Якутской области; 3) закрыть все революционные газеты, запечатать типографии, арестовать издателей и редакторов; 4) устранить, если признаете необходимым, от должностей губернатора, вице-губернатора, других чиновников, явно потворствовавших революционерам; 5) то же самое проделать по всей Забайкальской линии; 6) строжайшим образом наказать всех телеграфистов, которые осмелились задерживать высочайшие и другие правительственные депеши.
Полагаю, что заслуживают самого тяжкого наказания одинаково с зачинщиками, причинявшими столько вреда почтово-телеграфной забастовкой».
Меллер-Закомельский.

Письмо графа Витте Николаю II
Ваше императорское величество! Генерал Меллер-Закомельский доносит, что Чита сдалась без боя. Но неужели все это дело тем и кончится? Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных и прежде всего губернатора ген. Холщевникова.
Статс-секретарь граф Витте.
23 января 1906 г.

Выдержки из газетной статьи «Суд идет» («Даурский вестник» № 34 от 17 февраля 1906 г.)
...был послан в Сибирь в Забайкалье барон Меллер-Закомельский...
Орлом пролетел он по Сибирской дороге, оставив много сирот и вдов, покрыв свой победный путь кровью, слезами и грудой расстрелянных тел. Свято исполнял приказ «патронов не жалеть».
Грозный судья скоро очутился у священного озера Байкал. Дикая могучая природа, полное безмолвие и безлюдие Саянских гор и всех попутных станций поразили барона: «Где же забастовщики? Где ваши подчиненные?» — спрашивает он у одного из начальствующих. «Убежали в горы», — был ответ. «Ха-ха-ха! Трусы, а еще думали ввести в России демократическую республику, ха-ха!» — хохочет барон. «Ха-ха»! — вторят богатыри солдаты. «Ха-ха!» — подхватывает ветер хохот и несет его по широкому простору замерзшего озера, по горам и долам, вслед беглецам, завязшим в ущельях в глубоком снегу.
Едет далее. Там, где богатыри успеют поймать крамольников — расстреляют, где нет, откуда они убежали — там отвечают за беглецов бедные женщины, принимая незаслуженную порку нагайками. Хорошо поработали богатыри на Мысовой, Хилке и Могзоне, хорошую память оставили о себе!..
Среди гор вьется бесконечной блестящей лентой железная дорога, и по ней тихо двигаются три поезда с богатырями-экзекуторами Меллер-Закомельского. Сам он спит безмятежным сном святого младенца, но помощники его бодрствуют и готовы кинуться быстрыми ястребами на предполагаемых злодеев. Тихо, плавно пристают поезда к маленькой изящной, ст. Грушевая... Из вагона вылетает окруженный телохранителями-богатырями ясный сокол князь X. — правая рука барона. Несется в телеграф. Видит двух телеграфистов, почему-то не убежавших в горы, грозно задает им вопрос: «Вы кто?» — «Телеграфисты». — «Расстрелять их!» Помертвевших от испуга телеграфистов подхватили солдаты и куда-то повели. Князь X. влетает в контору; видит перепуганного дежурного помощника начальника станции. Громогласно, не спрашивая даже, кто он, приказывает своей охране: «Выпороть его!» Поезда отправляются далее.
Вагон-теплушка. Свеча еле-еле освещает бледные, измученные двухдневной голодовкой лица арестованных «государственных преступников». Запекшиеся от мучительной жажды губы шепчут что-то тихое, жалобное. В небольшом вагоне их сидит 34 чел., не считая охраны.
Тесно, грязно и мрачно.
Сидя на грязном полу, подвернув под себя ноги, тревожно дремлют они. При каждом толчке, малейшем шорохе вскакивают на ноги и странно смотрят на дверь и часовых. Глаза их глубоко ввалились, зрачки блестят ярким сумасшедшим блеском. Жутко смотреть им в глаза: «Господи! да хотя бы скорее расстреляли!» — шепчет дряхлый старик-телеграфист, арестованный и избитый за то, что нашли в телеграфе комитетскую телеграмму, в которой по линии объявляли о бойкоте конторщика... Один преступник, взятый в деревне Кеноне за то, что бил жену, и попавший в разряд политических, обратился к часовому солдату с добродушной, простой, глуповатой физиономией: «Так значит меня расстреляют?» — «Ну, конечно». — «Без суда?» — «Какой тебе суд? Наш генерал судит в двадцать четыре секунды». — «Да за что же меня расстреляют? Ведь я такой же политический преступник, как вот эти мои старые сапоги...» — «Да я вижу, что вас всех нужно отсюда выгнать в шею — какие вы арестанты? Преступники!.. Ха-ха-ха... Посмотрите на этого мальчика, ехал он к отцу домой без билета, у него арестантская рожа? Ха-ха!.. Умора с вами, ха-ха!»
Солдат долго хохочет. От смеющегося лица его веет русскими широким полевым простором. Перед арестантами — мужик, добрый, милый, в своей простоте и откровенности не лишенный юмора. Наивность такого мужичка доходит до смешного. Как легко и возможно выработать из него человека-зверя.
«Слушай, — обращается он к одному из четырех арестованных солдатиков-пехотинцев, отставших от поезда, потому что они бегали по поручению начальника эшелона в лавочку за покупками — ты говоришь, что плохо было на войне?» — «Да, хорошего мало — сидели голодные, ели сухари с червями. Потому, видишь ли, что ежели сухарь плохо засушен, так в нем заводятся черви, но мы все ели, да еще хвалили... и вот теперь за мучения, за полтора года страданий попал в число политических преступников». — «Да ты не бойся, я слышал, что назначено расстрелять двенадцать человек». — «Кого?» — послышались вопросы. — «Да не знаю, право, Может быть, и более, ну, а выпороть, так выпорют вас всех». — «Утешил!» — вмешался в разговор другой солдат. — «Приятель, скажи, как вы ехали и кого били?» — «Кого били? Да кто попадется под руку. Вот на станции Иланская была потеха! — Засели слесаря в депо. Мы их окружили — да и давай пулями угощать, а они нас... Ну, и дали же мы им жару! Многих перебили, многих штыками перекололи. Знаешь? Я удивился одному слесарю: вот живучий же! Мы его восемь человек нагнали, штыки в него всадили — он упал и снова поднялся, мы его еще раз, да насквозь прорешетили, а он все бьется и извивается, аж жутко стало»...
Гробовая тишина в теплушке... Никто не дышит.
«А вот еще: на одной станции, не помню какая, расстреливали мы здоровенного мужика. В стороне жена и шесть человек детишек, один другого меньше, жалобно так заливаются слезами. Я, глядя на них, заплакал, за это хорошую оплеуху получил. Привязали мы его к столбу, крепко-накрепко, аж веревки в мясо ушли. Прицелились да как «бахнем». Все пули ему попали прямо в голову — от нее остался только кусок кровавого мяса. Но что удивительно! вот сила же была!— когда мы его «ухнули», то он так рванулся с разбитой головой, что даже веревки лопнули, а он сделал два шага вперед — упал... А в Слюдянке телеграфиста пороли, так тот богу душу отдал — кто же виноват? Зачем такой жиденький был»...
Кто-то зарыдал тяжело, истерично. Все молчат, слушая рыдания, а они долго, долго не унимаются...
Ночь. Все арестанты и часовые дремлют. То тут, то там по углам кто-то во сне плачет... Ветер, стучась в люки вагонов, о чем-то шепчет. И чудится в этом шепоте грозная речь:
—   Суд идет над мучителями! Неизбежный суд общественной совести...
А. Белый.

Петербург, начальнику генерального штаба.
…генералы, подобные Линевичу, Казбеку, Холщевникову, Путяте, Румшевичу и прочие могут погубить армию и государство; надо их расстреливать, а не каких-то ж.-д. запасных солдат.
Меллер-Закомельский.

Иркутск, временному генерал-губернатору.
Ген. Ренненкампф не счел нужным видеться со мною; ему как младшему следовало приехать ко мне... Не осуждал и не критиковал его действий, но нахожу совершенно неуместным, что он позволил себе осуждать мои в телеграммах, становящихся известными по линии... Весьма жаль, что Ренненкампф и Сычевский вступили в Чите в продолжительные переговоры с революционерами и только, узнав то, что могли узнать и раньше, что они желают республики, предъявили им какой-то ультиматум. Читу надо было разгромить, и если бы мастерские и взлетели на воздух и был бы от того убыток казне, ничтожный сравнительно с громадными убытками, причиненными ранее революционерами, зато впечатление было бы огромное, и революция надолго бы стихла. Теперь повторилось в Чите то же, что в Иркутске и Красноярске, — бескровное подавление бунта, о чем столь основательно сожалел ген. Сухотин. До сих пор никто из виноватых не казнен и даже еще не предан суду. Лучше расстрелять нескольких человек теперь, чем сотни через год; впечатление гораздо сильнее. Теперь на Забайкальской дороге от Иркутска до Читы полный порядок, виновные арестованы или бежали. Не то слышно про дорогу за Читою до Манчжурии, где проехал Ренненкампф. Какие лица могли ему жаловаться на мой произвол, — не понимаю; передал ему в Чите около 30 чел. арестованных, из них несколько главарей. Не взятые с оружием в руках главные преступники, а члены комитетов и революционных организаций.
Меллер-Закомельский.

Омск, ген. Сухотину.
Сообщите, куда, зачем едет Гродеков? Жаль, что в Чите кончилось, как в Красноярске, благодаря переговорам Ренненкампфа и Сычевского с делегатами социал-революционеров и социал-демократов. Бескровные подавления мятежа не действуют подавляюще на мятежников...
Меллер-Закомельский.

Запрос Государственной думы по поводу расправы ген. Меллер-Закомельского с ж.-д. рабочими.
Г-ну председателю Государственной думы
Срочное заявление.
7 января на ст. Иланской Сибирской ж. д. были арестованы жандармской полицией и препровождены в канскую тюрьму телеграфисты Дудировский, Политов и г-жа Остромецкая. Обвинения к ним до 29 января предъявлено не было. Означенные лица в конце февраля г-ном судебным следователем 4-го участка Красноярского окружного суда были из-под стражи освобождены, а постановлением от 15 марта дело их направлено в порядке 277 ст. устава уголовного судопроизводства на прекращение за отсутствием состава преступления.
12 января 1906 г., через пять дней после ареста вышеозначенных лиц, рабочие и мастеровые депо ст. Иланской в числе около 500 чел. прибыли около полудня в г. Канск (30 верст от ст. Иланской), попросили к себе командира Томского полка г-на Борисова и предложили ему стать на страже исполнения высочайшей воли, выраженной в манифесте 17 октября о неприкосновенности личности, и освободить незаконно арестованных 7 января на ст. Иланской лиц.
Полковник Борисов заявил, что затрудняется исполнить просьбу рабочих, и предложил запросить об этом г-на командующего войсками ген. Сухотина. Рабочие согласились и тем же порядком, мирно, на поезде прибыли вечером в Иланскую.
Через час после приезда ж.-д. администрация уведомила рабочих, что со стороны Красноярска едет высшее ж.-д. начальство с ген. Меллер-Закомельским для выяснения нужд рабочих Сибирской ж. д. и что для переговоров нужно выбрать трех депутатов.
Рабочие в числе около 1 тыс. чел. (тут были и жены и дети их) собрались в деповское здание и, избравши трех депутатов во главе с машинистом г-ном Щербиной, послали их на перрон ждать начальство для переговоров.
Около 10 час. вечера 12 января на ст. Иланскую прибыл отряд Меллер-Закомельского, немедленно разогнал по команде офицера «убрать эту сволочь» стоявшую на перроне публику и депутатов и с двумя жандармами-проводниками устремился к тому зданию, где собрались рабочие, окружил его цепью, и часть солдат с офицерами вошла в помещение и открыла огонь пачками.
Убитых по сведениям администрации не более 25 (по подсчету рабочих около 50), раненых тяжело свыше 70. Большая половина раненых направлена в красноярскую губернскую больницу.
Арестовано и препровождено в тюрьму в гг. Канск и Красноярск около 150 чел.
На другой день утром в полуверсте от станции, за семафором, найдено еще 7 трупов в одном месте.
К арестованным рабочим было предъявлено обвинение жандармской полицией по статье, гласящей «вооруженное сопротивление»; все эти арестованные числились в тюрьме за Меллер-Закомельским, и через три месяца с небольшим их разослали на время военного положения по разным глухим углам Енисейской губ., где они до сих пор терпят страшную нужду и буквально голодают.
После учиненного массового убийства Меллер-Закомельский со ст. Тинской (150 верст от Иланской) телеграфировал в Петербург, что на ст. Иланской он со стороны рабочих встретил упорное вооруженное сопротивление, что произошел бой, рабочие усмирены и что потерь во вверенной ему части нет. 
Мы, нижеподписавшиеся, члены Государственной думы, предлагаем запросить г-на военного министра:
1) известны ли ему преступные действия ген. Меллер-Закомельского в том виде, в каком они изложены в настоящем заявлении, 2) и приняты ли меры к привлечению ген. Меллер-Закомельского к судебной ответственности за преступные его действия на ст. Иланской Сибирской жел. дор.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. министру путей сообщения
…организован летучий отряд-поезд для усмирения бастующих запасных и арестования ж.-д. агитаторов; сегодня в Иланской арестовано 15 мастеровых и машинистов и 3 телеграфиста...
После удаления агитаторов предъявляю ультиматум по всей линии о 9-часовом рабочем дне в мастерских и депо...
Ивановский.
Тайшет, 8 января 1906 г.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. в Петербург начальнику управления железных дорог
Вчера приехал на ст. Зима, где до вчерашнего дня царил полный произвол служащих революционеров; произвол этот прекратился с приходом на станцию летучего отряда, который арестовал наиболее опасных агитаторов; вчера и третьего дня арестованы из старших служащих начальник 22-го участка пути инженер Широков, ревизор движения 16-го участка Янсон, врачи Никаноров и Нечаев, помощник начальника ст. Тулун Крюков и Барецков, учитель Гродков, заведующий общежитием школы Крушинский, священник церкви ст. Зима, машинисты, мастеровые и мелкие служащие разных служб, главные вожди однако бежали. Вчера устранил от службы врача больницы Иннокентьевской Михайловского за дерзкий телеграммой призыв всех врачей дороги к обсуждению поступка судебного следователя, арестовавшего телеграфиста, лежавшего в больнице. Летучий отряд усиленно арестует буйных солдат... Хотя революционные очаги и потушены, но сильное недовольство по поводу многочисленных арестов и требование 9-часового дня дадут еще себя знать... Однако, имея в виду твердое решение начальника края восстановить порядок и прибытие постепенно на линию войск, можно думать, что таковой вскоре будет восстановлен.
Ивановский.

Телеграмма полковника Сыропятова в департамент полиции.
С 8 января произвожу по всей линии аресты стачечных комитетов и других лиц, причастных к революционному движению; в Красноярске руководил арестами и всем делом временный генерал-губернатор. От Красноярска до Иннокентьевской командирован мною для арестов особый отряд с пулеметами под руководством начальников отделений ротмистров Маматкази и Татаринова; отряд этот уже произвел аресты до ст. Зима включительно и прибудет на ст. Иннокентьевскую одновременно со мной; о числе арестованных донесу по получении точных сведений начальников отделений и по окончании ликвидации; аресты вызвали забастовки рабочих на ст. Омск и Иланской; на первой после рассеяния рабочих, собравшихся на незаконную сходку, прикладами и дополнительного ареста 12 главарей рабочие стали на работу.
Сыропятов.


Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Прокатившаяся в самый разгар октябрьской стачки волна черносотенных погромов по городам Сибири нанесла серьезный удар революционному движению в Томске. Сожжение железнодорожников в здании управления Сибирской жел. дороги и погром, продолжавшийся в течение нескольких дней в этом городе… на довольно продолжительное время приглушил революционное движение.
Погромы в Красноярске, Нижнеудинске, Зиме, Иркутске лишь ускорили процесс организации вооруженных сил революции...
Посылка карательных отрядов в Сибирь была частью общего плана борьбы самодержавия с революционным движением. В декабре 1905 г. уже действовали карательные отряды в Прибалтике, на Моск.-Казанской ж. д. и т. д.
С. Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» инициативу организации карательных экспедиций в Сибири приписывает себе. Он сообщает, что на необходимость «решительных мер» в Сибири он «многократно» указывал «великому князю Николаю Николаевичу, военному министру, начальнику генерального штаба ген. Палицыну» и наконец «написал государю»... «Я предложил такую меру: выбрать двух решительных и надежных генералов, дать, им каждому по отряду хороших войск... и предложить этим начальникам во что бы то ни стало водворить порядок по Сибирской дороге…» Николай II приписывает инициативу этого предприятия «Николаше», т. е. Николаю Николаевичу Романову. «Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил — из России послать Меллер-Закомельского с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина — Ренненкампфа, ему навстречу», — пишет Николай II своей матери 12 января 1906 г.
Кому в действительности первому пришла в голову эта «отличная мысль» — Витте, Николаю Николаевичу или Редигеру — это существенного значения не имеет...
[Читать далее]Первые документальные сведения об организации карательных экспедиций относятся к 13 декабря 1905 г., когда Николай II отправил шифрованную телеграмму главнокомандующему ген.-адъютанту Линевичу с «повелением» «безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах полного с их стороны подчинения требованиям законных властей»...
Решение о посылке второй экспедиции — с запада на восток — под начальством ген. Меллер-Закомельского — состоялось 20 декабря. С. Ю. Витте предлагал дать полномочия на организацию карательной экспедиции навстречу Ренненкампфу командующему Сибирским военным округом ген. Сухотину, но это царем было «признано невыполнимым по недостатку сил у ген. Сухотина».
24 декабря ген. Линевич получил телеграмму о назначении ген. Ренненкампфа, 29-го он сообщил об этом ген. Ренненкампфу, который известил начальника штаба ген. Палицына, что он 9 января выезжает из Харбина в Манчжурию. «Буду действовать, — писал в этой телеграмме Ренненкампф, — по обстоятельствам, прибегая к полевому суду, при вооруженном сопротивлении расстреливать без суда»...
Ген. Меллер-Закомельский выехал из Москвы на восток в ночь на 1 января, имея в своем распоряжении отряд в составе 200 человек. К этому отряду на ст. Иннокентьевской был присоединен отряд подъесаула Алексеева, посланный ген. Сухотиным в начале января из Омска по линии Сибирской жел. дороги и 300 человек Верхнеудинского полка...
В первый же день отряд ген. Меллер-Закомельского приступил к действиям. На ст. Узловой запасные, «проведав, зачем едет отряд», стали, по словам участника экспедиции, поручика Евецкого, «ругать нас и бросать в вагоны поленья. «Пришлось нескольких избить прикладами» — телеграфирует об этом ген. Меллер-Закомельский военному министру. Поручик Евецкий не без цинизма отмечает в дневнике: «В этот день сломали два приклада. Если так будет дальше, мы рискуем сделаться безоружными». Почти на каждой станции карательному отряду приходилось сталкиваться с «эшелонами запасных, следующих «в полном беспорядке». «По мере возможности привожу их в порядок» — телеграфирует ген. Меллер-Закомельский военному министру. Меры, которые отряд применял для этого, сам ген. Меллер-Закомельский называл в телеграмме ген. Палицыну «довольно крутыми». Поручик Евецкий дает довольно красочное описание этих мер: «При освобождении от незаконно севших запасных пассажирского поезда один из них схватил за винтовку ефрейтора лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегина и ударил его по голове. Телегин вырвал винтовку и ударил запасного штыком. Штык. прошел насквозь»... Или: «часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу... Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал на вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200—300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели... Запасный, в которого стрелял Писаренко, ранен в живот и вряд ли выживет»... «Нижние чины,— по словам того же Евецкого, — позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой, и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, но шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки»...
По пути к Иркутску карательный отряд задержался на ст. Иланская, где оставил после себя десятки убитых и раненых рабочих ж.-д. депо. Ген. Меллер-Закомельский в телеграфном донесении об этом говорит, что на ст. Иланской «несколько рабочих.убито, ранено и арестовано, остальные разбежались». Поручик Евецкий в своем дневнике дает жуткую картину «Иланской бойни». «Подходим, — пишет он, — к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. — Что у вас? — «Уже готово» — «Хорошо», — нервно говорит Заботкин. — «Как дело было?» — «…нас оказалось человек 6 против 150—200. В это время из них кто-то выстрелил и кто-то бросил молотком. Приказал стрелять. Людям повторять не пришлось. Тем временем еще подошли. Они побежали в разные стороны. Кто-то из них выпустил из паровоза пар. Тут закричали: «Сейчас взорвет». Но кто-то из людей бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Их вытаскивали из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали...» Я отправился к Писаренко. У него тоже люди ходили в депо арестовывать. Он обошел депо кругом и стал у противоположного выхода. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. У него было всего 20 человек, и он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали. О количестве убитых и раненых сообщения были различны. Заботкин приказал Марченке послать унтер-офицера сосчитать, и тот еще не вернулся. Писаренко его видел и говорил с ним; тот доложил, что убитых около 30 насчитал. У входа в депо валялись около 10 трупов, в депо слышались стоны. Оттуда выносили раненых и выводили арестованных. Я вернулся доложить Меллеру. Когда я докладывал сведения о числе убитых и раненых, вмешался Сыропятов: «Нет — мой жандарм считал: убитых 17, раненых 11». Доказывать противное было бесполезно — ни у одного из нас не было доказательств. Начинают приводить партии арестованных. Стоны — несут раненых. …спросил у врачей, сколько они насчитали раненых — около полусотни, но многих перевязывал фельдшер. Несут раненого без сапог; офицер спрашивает: «Так и было?» — «Никак нет. Несли мы мимо казаков, кто-то кричит: «Падажды!» Мы остановились. Казак подбежал, стащил сапоги-лакерки и говорит: «Лакированные» — и убег, а лакерки спер»...
Чем дальше двигался отряд ген. Меллер-Закомельского на восток, тем более свирепые формы принимали его действия. Из Иркутска Меллер телеграфировал Ренненкампфу: «Утром 15-го займу ст. Байкал перехватить бегущих от вас мятежников. Телеграфируйте о положении дел в Чите. Пришлите поезд с отрядом для связи со мной и очистки всех попутных станций за Читой».
«По дороге, на станциях, — записывает в этот день Евецкий в своем дневнике, — осматриваем встречные поезда... Телеграфистов, уличенных в передаче телеграмм противоправительственного характера и отказе передать высочайшую депешу, наказали на платформе в присутствии других служащих нагайками. Сурово были наказаны два телеграфиста в Селенге...»
На ст. Мысовая, куда с большими предосторожностями отряд ген. Меллер-Закомельского прибыл ночью на 16 января, Меллер получил телеграмму ген. Ренненкампфа с просьбой «оказать ему активное содействие и помочь атаковать Читу с двух сторон».
Было решено 18 января поздно вечером выехать по направлению к Чите. В связи с этим возник вопрос о судьбе арестованных. Дневник Евецкого дает подробное описание зверской расправы, произведенной Меллер-Закомельским в Мысовой над арестованными.
«Возник вопрос, — записывает в своем дневнике Евецкий, — что делать с арестованными. Барон решил: «Ну что нам с ними возиться? Сдать их к чорту жандармам». Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию, отказавшимся передать высочайшую телеграмму и силою заставлявшим делать то же других.
— Ну что ж? Так расстреляем его! — говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая Марго. Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.
— Ну трех расстреляем, — так же невозмутимо говорит барон. Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.
— И их расстрелять».
Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: «Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению». Меллер и этого решает расстрелять. Кто-то докладывает о Копейкине, которого просил расстрелять Сыропятов. Тарановский и Энгельке напоминают, что Сыропятов не озаботился еще не только присылкой протокола на него, но и ответом на телеграмму.
— Ну сдайте его жандармам, пусть везут в Ирку А этих семерых расстреляем сегодня вечером». — Кто-то докладывает: «Не семерых, а шестерых».
— Шестерых, так шестерых! — поправляется барон.
Тарановский рассчитывает, сколько человек надо назначить. Кн. Гагарин начинает волноваться. Слышу: «Нет, почему же? ведь это обидно — и тогда вторая бригада и теперь». И долго спорят на эту тему Гагарин и Писаренко. По окончании обеда Гагарин заявляет Тарановскому, что ведь это обидно для 1-й бригады: в Иланской действовала 2-я, сегодня тоже караул от 1-й, а расстреливать придется опять 2-й. Тарановский уступает страстному желанию и говорит, что назначит по 5 человек от полка. «Всего, значит, 25—это с избытком».— «Почему 25? — спрашиваю я, — ведь полков 4». — «Ну и пулеметная рота — пятая». Буланже говорит, что по уставу пулеметная рота по возможности освобождается от всяких нарядов. Конечно, если нужно, то и она исполнит приказание... — «Нет, вполне хватит и 20», — заключает Тарановский. Вопрос покончен. Тарановский отходит в сторону и говорит мне: «Я думал, что и вы добиваетесь этой чести».
— Если это нужно — исполним».
Самый расстрел Евецкий описывает так:
«Между тем делались приготовления к расстрелу. Я вышел побродить около вагонов. 6 человек осужденных стояли у вагонов, окруженные конвоем, и ожидали. Они не чувствовали, что через несколько минут их отведут к Байкалу и объявят волю Меллер-Закомельского. Быть может, и тогда они еще не будут сознавать, что казнь решена бесповоротно и надежды ни для одного из них нет; быть может, каждый из них до последней минуты будет таить мысль: «помилуют — как же без суда-то: просто пугают», и ни у одного не мелькнет: «хоть бы без мучений — сразу».
Теперь они топчутся от холода и протестуют, что их вывели из вагона. Конвойные молчат. «Что вам тут делать — пойдемте на телеграф. Ренненкампф хочет разговаривать» — подходит Тарановский. Вернувшись в вагон, оделись потеплее и через 20 минут пошли.
На дороге услышали выстрелы — расстреливают. Выстрелы слышались как-то странно, то один, то несколько. Из нас никто не задумался над их странностью. Выстрелы слышались долго. Марцинкевич, сопровождавший нас, заметил: «Как будто дюжину расстреливают».
Мы вернулись в поезд и здесь узнали подробности расстреляния. Руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции по направлению к Иркутску (не выходя из района станции). Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады...
Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько единичных выстрелов... Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали.
Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет, и часто происходят реечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.
Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.
Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие».
На ст. Могзон — снова расстрелы.
«Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных, — записывает Евецкий. — «Только, пожалуйста, не тратьте даром патронов — стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте». Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше, — голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте, перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенной спокойной улыбкой».
На ст. Могзон были расстреляны арестованные на ст. Хилок: кладовщик об-ва потребителей Забайкальской жел. дороги О. М. Цетнерский, машинист И. И. Королев, телеграфисты А. Ф. Цехмистер, И. А. Тимсон, Беловицккй и Леонтьев, слесарь Садовский...
В 12 ч. дня 22 января ген. Ренненкампф предполагал начать бомбардировку Читы....
Ген. Ренненкампф выехал из Харбина на запад 9 января с двумя поездами: в первом была рота пехоты, чины ж.-д. батальона и телеграфа, запасы материалов для быстрого восстановления ж.-д. пути и телеграфа на случай их порчи, во втором — три роты пехоты, два горных орудия и четыре пулемета.
Одновременно по направлению к Чите были двинуты эшелоны 17, 18, 19, и 20 Восточно-сибирских стрелковых полков.
Еще до своего отъезда из Харбина ген. Ренненкампф 7 января издал «приказ № 1», в котором он, сообщая о данном ему «высочайшем повелении» «водворить законный порядок на Забайкальской и Сибирской ж. д.» объявлял «всем эшелонам запасных и бывших военнопленных, что при возникновении массовых беспорядков, угрожающих общественной безопасности или нарушающих долг службы и присяги», он будет «подавлять их во что бы то ни стало, прибегая к действию оружия в самом широком размере». Комендантам станций и начальникам эшелонов было приказано «в случае возникновения беспорядков» доносить об этом ген. Ренненкампфу «немедленно по телеграфу и вызывать ближайшие воинские части для усмирения забывших свой долг и присягу».
12 января ген. Ренненкампф телеграфировал Николаю II, что он «прибыл на ст. Манчжурия, приступил к исполнению возложенной обязанности».
Первым актом ген. Ренненкампфа было предание созданному им «временному военному суду» арестованных 9 января во время демонстрации на ст. Манчжурия видного партийного работника А. И. Попова (Коновалова) и солдата ж.-д. батальона С. Корякина. Расправа над этими революционерами была первым серьезным ударом, который нанес революционному движению в Забайкалье ген. Ренненкампф...
Окрыленные вестями о подавлении восстания в Москве, разгроме Красноярска и движении карательной экспедиции ген. Ренненкампфа, контрреволюционные силы… при помощи обманутых ими проходивших через станцию эшелонов запасных сумели обезглавить движение, захватив руководителей с.-д. организации. (При нападении на демонстрантов были ранены, кроме Попова и Корякина, по официальным данным, всего свыше 30 человек; один был убит.)
12 января Попов и Корякин были преданы военному суду. 15 января состоялся суд... Суд приговорил обоих подсудимых к смертной казни через повешение. Ренненкампф заменил Попову смертную казнь через повешенье расстрелом, а Корякину — каторжными работами на 10 лет. 17 января на ст. Борзя А. И. Попов был расстрелян.
Разгромив ж.-д. организацию на ст. Манчжурия, ген. Ренненкампф двинулся далее по направлению к Чите. На ст. Борзя отряд Ренненкампфа арестовал и предал военному суду семь железнодорожных рабочих и служащих, обвиняемых в участии в революционном движении...



Г. Лебедев: Пять лет революционной борьбы на Якутском фронте

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

Трудно представить себе что-либо более тяжелое, чем то наследство, какое оставило самодержавие в Якутии. В течение трехсот лет со времени завоевания края русскими, грудь якутского народа давил тяжелый сапог полицейщины. Побежденный народ был обложен тяжелой пошлиной. Пушные богатства края расхищались и грабились. Данник-народ был превращен фактически в бессловесного раба. Его хозяйство должно было служить и отвечать только хищническим запросам и интересам ясачного фиска. Стая черного и белого духовенства призвана была надеть на первобытный народ севера цепи духовного рабства. Просвещения якутских масс самодержавие боялось так же, как боится огня грабитель, забравшийся в пороховой погреб. Водка, табак, ладан и сифилис — эти вещи предлагались якутскому народу в неограниченной дозе. А те люди, которые бойко торговали этим ядом, получали награды, повышения, чины, ордена...
В самом деле, что досталось в наследие октябрю? В какой обстановке приходилось проводить принципы Советской власти в Якутии?
[Узнать]Якутской письменности не было, и о ней не смели мечтать даже самые горячие головы. Не было национальной школы, но зато не было и школы русской. За 300 лет своего господства самодержавие обучило грамоте только 1% якутского населения, 99% оставались и темноте. О народном якутском театре никто не имел представления. Не было врачей, не было ветеринаров, не было агрономов. Ни одной шпалы и ни одного рельса. Ни версты грунтовой дороги и ни одного аршина шоссе. На территории в 3,5 миллиона кв. верст маленькими оазисами было разбросано 264 тысячи душ населения. В Колымском уезде на одного жителя приходилось 84 кв. версты, в Верхоянском 73; Олекминском 21, Вилюйском 11 и самом центральном 5 верст или свыше 500 дес. на наличную душу. На территории, которая могла бы по своей площади вместить всю Европу, оказались разбросанными всего лишь 53.340 хозяйств, из которых 97% безинвентарных. Единственная на весь Колымский уезд телега должна была изображать из себя образец самого усовершенствованного транспорта...
И еще одно — на всю территорию Якутии, равную 2/3 Евр. России, имелась всего-навсего одна типография, одна мало-мальски сносная печатная машина с ручным двигателем. Таковы в самых общих чертах основные моменты жизни края при царизме. Но гораздо более поучительны и интересны те элементы, из которых слагалось якутское хозяйство к моменту перехода власти к Советам. Единственная сколько-нибудь полная перепись была произведена в Якутии в 1917 году, по трем уездам: Якутскому, Вилюйскому и Олекминскому. Данные по этим трем уездам дают довольно рельефную картину движущих сил якутской революции.
По данным переписи, якутское хозяйство можно характеризовать как скотоводско-кочевое. Не наберется и 10% оседлых хозяйств...
Haряду с хилым и слабым, экономически маломощным скотоводством, в якутское хозяйство за последние 5—6 десятков лет начинало проникать земледелие. Оно не успело получить широкого развития... Однако, несмотря на то, что мы в общем встречаемся только с первыми шагами якутского хозяйства на пути его эволюции от скотоводско-кочевого к скотоводско-земледельческому, тем не менее, по данным той же переписи, мы имеем налицо явные признаки начавшегося разложения бесклассового якутского общества, встречаемся уже с наемным трудом, арендой земли, бесскотным и безземельным пролетариатом, с очень своеобразным для местных условий институтом «воспитанников» и «воспитанниц», а по простому — с безответными рабами расширяющего свое хозяйство тойона-кулака.
Обще-экономическая обстановка последних лет перед революцией исторически толкала якутское хозяйство на путь земледельческого промысла, но суровые приполярные условия, с одной стороны, примитивность способов обработки земли, с другой — приводили, в конце концов, к тому, что якут или тунгус, вступивший на путь сельско-хозяйственного промысла… принужден был потом сдавать в аренду тойону-кулаку не только эту, политую его потом землю, но и себя самого, свой скот и рабочие руки своих домашних.
…пролетаризация якутских масс к 1917 году обозначилась довольно резко и определенно, но пролетариата, как класса, с ясно осознанными идеалами и четко поставленными задачами в Якутии почти не было. Мало того, классовое самосознание затушевывалось национальным самосознанием. Темная, невежественная якутская масса привыкла смотреть на тойона, как на своего рода щит, которым она прикрывалась и ограждалась от насилия и вымогательства со стороны представителей самодержавного правительства
Ввиду того, что когда приходится говорить о классах якутского общества, то больше всего приходится говорить как раз о тойоне, который не только прекрасно понимает свои классовые интересы и прекрасно учитывает, где его друзья и кто его классовые враги...
Фигура тойона — историческая фигура. Это продолжатель рода туземного дворянства, которое триста лет при царизме искало выхода на большую и просторную дорогу экономического и хозяйственного преуспевания в закабалении и порабощении якутских масс.
Завоевание якутского края русскими, триста лет тому назад, застало здесь формировавшееся туземное дворянство в виде военной аристократии, которую окружили рабы, невольники, пленники и пленницы побежденных тунгусов и ламутов. Якуты… на протяжении долгих лет вели самую ожесточенную войну с тунгусами и ламутами за территорию. На отвоеванной территории якуты расселялись по многочисленным долинам рек и речушек… основывались здесь обособленными группами, которые не только вели войну с тунгусами и ламутами, но и между собой. К моменту прихода русских был уже претендент на трон «вольного якутского царя». Самодержавие ликвидировало всякие царственные притязания туземного дворянства и оставило им пока что «высокий» чин — князьцов, а впоследствии попросту «улусных голов».
Но, потерявши всякую надежду на царскую корону, тойон получил полную возможность всячески эксплуатировать и закабалять якутскую массу. Он выждал минуту, когда для него пробил 12-й час первоначального накопления капитала — возможность вместо ясака уплачивать деньги — при помощи самой беззастенчивой эксплуатации стал опутывать местное население, порабощая и угнетая его.
Когда приход русских заставил якута перейти к оседлому образу жизни и заняться пока еще не столько земледелием, сколько скотоводством, всякий клочок земли, свободный от тайги, — долина речушки, озера и проч. — приобрел особую ценность. Тут тойон придумал кабальную систему землепользования. Землей мог владеть только тот, кто вносил ясак. Бедняк, не вносивший ни соболиного, ни лисьего ясака, лишался права пользования землей. Но вносивший больше ясака получал право не только на большую площадь земли, но и на лучшую землю. Сложилась классная система землепользования...
Тойонатство, пользуясь своим привилегированным положением, явилось в то же время ростовщиком, закабалявшим всех, кто в силу тех или иных условий оказывался в тенетах тойона. Перепись, производившаяся в начале девятисотых годов прошлого столетия, установила, что всего задолженных хозяйств бывает до 70% и даже выше. В населениях же 20-ти станций Иркутского тракта оказались задолженными 91% всех хозяйств, причем 65,5% хозяйств были задолжены до 100 рублей, 24,5% от 100 до 300 рублей и 0,9% свыше 300 рублей. Таков в общих чертах результат ростовщической деятельности тойонатства. Мы видели выше, какова в среднем маломощность и хилость якутского хозяйства. Если теперь эту маломощность сопоставить с степенью средней задолженности, то станет ясным, что хозяйство, раз попавшее в тенета тойона, становилось тем самым обреченным и неминуемо должно было кончить продажей своего труда, рабством, кабалой, иссушающими собственное хозяйство отработками.
Но тойонатство было сильно не только классной системой землепользования и кабальной арендой. Оно в обычном порядке захватывало долины отдаленных речушек, в порядке актового владения получало на долгосрочную аренду выпущенные озера и проч. Тойонатство являлось центральным распределительным пунктом для всех товаров, фабрикатов и полуфабрикатов, привозимых в Якутию. Роль товарораспределителя усиливала экономическое влияние тойонатства, с одной стороны, и экономическую зависимость для широких масс от тойона — с другой.
Тойон являлся и администратором для своего улуса и даже судьей. И это положение свое тойон использовал как нельзя лучше в своих, конечно, корыстных интересах. Своеобразным «Сводом законов» для улусного головы в его судейских делах являлся рукописный сборник — «Ясачная Выпись», начатая в конце позапрошлого столетия и постепенно пополнявшаяся грамотными головами. Эта своеобразная «Русская Правда» времен Киевской Руси, конечно, совершенно не была доступна для широких масс якутского населения. Оно не могло познакомиться с своими правами и обязанностями, даже если бы того хотело. Тойон, в полном смысле этого слова, вершил по своему усмотрению судьбу масс.
Если ко всему сказанному прибавить еще то, что тойонатство обычно являлось наиболее культурным элементом в крае, больше всего натершимся около русского купечества и вообще тогдашнего «высокого» общества, то станет понятным, какая необычайная власть сосредоточивалась в былое время в руках недоразвившегося туземного дворянчика, кандидата на трон «вольного якутского царя» и какой властью вообще пользовался он в среде своего народа — темного, невежественного, таежного...
Триста лет тойонатство собиралось с силами, приспособлялось, изворачивалось и вот, когда, казалось, оно вышло уже на торную дорогу «первоначального накопления», когда вынужденный переход от скотоводско-кочевого образа жизни к оседлому интенсифицировал пролетаризацию якутских масс и усиливал накопление, когда тойонатство, если не подумывало о троне, то во всяком случае строило твердый расчет на дальнейшее усиление своего могущества и влияния; когда казалась близкой к осуществлению мечта о величии — именно в этот исторический момент над якутской тайгой пронесся ураган пролетарской революции, все сокрушающий, все побеждающий.
Безграничной ненавистью встретило тойонатство Советскую власть. Казалось, оно решило либо помереть, либо победить, — но вернуть к себе свое недавнее прошлое. Хитрое и мудрое, оно пока что ушло в себя, затаилось в улусах и наслегах, создало впечатление тиши и глади в тайге. Однако, до поры до времени.
Едва ли надо много говорить о том, что классовое самосознание тойонатства было обострено. Оно требовало от него определенных решений, определенных действий. Оно подсказывало ему путь, по которому надо идти. И вся последующая ожесточенная гражданская война, залившая кровью девственный снег тайги, объясняется именно этим, резко выраженным чувством тойона-кулака, терявшего с приходом Советской власти всякую почву из-под своих тяжелых ног.
Тойон притаился, но не примирился. Он с малого начал свою проклятую подпольную работу по подрыву престижа и авторитета Советской власти. А в создавшихся условиях это делать было очень легко.
В самом деле, мы видели, насколько отрезан Якутск от центра. Больших запасов товаров там не было. Естественно поэтому, что еще в период империалистической войны Якутия довольно ощутительно переживала недостаток товаров. С началом же гражданской войны всякое пополнение товаров совершенно прекратилось и пошло отчаянное бестоварье, отсутствие предметов первой необходимости, систематическое обнищание широких масс. Это было на руку тойонатству. Если таежник-якут и тунгус не всегда отчетливо представлял себе, какая разница между парламентарным строем и советским, то его таежное воображение скучало по тем ярмаркам и разгулам, сопровождавшим их, какие систематически устраивало местное купечество. Если он и не напивался сам пьян, если он с этой ярмарки и уходил в тех же лохмотьях, в каких приходил сюда, то все же он видел и знал, что можно жить иначе. Бестоварье при Советской власти угнетало его, не гармонировало с его воображением.
Трудно было также дойти до якута в тайге. Сам он не понимал по-русски и не читал по-якутски. Если что и попадалось в тайгу из литературы, то тойон естественно «переводил» на свой язык и вместо агитации за Советскую власть получалась контрреволюционная агитация...
Но тойоны больше всего, кажется, играли на национальных чувствах массы, внутри которой уже началась борьба за землю. Не только вековое угнетение и кабала при царизме были пользуемы тойонатством. Оно агитировало против русских вообще, на том простом основании, что русские всегда утесняли якутов в землепользовании. Приходилось отводить землю то под ямщиков тракта, то под причты, то под школу, то под уголовных, то под скопцов, то под какие-либо другие надобности, без конца...
Неудивительно после всего сказанного, что якутская революция прошла очень тяжелый, тернистый путь.
Заговор следовал за заговором. Восстание за восстанием. Кровопролитие за кровопролитием...
Капитулировало ли тойонатство перед Советской властью? Если бы не близость Японии, возможно, что контрреволюционные вожделения не имели бы обильной питательный среды. Но тойонатство, опираясь на контрреволюционные силы, выросшие в Охотске на японской почве, приступило к решительному сопротивлению Советской власти. Началась вооруженная борьба. Бандитизм пышным цветом расцвел в Якутии.
Тойонатство, контрреволюционное офицерство, свившее себе гнездо в губвоенкомате Якутска, меркуловские и каппелевские банды золотопогонников в Охотске, — все это сплелось в один общий клубок и, нимало не задумываясь, каждая группа из своих собственных соображении потянула за собой массы в кровавый бандитизм...
Лозунги, под которыми объединилась контрреволюция, были простые: «Долой Советскую власть и коммунистов, да здравствует Учредительное Собрание». Ничего нового. Кронштадтские перепевы, даже без новых мелодий. Впрочем, иногда вырывалось что-либо более определенное.
Меркуловский посланец, есаул Бочкарев, в задачу которого ставилось обобрать Охотско-Камчатское побережье, открыто заявлял: «инородцы, если вы хотите есть, мы накормим вас. Бросьте заниматься политикой. Вешайте и убивайте коммунистов. Восстанавливайте старую власть на прежних основаниях». «К вам, хозяева сурового севера, — писал Бочкарев, — в дни тяжких испытаний, выпавших на долю нашей матушки России, я обращаюсь с призывом немедленного объединения, необходимого вам для того, чтобы отстоять от посягательства Советской власти свой край, свою веру, свою самобытность, свои обычаи. Дым и пепел российского пожара уже достигает вершин ваших гор. Прислушайтесь, сыны севера: и вы услышите, как стонут ваши родные братья якутяне под игом интернационального сброда. Вы услышите, как по всей великой России идет такой же зловещий стон: то плачут тысячи голодных детей и женщин. Бойтесь и вы того же порабощения коммуны, ибо евреи с помощью русских каторжан, убив русского императора, разрушив храмы божии, поработив русский народ, простирают ныне свою кровавую длань на вас. Советская власть, насильно воссевшая в настоящее время на престоле великого московского государства, решила продать вас и ваш край жадным иностранцам. Когда жадная рука иностранца в погоне за богатством начнет машинами дробить ваши девственные горы, рыть долины, заражая воздух отравленным дымом заводов, — что станет с вами, лишенными приволья гор и долин, покинутых зверем в поисках пропитания»...
Пока сыны севера, но приглашению Бочкарева, прислушивались к стону, расторопный есаул набивал свои карманы пушниной, мамонтовой костью и вообще всем тем, что могло впоследствии доставить ему некоторое удовольствие в шантанах Шанхая. Идейного успеха Бочкарев, конечно, иметь не мог. Но злое дело сделано. Якутия стала ареной вооруженной борьбы. Она не только пролила свою кровь. Она вышла из бандитизма с разоренным, подорванным хозяйством...
Многих славных коммунаров нет в живых. Якутская молодежь не досчитывается в своих рядах доблестных бойцов. Одни предательски убиты из-за дерева или куста. Другие замучены, умерли в страшных мучениях. Третьи сожжены. Четвертые обморожены. Пятые на всю жизнь остались уродами. Шестые неизлечимо заболели. Но никто не скажет, что они были трусливы. Поистине проявлены чудеса храбрости и самопожертвования. Поступки их могут быть примером для лучшего и отборного войска, как авангарда пролетариата.







Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть V

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Несмотря на то, что я запасся всеми необходимыми удостоверениями для погрузки на «Рион» и подлежал «обязательной эвакуации», на пароход удалось попасть каким-то чудом, после шестичасового стояния в толпе и душу раздирающих сцен у трапа.
На «Рионе» держал флаг Ген. Петров (комендант Главной Квартиры Штаба Главнокомандующего), а пассажирами этого гигантского парохода должны были быть многочисленные офицеры тыловых учреждений армии: интендантства, снабжения, продовольствия, контрразведок, гауптвахт и мест заключений, т. е. самая храбрая и доблестная часть военного элемента, которому армия, может быть, более всего была обязана происшедшей катастрофой. Но, конечно, в минуту опасности все эти господа оказались первыми у пароходных трапов.
[Читать далее]На глазах у чаявших попасть на спасительный пароход сперва грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а тем уже под вечер вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в «загривки» двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море.
Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, грохнулись мы наконец на палубу «Риона»...
На огромных палубах буквально яблоку негде упасть от людей в форме. Военный элемент преобладает и задает всему тон.
Все сидят или лежат на бесчисленных ящиках имущества, подлежащего ликвидации на туманном беженском пути. Ненавидят друг друга до бешенства, до желания выбросить за борт, точно каждый видит в своем соседе виновника этого отступления...
Тащим на буксире миноносец «Звонкий». К его корме, в свою очередь, в Севастополе прицепилась маленькая шхуна с сестрой милосердия и юношей-кадетом, которых отказались принять на борт.
И вот в море шхуну эту оторвало волной…
На это на «Рионе» никто не обратил даже внимания. — Где там!
Вся палуба — сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами.
То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из за кружки кипятку или передвинутого чемодана.
Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.
А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость вплоть до убийства беззащитного — все это пьянствует, поедает консервы, неуклюже переваливаясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные собачьи ножки...
В этой атмосфере хамства и сквернословия пришлось провести восемь дней на дожде и ветре, без воды и пищи, и если бы не американский крейсер Сен-Луи, который взял нас в 80 милях от Босфора на буксир, мы бы наверное погибли.
Американцы же доставили нам немного продовольствия и сами распределяли его между женщинами и детьми, не доверяя назначенным Ген. Петровым лицам...
Оставляя «Рион», один из моих спутников назвал его «кораблем пиратов». И действительно, огромный пароход, вздрагивавший от злобных выкриков, тумаков и ругательств, переполненный людьми, потерявшими человеческий образ, в темноте ночи представлял собою жуткое зрелище.
…в Крымской катастрофе виновны все, разделявшие судьбу русской армии, начиная с Главнокомандующего и кончая последним канцелярским сторожем...
Но стократ виновнее те, кто не принял участия в кровавой страде русской армии...
Ведь если на 140 000 беженцев, прибывших в начале ноября ст. ст. в Константинополь, только одна пятая приходилась на боевой состав русской армии, каким ничтожным процентом было число защитников Крыма по сравнению с количеством апатичного, трусливого, умевшего только проклинать большевиков «мирного» населения!
…если бы ответственные руководители русской армии, бывшие полновластными хозяевами в маленьком Крыму, кое в чем отступили бы от традиций Особого Совещания Ген. Деникина и попробовали бы отыскать иные способы для борьбы с равнодушием тыла, хотя бы служа населению добрым примером трудолюбия, бескорыстия, хозяйственной предусмотрительности и патриотизма, результаты от этого всего не замедлили бы последовать совершенно иные, чем осенью 1920 года.
Как-никак в населении Тавриды были хорошие задатки, с которыми не сравнится ни пассивность хохла, ни казачья неустойчивость...
…в эпопее борьбы русской армии за последнюю пядь родной земли… отразились все характерные особенности антибольшевистких движений: героизм и подвижничество единиц, трусость и своекорыстие множества, отсутствие продуманной системы у власть имевших, пассивное послушание у подвластных, беспечность у тех и других.
Как метко охарактеризовал Крымский тыл какой-то острослов: «Сверху прострация, посередине саботаж, а внизу спекуляция»...
У белых не нашлось даже теплой одежды, чтобы защитники Крыма не замерзали на двадцатиградусном морозе, и армия Врангеля разделила судьбу Добровольческой Армии из-за самоуверенности ее руководителей...
Если же к этому прибавить, что при взятии Крыма красные вовсе не располагали таким подавляющим над белыми численным превосходством, которое делало бы всякое дальнейшее сопротивление русской армии бесполезным, то невольно закрадывается сомнение относительно военных талантов ее вождей и вдохновителей…
Отвратительное укрепление позиций Ген. Юзефовичем, несмотря на тактическую доблесть войск, не позволило им оказать на позициях надлежащего сопротивления противнику.
Экономическая политика Бернацкого, обратившая тыл в спекулянтский лагерь, и попустительство Ген. Врангеля Кривошеину лишило армии резерва, который легко бы мог быть создан в тылу, но при создавшихся условиях собран быть не мог.
Таким образом недобросовестность подготовки обороны Крыма, внезапно обнаружившаяся для Главного Командования, есть главная причина военной неудачи в октябре 1920 года. Врангель и его Штаб безусловно виноваты, проглядев эту недобросовестность... В том же, что армия была раздета и голодна, были виноваты исключительно Кривошеин и его сотрудники, позволившие себе игнорировать даже распоряжения Главнокомандующего и лишившие интендантство возможности сделать это в нужном масштабе своими силами.
Но если у Правительства Юга России не было серьезной заботы о своей главной опоре и поддержке — об армии — то оно не отличалось также и стремлением к независимой международной политике...
С 1918 года Poccия пережила ряд интервенций, которые неизменно оканчивались отступлением интервентов и стихийным ростом национальной ненависти по адресу немцев, англичан, французов, поляков и т. п. «Без лести преданный» англичанам Ген. Деникин, стоя под Орлом, был ими предан в Архангельске и под Петроградом. Этот тяжелый урок не должен был пройти бесследно для преемников Главнокомандующего Добровольческой Армии. Не надо было рискованных авантюр, вроде сближения с немцами или с Кемалем-Пашою, зревших в горячих головах Севастопольского тупика, но не надо было и той угодливости, с которой еще непризнанное никем Правительство Юга России, напр., торопилось «признать», чрез Парижских торгово-промышленников, долги Императорского Правительства западноевропейской буржуазии.
Гораздо более правильно понимало психологию широких слоев населения советское правительство, когда утверждало, что эти долги оплачены русской кровью и теми выгодами, которые приобрела Антанта своей победой над Германией, благодаря героизму русского офицера и солдата.
В мае месяце стало общеизвестным, что английская поддержка русской армии прекращается. Наступивший «французский сезон» не изменил к лучшему положения русской армии, кроме того, что в Севастополь нахлынула туча интернациональных корреспондентов...
И пред всеми этими прекрасно одетыми господами, с высокомерными физиономиями и иностранной валютой, пресмыкалась русская государственная власть, как будто любезности по адресу каких-нибудь колониальных полковников или командиров миноносцев могли умилостивить заскорузлое сердце Ллойд Джорджа или заставить французских виноторговцев вспомнить о своем долге пред Страстотерпицей Россией!
Им отводились лучшие помещения в городах (а офицеры, приезжавшие с фронта, ночевали под открытым небом), они были повсюду на положении высшей расы, и даже сам Главнокомандующий заботился о том, чтобы ни одного слова горькой правды… не проникло в печать о их правительствах. …Правительство Юга России… делало все от него зависевшее, чтобы в глазах населения России за Ген. Врангелем упрочилась бы репутация «прислужника европейской буржуазии».
Преклонение перед иностранцами очень характерно для нас, русских. Мы ведь национального чувства не воспитали в себе, а пресмыкаться пред европейцами всегда любили. …всплывшие на поверхность лица, возглавлявшие антибольшевистское течение, в первую голову не у себя искали спасения... Не тем духом жили, не тем воздухом дышали все время до катастрофы на Юге России и переродиться по мановению волшебной палочки Врангеля не могли. Лучшим доказательством того, насколько мы измельчали, служит… политическая грызня эмиграции за границей. Лозунг «За Веру, Царя и Отечество» для большинства оказался непрочной вывеской без внутреннего содержания. В России не нашлось людей, чтобы поднять религиозное движение против святотатцев, чтобы спасти Государя ценою своих жизней, чтобы сплотиться воедино для борьбы с общим врагом, позабыв свои платформенные мечтания. Убивают Набокова и не покушаются на Бронштейна. Имеют средства для борьбы, но предпочитают их тратить на себя. Сидят по заграницам и ждут, чтобы кто-то все для них сделал. Врангель всего этого не учел раньше, да и не мог учесть, так как у него у самого на многое глаза были в шорах. Честный, энергичный гвардеец — вот Врангель. Но не государственный ум...
Точно так же и во внутренней политике трагедия Ген. Врангеля, подобно другим «белым генералам», заключалась в том, что он, не будучи не только связанным с какими-нибудь буржуазными группами, но даже не получая элементарной благотворительной помощи для раненых, вдов и сирот со стороны отечественных толстосумов, должен был, в силу бедности воображения тыловых политиков, восстанавливать в освобождаемых от красных местностях прежние социальные отношения. Открещиваясь всеми способами от заподозреваний в монархизме (а между тем русский народ на всем протяжении революции был и остался приверженцем единоличной власти, и за коллегиальное или выборное начало стояла лишь часть интеллигенции), они раздражали сельское население и рабочих тем, что, вместо твердой власти, давали зависимость помещика, фабриканта или торговца-спекулянта, которые стремились использовать непродолжительный сезон военных успехов белых не для самоотверженной борьбы с хозяйственным развалом, но для самообогащения.
Невольно вспоминаются хитроумные, законы, выработанные Особым Совещанием Ген. Деникина по всем правилам кадетского катехизиса, но которые одним своим внешним видом раздражали население. Как ни нелеп советский строй, приходится, однако, признать, что многие из его декретов успели произвести такие глубокие изменения в народной психологии, что, может быть, было бы гораздо целесообразнее при освобождении тех или других местностей от красных ограничиться удалением из большевистской администрации инородцев и… временно воздержаться от восстановления дореволюционных социальных отношений при помощи никуда не годного административного аппарата.
…на всем протяжении гражданской войны в России настроение не участвовавшего в борьбе населения было неизменно враждебным существовавшей власти: в Москве ждали Деникина, а в Ростове и в Екатеринодаре ничего не имели против прихода «товарищей». Происходило это потому, что и та, и другая власть делала одну и ту же ошибку: росчерком пера разрушала все без разбора сложившиеся социально-экономические взаимоотношения и водворяла новый хаос.
С другой стороны, если в нашем населении можно было возбудить враждебное чувство к старому режиму, то оно проявлялось у него отнюдь не в виде неприятия этого режима как формы государственного устройства. …главная волна народной ненависти была направлена не против Царя, но против его недоброжелателей и врагов — маленьких самодержцев: помещиков, генералов, купцов и промышленников. Поэтому, если бы белые, не побоявшись обвинений в восстановлении привычных для народа форм государственного устройства, сумели бы влить в них новое содержание, отвечающее потребностям крестьянства, Деникин мог бы выбросить совершенно из своего лексикона любезную эсерам Учредилку, а Врангель — без всяких обиняков и экивоков — объявить себя монархистом.
Вместо этого Деникин, под необычной формой какого- то демократического цезаризма, пробовал, при ближайшем участии Шкуро и Мамонтова, восстановить Свод Законов Российской Империи с новеллами Астрова и Соколова, а Врангель… дал себя увлечь теми кругами, которые были в сущности ему враждебны.
…Правительство, возглавляемое умным Кривошеиным, словно фатально стремилось повторить ошибки своих предшественников, которые Врангель, отставленный в декабре 1919 года от командования Добровольческой Армией, столь исчерпывающим образом перечислил в своем нашумевшем письме к Ген. Деникину.
В первую половину своего правления Ген. Врангель опирался на правых, хотя и издал левый закон о земле, обещал населению «Хозяина», под которым все подразумевали законного Царя...
Однако, стоило ему начать одерживать некоторые успехи, как кадеты сделали все, чтобы свести на нет влияние национальных кругов в Севастополе. Mot d’ordre, данный из кабинета Главнокомандующего о том, что армия должна быть вне политики, был истолкован, как отказ от национальной политики и как приглашение кадетов к власти и к политическому влиянию. Опять запахло «Романовским». Началась «большая политика», для успеха которой надо было придать слову «хозяин» более демократический оттенок и зато позволить буржуазному воронью слететься в Севастополь, чтобы поживиться около агонизировавшей родины.
Казалось бы, что кадетская пария, не принесшая удачи ни одному из режимов, которые она поддерживала, должна была получить достойный отпор в своей попытке сделать еще один трагический опыт.
Но, вставь на путь боязни политики… Главнокомандующий поторопился связать судьбу русской армии с элементами, бывшими плохими товарищами русской армии в периоды ее неудач, но желавших тем не менее нажить на ее успехах политический капитал.
Ему… надо было… покровительствовать целому ряду русских капиталистов в Париже, которые намеревались зажечь русские сердца огнем патриотизма путем восстановления на юге России диктатуры кадетско-банковского прилавка.
…«министры», в расчете на признание Врангеля Антантой, были подобраны так, чтобы удовлетворить самым взыскательным вкусам записных парламентариев и демократов запада.
Но почему-то у нас в России за время гражданской войны повелось, что так называемая прогрессивная общественность, приобретая влияние на политическую жизнь, неизменно тянет за собою банковских и промышленных хищников, торгующих родиной на Парижской бирже, и не столько печется об интересах «широких слоев демократии», сколько изыскивает способы, как бы побольше вытянуть из России для пополнения партийных касс и субсидирования на чужбине прогрессивных газет. 
Поэтому нет ничего удивительного, что в Крыму повторилась та же самая картина, которая наблюдалась в свое время в Ростове, Киеве, Харькове и Одессе. И если сподвижники Ген. Врангеля по гражданской части могли допустить эту вакханалию спекуляции и расхищения национального достояния на маленькой территории Таврического полуострова, то можно себе представить, в какие формы вылилась бы опека кадетов и банкиров русской армии, если бы территория В. С. Ю. Р. увеличилась бы в несколько раз!
С такими данными трудно было идти спасать Poccию... И, если решающим фактором в крушении предприятия Ген. Врангеля было военное поражение, оно в значительной мере объяснялось утратой русской армией веры в успех борьбы при виде недостойного поведения высших должностных лиц, призванных бороться с разрухой тыла.
При этом нельзя сказать, чтобы Главнокомандующий не был преисполнен самых благих побуждений. Но обстоятельства складывались так, что все его добрые побуждения выливались в форму пламенных приказов, не находивших себе, однако, таких же пламенных исполнителей. Какое-то заклятие лежало, напр., на попытках Ген. Врангеля улучшить материальное положение строевого офицерства. На все стремления подобного рода Правителя Юга России неизменно отвечали указанием на отсутствие средств, чтобы обеспечить голодных защитников Крыма. Однако средства тотчас же находились, когда надо было выдать многомиллионную ссуду какому-нибудь бездействовавшему промышленному предприятию или снабдить авансом или субсидией в иностранной валюте какого-нибудь сомнительного прожектера или заезжего журналиста.
И несмотря на то, что крутой и решительный нрав Главнокомандующего не допускал никаких противоречий,  в области экономики Кривошеин с Бернацким делали все, что хотели, искусно избегая неудовольствия Главнокомандующего и неизменно пользуясь его полным доверием и расположением. Рассказывают, что, когда образовавшийся в Крыму крестьянский союз пробовал в особой записке, поданной на имя Правителя Юга России, открыть ему глаза на злоупотребления должностных лиц в области торговли хлебом, Врангель наложил следующую резолюцию: «Считаю тон таких записок неприличным и предлагаю впредь не беспокоить».
Справедливость требует отметить, что такой манерой обращения Главнокомандующий оттолкнул многих, которые льнули к нему и могли своею преданностью и нелицеприятным голосом сослужить ему полезную службу. Но Правитель Юга России был окружен непроходимой стеной «придворных льстецов», ревниво оберегавших Б. Дворец от проникновения в него свежих людей. Они искусно внушили «Барону» сознание его непогрешимости, недоступности и самодержавности. В результате в конце лета Главнокомандующий, хотя и был признан Мильераном и кадетским комитетом в Париже, зато потерял духовную связь с армией и девять десятых своей прежней популярности в населении. И чем выше превозносила его дворцовая челядь и заморские гости, тем менее был осведомлен Врангель об истинных настроениях фронтовиков и о положении на местах.
Врангель был уверен, что одно обнародование приказа о земле вызовет такой подъем среди населения, что поход русской армии к центрам России превратится в триумфальное шествие. Недаром его советчики мечтали, что на гребне волн народного восторга армия без выстрела в пол-лета дойдет до Москвы.
Более осторожные, хотя и относились к этому скептически, но были убеждены, что население не останется глухим к призывам в войска Правительства Юга России боеспособной молодежи.
Однако ни мечты первых, ни более скромная уверенность вторых не оправдались. Население отнеслось к изданному закону более чем равнодушно, а главное - ему не поверило.
Точно так же не только не приняло, но прямо отнеслось с враждебностью население северной Таврии к обнародованному в конце июля закону о волостном земстве. …крестьяне называли закон о волостном земстве «барской выдумкой», при существовании уездного земства совершенно ненужной сельскому населению и обрекавшей его на новые поборы для кормления волостной интеллигенции.
Конечно, все это могло и не быть секретом для Главнокомандующего, если бы он пользовался каждым случаем для того, чтобы входить в непосредственное соприкосновение с населением. Но этому мешали те же препятствия, которые до революции ставились покойному Государю в его сношениях с внешним миром: окружающие начинали запугивать Главнокомандующего готовящимися на него покушениями.
С точки зрения своих эгоистических интересов эти господа были совершенно правы. Если бы одно из большевистских покушений на жизнь Главнокомандующего — не дай Бог — увенчалось бы успехом, ему всегда нашелся бы достойный преемник в среде его боевых сподвижников, но новый Главнокомандующий привел бы с собою в Б. Дворец уже свой штат адъютантов, комендантов и секретарей. А это было для дворцовой челяди горше сдачи Крыма большевикам, ибо комфортабельная эвакуация ей-то уж во всяком случай была обеспечена.
…едва ли кто-нибудь из тыловых сподвижников Врангеля мог быть противопоставлен гг. Бронштейнам, Свердловым, Апфельбаумам или Дзержинским. В силу этого кратковременные успехи, достигнутые на фронте, аннулировались в тылу людьми, видевшими в борьбе с большевиками не патриотический долг, а надоевшее, опасное и едва ли не безнадежное дело.
Нужна была железная метла большевистского комиссара, чтобы вымести весь этот сор из последнего прибежища русской армии, но мероприятия Правительства Юга России становились все мягче, все деликатнее, пока эта метла не застучала по-настоящему у ворот Перекопа.




Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть IV

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

…когда Кривошеин вступил в отправление своих обязанностей, у него не было готового плана экономического упорядочения тыла, но он не выработал его и впоследствии, ибо время шло, а тыловая разруха принимала все более и более угрожающий характер.
Для ведения войны нужны были прежде всего денежные средства. Их надеялись получить в Париже, где несколько месяцев проживал Начальник Управления финансов М. В. Бернацкий.
Но денег не давали, а в это время финансовое хозяйство Крыма, оставленное без ближайшего руководителя, погрузилось в полнейший хаос...
[Читать далее]Оставалось одно средство: внешние займы под обеспечение остатков имущества б. Российской Империи...
Вяло подвигалась ликвидация имущества Правительства Адмирала Колчака. Зато огромные средства в иностранной валюте поглощало содержание бесчисленных русских учреждений за границей. Как ни ликвидировал в течение пяти месяцев эти учреждения Бернацкий, все отделения пресловутого Земгора остались нетронутыми, проедая последние гроши голодной и босой русской армии. Наконец совершенно не были обложены ввозимые из-за границы на территорию вооруженных сил Юга России предметы роскоши.
Бернацкий возвратился в Севастополь в то время, когда все мероприятия по оздоровлению русских финансов были безнадежными. Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл. Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу.
По приезде в Севастополь Начальник Управления финансов прежде всего поторопился успокоить кулису валютных спекулянтов, заявив корреспонденту Крымского Вестника, что слухи о счетной девальвации денежных знаков В. С. Ю. Р. ни на чем не основаны. Затем, приняв кое-какие сомнительные мероприятия в области запрещения вывоза из Крыма иностранной валюты (между тем надо было запрещать именно вывоз денег В. С. Ю. Р.!!), он почил от трудов и предался политике непротивления злу, увеличивая свыше пределов действительной необходимости денежную эмиссию.
А. В. Кривошеин обмолвился как-то крылатой фразой о том, что со спекуляцией борьба бесполезна. И это действительно было так, если многие заведомые спекулянты обивали пороги приемной Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Очень трудно сказать, какими соображениями руководствовался Кривошеин, принимая всех этих лиц, но одно не подлежит ни малейшему сомнению, что некоторые члены Правительства были непосредственно заинтересованы в делах таких эфемерных организаций, какими являлись Славянский национальный банк и Франко-Русское общество...
Тем не мерее Правительство пыталось облечь свое экономическое бессилие в красивые формы демократизма. Раза два в месяц в театре «Ренессанс» происходили открытые собрания общественных деятелей под председательством Кн. Долгорукова, на котором выступали с отчетными докладами «министры» Правительства Ген. Врангеля. После выступления Г. В. Глинки и П. Б. Струве, 6 сентября делал доклад Начальник Управления финансов Бернацкий, со времен революции именуемый почему-то «профессором».
Вполне естественно, что доклад собрал полный зал слушателей, среди которых преобладали толстые фигуры спекулянтов, которых продолжал мучить вопрос, будет ли девальвация или нет.
На этот вопрос докладчик дал снова исчерпывающий и вполне благоприятный ответ, чем вызвал у аудитории единодушный вздох облегчения.
Что же касается остальных вопросов, связанных с колоссальным обесценением денежных знаков В. С. Ю. Р., то каждый раз, когда М. В. Бернацкий затрагивал тот или иной вопрос, он откладывал его объяснение на конец лекции. Но вот он подошел к концу, а вопросы так и остались висеть в воздухе, оставив аудиторию в состоянии полнейшего недоумения.
Во второй части доклада Бернацкий должен был давать ответы на заданные письменные вопросы. Однако поданные записки подверглись двойной цензуре: председателя собрания кн. Долгорукова и самого докладчика. И опять три четверти вопросов остались без ответа.
Публика уходила разочарованная, а один пожилой петербуржец, присутствовавший на докладе, заявил, что подобного бесцеремонного обращения к слушателям трудно было ожидать даже от революционного профессора.
Но, может быть, скажут, что для того, чтобы спасти русскую армию от финансового краха, надо было быть магом и волшебником, и нельзя требовать чуда там, где вопрос решался сухим балансом бухгалтерских вычислений. Это возражение могло показаться убедительным осенью в Крыму, но не теперь...
…во многих европейских центрах до сих пор существуют дипломатические представительства, еще содержатся штабы и канцелярии, которые выплачивают служащим содержание в валюте, еще, наконец, занимаются благотворительностью всевозможные Земгоры и Красные Кресты, а их агенты разъезжают по Европе в экспрессах.
Позволительно думать, что летом 1920 года русский государственный актив за границей был в настолько благополучном состоянии, что можно было заблаговременно позаботиться об удовлетворении хотя бы самой насущной потребности русской армии — о ее зимнем обмундировании.
Эти сопоставления невольно напрашиваются теперь, когда вспоминаются жалобы власть имевших на юге России на безвыходное финансовое положение русской армии. Конечно, не худо было, что они отложили для русской армии кое-что «про черный день», но тогда надо было слишком мало верить в успех всего предприятия Ген. Врангеля!
Не лучше обстояло дело и в Управлении Торговли и Промышленности. Собственно говоря, на маленькой территории Таврического полуострова трудно было рассчитывать на развитие промышленности, если предприятия постоянно испытывали недостаток то в рабочих руках, то в топливе, то в оборотных средствах. Но были четыре отрасли промышленности, которые, при надлежащих мерах со стороны Правительства, до известной степени могли улучшить экономическое благосостояние края — это: железоделательная, табачная, соляная и кожевенная.
Владельцы предприятий постоянно сокращали производство, ссылаясь на отсутствие сырья. Это было неверно, так как железного лома было во всех портах Крыма сколько угодно, а листовой табак и кожи вывозились на глазах у всех за границу. И несмотря на то, что Правительство выдало кожевенным заводам 200 миллионную субсидию, оно целое лето не могло добиться того, чтобы кожевенники обращали эти деньги в производство, а не на валютную спекуляцию.
Точно так же пришла в упадок и соляная промышленность, хотя Крым имел все данные для того, чтобы наладить экспорт соли на Дунайские рыбные промыслы. Но для того, чтобы развивать все эти отрасли, нужно было сильное желание хозяев предприятий помочь армии в ее кровавой страде. Гораздо легче было заниматься прожектерством, вывозить последнее достояние края за границу и спекулировать на валюте, а потому Крымские промышленники решили не изменять обыкновению Российских буржуев в тылу гражданской войны.
Все это происходило из-за того, что в Крыму хотя и говорилось очень много о «Хозяине», но «хозяйской» руки и «хозяйского» глаза во всем управлении Крымом, к сожалению, не наблюдалось. Во все время Крымского сидения ведомство торговли и промышленности не выходило из стадии реорганизации.
…с хлебной торговлей творилось что-то непонятное. С одной стороны — всякий вывоз хлеба из портов Крыма и Сев. Таврии был строжайше воспрещен. Но с другой — Севастопольские правительственные учреждения были завалены предложениями различных комиссионеров, бравшихся доставить в Крым все, что угодно, в обмен на хлеб. И, по-видимому, немало подобных домогательств увенчалось успехом, если на смену еврейских спекулянтов появлялись греки и армяне, а этих последних оттесняли, в свою очередь, отечественные пролазы и пройдохи, кредит которых измерялся шириной их гражданских погон.
Ввиду неблагоприятных слухов по поводу закупок заграницей… Главнокомандующим было приказано Генерал-Лейтенанту В. В. Беляеву обревизовать порядок этих операций...
Работа Генерала Беляева очень скоро обнаружила… совершенно невозможное отношение к этим закупкам решающего учреждения - Управления Торговли и Промышленности. Вся грязь недобросовестности чиновников этого Управления заслонялась фигурой всеми уважаемого Таврического общественного деятеля Налбандова; однако нити шли в контору инж. Чаева и в кабинет Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Но увы — несмотря на уличающее факты, Ген. Врангель продолжал верить в плодотворность работы Кривошеина и Налбандова. Естественно, что Ген. В. В. Беляеву, имевшему изредка короткие доклады у Главкома, трудно было бороться с сутками не спускавшим с глаз злополучного Ген. Врангеля красноречивым А. В. Кривошеиным.
Обнаружились также крупные хищения казенного чая...
Стоить ли добавлять, что личный состав Управления Торговли и Промышленности не был на высоте. В. С. Налбандову пришлось сразу же уволить целый ряд лиц, уличенных в преступлениях по должности. Однако к суду никого не привлекли, и это увольнение не произвело большого впечатления на оставшихся. Зато глава ведомства был вынужден отдавать так много времени на то, чтобы лично вникать в каждый мелкий вопрос, что главные потребности Крыма отошли на задний план.
А между тем, при урожае фруктов и овощей, при наличии всемирно известных рыбных промыслов в Керчи и др. приморских городах, запасов скота и хлеба в Сев. Таврии, при свободном, наконец, общении с Константинополем и портами Черного моря, продовольственное положение Крыма не должно было почитаться безнадежным. Надо было только зорко следить за тем, чтобы воинские эшелоны, отвозившие войска на север, не возвращались в Севастополь пустыми. Но, ввиду постоянных трений между военными и гражданскими должностными лицами, право, трудно сказать, кто мог бы принять на себя этот труд.
К концу лета вопросы снабжения были снова переданы в ведение генерала, но на этот раз Ставицкого. Опять началась реорганизация отделов и канцелярий. Но слишком много времени было уже упущено. И, когда в октябре месяце В. С. Налбандов спешно выехал в Мелитополь, чтобы ускорить оттуда вывоз хлеба, он имел время лишь лично убедиться в том, какие крупные запасы были потеряны безвозвратно. И нужен был решительный военный успех и новое море крови, чтобы вырвать этот хлеб из большевистских рук.
Все это порождало самые зловещие слухи, отбивавшие у армии всякую охоту умирать на подступах к Крыму, защищая окопавшихся в тылу шкурников. Так стоустая молва передавала, что на Нахимовском пр. имелись две меняльные лавки, в которых пайщиками были лица весьма высокопоставленные! Иногда эти слухи принимали форму конкретных обвинений, попадая, вопреки всем строгостям цензуры, на страницы периодической печати. Тогда Начальник Гражданского Управления разослал военным цензорам циркуляр, в котором в категорической форме запрещал пропуск в печать какой-либо критики действий и распоряжений центральной власти...
Но этим Правительство не ограничилось. Желая лишить русских государственных людей н журналистов возможности участвовать путем сотрудничества в Крымской печати, в обсуждении вопросов по борьбе с нараставшей разрухой тыла, делавшей все героические усилия армии бесплодными, А. В. Кривошеин учредил Комиссию правительственного надзора — нечто вроде кладбища для беспокойных или чересчур спокойных сановников и генералов — специально для рассмотрения всех приносимых на действия администрации жалоб. Этим актом, с одной стороны, учреждалось новое совершенно никому не нужное учреждение, а с другой — аннулировалось значение Сената, не пользовавшегося почему-то расположением Помощника Главнокомандующего по гражданской части.
Наконец, дабы забронировать себя и в будущем от каких-либо упреков в непринятии необходимых мер для предотвращения экономической катастрофы, А. В. Кривошеин созвал в октябре съезд финансовых «гениев» из Парижа...
Журчал соловьем В. С. Налбандов, ему вторил авторитетным тоном специалист финансовой науки М. В. Бернацкий, и всех подавлял умом, находчивостью и умением выйти из любого затруднения А. В. Кривошеин.
На банкетах в честь прибывших лилось вино, произносились речи, наполненные комплиментами по адресу Правительства Юга России, и Помощник Главнокомандующего без особого труда добился полного одобрения своей «экономической политики».
И это в то время, как для выхода из создавшегося положения требовались не дифирамбы заезжих гастролеров, а хорошая сенаторская ревизия!
В начале сентября, как-то зайдя к приехавшему на несколько дней из Константинополя С. Н. Гербелю (Уполномоченному Управления Торговли Промышленности в Константинополе), я застал его в угнетенном настроении.
— Нехорошо у вас в Севастополе, сказал он мне: все идет вразброд. Военные ссорятся с гражданской администрацией, фронтовое военное начальство ненавидит тыловое. Для того чтобы подготовить армию к зимней кампании, ничего не сделано. Я имею сведения, что на Дальнем Востоке находится громадное количество мануфактуры, обуви и белья, принадлежавшее Армиям адмирала Колчака и оставшееся в нерусских портах. И до сих пор нашим Правительством не принято никаких мер к тому, чтобы перевезти все это имущество в Севастополь. А между тем его хватило бы не только на весь фронт, но и на тыл…
Уже в конце августа мною было отдано распоряжение об открытии газетной кампании в пользу снабжения населением армии теплой одеждой и обувью. Прошлогодний пример отступления Добровольческой Армии, по вине прекраснодушия тыла, еще слишком ярко стоял пред глазами. Между тем со стороны «сфер» как-то мало было заметно заботы по этому предмету, как будто сферы или рассчитывали на тропическую зиму в Крыму, или же вообще не предполагали здесь зимовать.
Предполагая, что в деле доставки имущества Адмирала Колчака в Севастополь главные препятствия ставятся англичанами, я в тот же день послал сообщенные мне С. Н. Гербелем сведения одной Севастопольской газете, чтобы дать Правительству повод к более энергичным представлениям пред нашими «союзниками».
Но из этого ничего хорошего не получилось.
В воскресенье, 6 сентября, я был с докладом у Ген. Врангеля. Как всегда он был со мною обаятельно любезен.
Высказав несколько пожеланий, Главнокомандующий вдруг задал мне вопрос, каким образом проникли в печать известия о том, что запасы Адмирала Колчака не вывозятся из дальневосточных портов?
Я объяснил ему, откуда почерпнуты эти данные, а также причины, побудившие меня их опубликовать.
— Этого не надо было делать, раздраженно сказал Главнокомандующий: фронт и так недоволен тылом. Это ухудшает и без того неважные отношения между военными и гражданскими властями.
Я объяснил, что позволил себе предать эти факты огласке под влиянием получаемых со всех сторон сведений, что фронт раздет и испытывает недостаток в самом необходимом.
—   Это происходит оттого, ответил Главнокомандующий: что армии на 80% состоят из бывших пленных красноармейцев, одеть которых напрасный труд.
Разговор перешел на общие условия экономической разрухи в тылу, порождающие неудовольствие населения.
Врангель выразил удивление по поводу того, что общество не помогает ему бороться со спекуляцией.
— В свое время я издал приказ об этом. Кто отозвался на него? — А, между тем, власть без общественных кругов в борьбе со спекуляцией бессильна. Ни одно городское самоуправление, кроме Ялтинского, не борется с дороговизной и спекуляцией... А фрукты? Их масса, а цены неслыханные: все ругаются и все покупают. Жалуются, что все дорого, и нет денег, а между тем театры и кинематографы полны.
…общий тон беседы поддерживался в самом искреннем, почти задушевном тоне, и ничто не заставляло предполагать, что эта беседа с Главнокомандующим будет для меня последней.
Через два дня я получил от Начальника Гражданского Управления С. Д. Творского предложение взять отпуск, чтобы к дальнейшей деятельности во главе Отдела печати более не возвращаться. Мне ставилось в вину мое участие в газетах в качестве автора (под разными псевдонимами) статей, в которых Правительство Юга России подвергалось резкой критике.
…28 сентября я прочел в местных газетах приказ Главнокомандующего об увольнении меня «согласно прошения» (которого я никому не подавал!)...
Я нарочно остановился столь подробно на незначительном факте моей отставки, чтобы охарактеризовать царившие в Севастопольских сферах порядки служебной этики...
Имелась даже такая версия, будто Главнокомандующий решил меня «убрать» после беседы с Аркадием Аверченко, который пришел к Ген. Врангелю с жалобой на закрытие газеты «Юга России» и заявил, что, после закрытая Отделом печати его газеты, он, Аверченко, уезжает за границу.
Но во-первых «Юг России» был приостановлен не мною, а С. Д. Тверским и вопреки моим протестам, т. к. одновременно «для симметрии» был приостановлен за статью против М. В. Бернацкого, и «Царь-Колокол». Во-вторых, запрещение было снято С. Д. Тверским с «Юга России», вследствие заступничества покровительствовавшей ему французской миссии, которая по этому поводу обратилась даже к А. В. Кривошеину. И в-третьих, Аркадий Аверченко, содержавший в Севастополе кабаре для спекулянтов, которых почтенный юморист деликатно называл «перелетными птицами», никогда большим авторитетом у Главнокомандующего не пользовался, несмотря на грубую лесть, расточаемую им по адресу Ген. Врангеля в своих фельетонах (см. напр. «Храбрый петух»)...
Как мне объяснили впоследствии, Главнокомандующий был мною крайне недоволен за мой интерес к вещам, которые меня, по его мнению, не касались, а также за то, что я «распустил газеты». Решающим же моментом в этом вопросе была моя беседа с Ген. Врангелем...
Я постарался свидеться со Слащевым, желая лично проверить господствовавшие в Севастополе слухи о том, что он, вследствие отравления наркотиками, впал в состояние полного маразма.
Я нашел Слащева в самом бодром настроении духа. О какой бы то ни было невменяемости не было и помину.
…корень всех зол Слащев видел в той атмосфере нашептывания и интриг, которая свила себе прочное гнездо в штабах армии. О них Слащев не мог спокойно говорить.
Можно ли было русской армии удержаться в Крыму — вот вопрос, который до сих пор вызывает бесконечные споры в кругах нашей эмиграции.
Большинство военных авторитетов сходится на том, что Крымские перешейки, при надлежащей обороне их, требовавшей к тому же самых незначительных военных сил (что показал зимой Слащев), совершенно неприступны для такого врага, каким являются большевики. В Севастопольском военном порту не было недостатка ни в тяжелой корабельной артиллерии, ни в боевых припасах, чтобы в течение лета военные специалисты не сумели бы воздвигнуть на перешейках необходимых фортификационных сооружений.
Вместо этого укрепление Крыма было поручено кавалерийскому Генералу Юзефовичу, который, однако, предпочел в конце лета заграничную командировку сидению под защитой созданных им твердынь.
«Неприступные позиции» у Перекопа оказались без надежных закрытий (бетонных), без помещений для гарнизона (а населенных пунктов поблизости не было), без наблюдательных для артиллерии пунктов, без ходов сообщения, без связи, без серьезных искусственных препятствий; некоторые важные пункты совсем не были укреплены; все окопы слабой профили; были установлены тяжелые орудия без прицелов, а для полевой артиллерии места не выбраны...
В Севастополе же шли обширные приготовления для комфортабельной зимовки Правителя Юга Poccии, а также для пpиeмa заморских гостей. Жизнь в Б. Дворце (б. дворец Командующего Черноморским флотом) ставилась на столичную ногу, причем для омеблирования его покоев была даже доставлена мебель из Ливадийского дворца.
20 октября в Севастополь прибыла на французском крейсере-дредноуте французская делегация...
Незначительный круг официальных оптимистов занялся банкетами в Б. Дворце, все еще надеясь на благожелательность французов, а пессимисты впали в полную безнадежность:
—   Опять Фрейденберговщина начинается...
И точно напророчили...
Зима в этом году наступила ранняя и холодная. Армия же была раздета, разута и измотана до последних пределов летними боями, когда генералы Шатилов и Коновалов бросали ее, как мяч, то на Кубань, то в Донецкий бассейн.
И в то время как в Севастополе лилось вино и произносились речи о прочности франко-русского альянса, в Варшаве, столице вассалов Франции, шли переговоры о перемирии с большевиками. Как только перемирие было подписано, несмотря на присутствие в это время в Париже Начальника Управления Иностранных сношений Струве, участь русской армии была решена.
…Ген. Врангель отдал приказ перейти в решительное наступление к северо-западу, чтобы парировать атаки красных на Перекоп. Однако это приказание исполнено не было. Полураздетая и голодная армия не могла уже атаковать полного дерзости противника, воодушевленного только что одержанными успехами. Мобилизованные, предчувствуя близкий конец «белогвардейщине», стали разбегаться по домам. Конница окончательно замотала лошадей.
Большинство частей было небоеспособно. Парки, лошади, обозы, артиллерия — все перемешалось, совершенно потеряв вид организованной воинской силы, и стремительным потоком бросилось на Сальково в спасительный Крым.
Как в узкое горлышко бутылки, вливалась вся эта масса голодных, измученных, панически настроенных людей, руководимая идеей полнейшей неприступности Крыма, но, потеряв своих начальников и не будучи сведена в боевые единицы, связанные со штабами, с разбегу проходила намеченные линии обороны. Таким образом весь Чонгарский полуостров, с его оборонительными постройками, был оставлен без боя.
…резервов, несмотря на большое количество отступавших, не было...
При апатии тыла, устремившего все свое внимание на спасительный Константинополь, трудно было рассчитывать, что кто-нибудь позаботится о замерзавших на 20° морозе защитниках Крыма...
Больше опасались голода и топливного кризиса (и это было совершенно реальной угрозой), чем прихода «товарищей». К тому же какая-то таинственная рука сразу припрятала хлеб, и, хотя в остальном на базарах еще не ощущалось недостатка, цены на продовольствие в один день взлетели вверх.
Снова заговорили об отъезде Кривошеина. Да и он сам, обескураженный настойчивыми атаками красных и предчувствуя беду, начал жаловаться на переутомление и собираться в обратный путь...
28   октября Ген. Слащев получил предложение Главнокомандующего выехать на фронт... Но на следующий день был объявлен приказ об общей эвакуации, который не оставлял сомнения в том, что каждому предоставлялось спасаться от большевиков теми способами, которые он сочтет наиболее удобными...
Ввиду невозможности, за краткостью срока, какого бы то ни было отбора эвакуируемых, на пароходы проникло множество беженцев, которым непосредственной опасности от прихода большевиков не угрожало. Поэтому некоторые военные части, прикрывавшие отступление, остались без места на пароходах.
Нельзя вспомнить без содрогания картины, разыгравшиеся 30 и 31 октября у пароходных пристаней Севастополя, Ялты и др. приморских городов. Всякий думал только о себе, так как даже больные и раненые были предоставлены своим собственным силам...





Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть III

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Попытка Ген. Врангеля подойти к разрешению земельного вопроса в духе кадетских и правоэсеровских программ… заслуживала бы самого серьезного внимания, если бы закон 25 мая 1920 года не проводился бы в жизнь на пятачке, каким, в сущности говоря, была северная часть Таврической губернии, и не в той обстановке ожесточенной гражданской войны... /От себя: а большевики решали земельный вопрос не в обстановке гражданской войны?/ И этим следует объяснить полный провал попытки Врангеля привлечь на свою сторону симпатии населения и побудить его помочь русской армии в ее борьбе...
[Читать далее]«Крупное землевладение отжило свой век», несколько бездоказательно декларировал Главнокомандующий в своем приказе 25 мая: «на смену ему является мелкий собственник-крестьянин, и ему принадлежит сельскохозяйственная будущность России»...
…земли нельзя было распределять между крестьянами без всякого разбора. Очень часто малоземелье того или другого домохозяина есть лишь доказательство его плохих качеств, как сельского хозяина, его нелюбви к земле и неумения ее обработать и приумножить...
Давным-давно пора отрешиться от установившейся в среде русских знатоков аграрного вопроса «русской» точки зрения на судьбу отчуждаемых земель («земля — малоземельному») и усвоить взгляд, которого придерживается американское или австралийское правительства, раздавая земли для колонизации на строго определенных условиях ее обработки. Кто берется обработать землю так, чтобы произвести максимум сельскохозяйственных благ, тот может рассчитывать на то, что предоставленная ему в пользование земля будет закреплена за ним впоследствии и в собственность. При этом не надо ставить никаких пределов размерам площади подобных владений, дабы развитию крупных хозяйств капиталистического типа (без которых не может жить ни одно государство) была открыта в будущем полная возможность. Не беда, если от подобного порядка из деревни мало-помалу вытеснится владелец так назыв. карликовых хозяйств. Крепкие сельские хозяева быстро оценят все его преимущества; к тому же, с поднятием производительности земли увеличится и ее трудоемкость, и весь сельский элемент, лишенный хозяйственных и организаторских талантов, найдет своему труду на землях новых помещиков-разночинцев полное применение...
Ген. Врангель и его военные сподвижники видели в земельном вопросе одну только политическую сторону, но привлекли к его разрешению на юге России ближайших сотрудников П. А. Столыпина, которые старались втиснуть брошенные лозунги в рамки закономерности и ведомственных традиций.
Снова и снова русское общество на примере этой скоропалительной реформы могло убедиться, что момент для разрешения этого больного вопроса был избран крайне неудачно...
А в это время в Крымском тылу, успокоенном заверениями Главнокомандующего о неприступности полуострова в результате фортификационных работ на перешейках кавалерийского Генерала Юзефовича, заметно оживилась политическая жизнь.
Правда, выдающееся политические деятели блистали своим отсутствием...
Тем легче было делать политическую карьеру величинам второстепенным или даже доселе никому неизвестным.
Левые любят ставить Врангелю в вину проповедь в Крыму монархической идеи. Действительно, Врангеля выдвинули на пост Главнокомандующего правые элементы, которые… намеревались, в случае отказа Ген. Деникина передать свою власть, произвести нечто вроде coup dеtat, опираясь на поддержку Правительствующего Сената.
Монархизм Врангеля сказался в первом его обращении… в котором упоминалось о «хозяине» Земли Русской. Но затем этому термину авторитетными лицами было дано такое различное толкование, что представители любого политического течения могли вложить в него содержание, которое им нравилось...
Совершенно «особую линию» вел Преосвященный Вениамин, страстный проповедник антибольшевизма с церковной кафедры... Еп. Вениамин поддерживал не без темперамента Ген. Врангеля, для чего задумал даже, при участии некоторых правых священников, крестный ход в советскую Россию...
С течением времени, благодаря ли влиянию близких к ген. Врангелю «неомонархистов» Н. Н. Львова, Н. Н. Чебышева, П. Б. Струве, кн. П. Д. Долгорукова и В. В. Шульгина, или же информации о настроениях армии и населения Сев. Таврии, шедшей от ставленников эсера Ген. Коновалова, Главнокомандующий начал отдаляться от первоначального политического курса.
Значительную роль в этом отношении сыграл кадетский комитет в Париже, который, по мере того, как ширилась молва об успехах русской армии в Сев. Таврии, переходил от полного безразличия к предприятию Ген. Врангеля к поддержке, нашептываниям и интригам. Вне всякого сомнения, пребывание кадетского комитета в Париже не могло не импонировать Ген. Врангелю, еще не имевшему во Франции политических связей, а потому кадеты в своих домогательствах влиять на направление политического курса Правительства Юга России могли действовать наверняка...
Б. член Государственной Думы Аладьин, прибыв в начале лета в Севастополь, пробовал насаждать эсеровские симпатии... Однако его выступления в форме английского капрала от имени «русских рабочих и крестьян» в Севастополе успеха не имели, и маститый перводумец отбыл в июле в Константинополь не без содействия администрации.
Из остальных старых знакомцев в Севастополе и в Ялте подвизался небезызвестный Федор Баткин, мешавший беспорядочные дебоши с партизанскими политическими выступлениями... от имени Главнокомандующего. Конечно, это было самой наглой Хлестаковщиной, и сухопутному матросу также пришлось совершить небольшое морское путешествие к берегам Босфора.
Наконец в конце августа Севастополь посетил псевдоорганизатор Киевских антибольшевистских рабочих дружин инж. Кирста, который, поддержанный сочувствием некоторых военных, занимавших официальное положение, выступал с лекциями провокационного содержания. Его появление послужило поводом к крупному столкновению между военной и гражданской администрацией, но Врангель взял сторону последней, и Кирсте выдали валюту и подорожную...
В течение всего лета большевики переправляли в Крым, чрез Керченский пролив, целый ряд своих эмиссаров, снабженных царскими деньгами советской фабрикации, а также иностранной валютой. Чтобы составить ясное представление о том, какого сорта были эти агенты, достаточно привести имена и фамилии главнейших из них. Вот они: Нухим Бабакан, Семка Кессель, Феня Курган, Мордух Аподис, Наум Глатман, Герш Гоцман, Осман Жилер и др. /От себя: известнейшие люди! Разве можно не верить автору?/
Большинство из них было арестовано, причем выяснилось, что на всех наиболее ответственных постах советской агентуры находились евреи...
18 июля А. В. Кривошеин сделал нечто вроде декларации в беседе с представителями Севастопольской печати.
Произнесенная с подобавшей внушительностью речь А. В. Кривошеина открыла пред собравшимися журналистами перспективы социальных и экономических реформ, которые себе поставило целью Правительство Юга России...
Верил ли А. В. Кривошеин в то, что говорил в течение этой беседы, которая произвела на всех, видевших его впервые, самое выгодное впечатление? Думается, что нет, так как все им сказанное слишком разительно расходилось с его собственными приемами управления и достигнутыми ими результатами.
…кто знал Помощника Главнокомандующего ранее, тот усмотрел в декларации Кривошеина лишь излюбленный кивок умного сановника в сторону демократической галерки.
Во всяком случай цель Кривошеина — поддержание собственного престижа в глазах левых элементов — была этим достигнута. И это, несмотря на самую недвусмысленную игру с персонажами крайнего правого толка… и странное пристрастие к аферистам гражданской войны...
Мне лично пришлось беседовать с Главнокомандующим по вопросам пропаганды и прессы несколько раз. Беседы эти, происходившие без свидетелей, были для меня особенно ценными, так как, при многовластии, царившем в Севастополе по отношению к вверенному мне Отделу, добиться от кого-либо из высших представителей власти руководящих указаний в этой области было чрезвычайно затруднительно.
…по поводу распространения беседы с Врангелем… возник инцидент, который считаю нужным привести для уяснения хаоса, царившего в Ставке по основным вопросам политической жизни.
Со времени упразднения Политического Отдела в мой кабинет по временам стал заглядывать князь П. Д. Долгорукову числившийся, наряду с Н. Н. Чебышевым. Н. Н. Львовым и др., одним из политических советников Главнокомандующего.
Тем не менее особым весом кн. Долгоруков у Правительства Юга Poccии не пользовался, хотя, памятуя его кадетские связи, ему иногда показывали, что с ним считаются. Князь сам себе придумал дело в виде заведывания «лекторской группой», состоявшей из нескольких беженцев-осважников, на содержание которых Долгоруков время от время выпрашивал у Отдела печати довольно значительные субсидии.
Однако ввиду загадочности политического колера этих лекторов… к пансионерам князя относились с большим недоверием, и далее субсидий дело не шло. Наконец в начале августа шестеро из них… после настойчивых просьб кн. П. Д. Долгорукова были командированы мною для чтения публичных лекций в Мелитополь, а также в ближайший тыл армии.
Но, по-видимому, взятый ими в своих выступлениях тон не понравился командиру I корпуса Ген. Кутепову и его помощнику по гражданской части гр. Гендрикову, ибо через неделю все лекторы возвратились в Севастополь и заявили мне, что после первого же выступления они были по распоряжению военных властей арестованы и затем высланы из района действующей армии.
Как выяснилось впоследствии, они навлекли на себя неудовольствие военных властей и администрации за то, что, в соответствии с приведенной беседой Главнокомандующего, истолковывали модное в Крыму слово «хозяин» в демократическом духе.
Когда по этому поводу страсти в Севастопольских кабинетах достигли особенно высокого напряжения, меня вызвал Главнокомандующий и выразил неудовольствие за то, что беседа эта, предназначенная для западно-европейского общественного мнения, получила широкое распространение в сев. Таврии. …видно было, что я неосторожно задел какую-то больную струну его политической системы...
Мало того, пишущему пришлось выдержать весьма серьезную борьбу с покойным Начальником Управления Земледелия Г. В. Глинкой по вопросу об истолковании на местах земельного закона 25 мая. Глинка никак не хотел допустить лекторов в деревни, чтобы они разъясняли населению существо изданных Главнокомандующим правил...
По той же причине долго не могла выйти газета «Крестьянский Путь», специально мною созданная «для обслуживания интересов сельского населения. И Г. В. Глинка, и С. Д. Тверской все время приписывали намеченному мною редактору В. П. Уланову эсеровский дух и хотели всучить мне для редактирования газеты какого-то батюшку, который должен был для этой цели прибыть из-за границы.
…с доставкой газет в районы расположения действующей армии происходило что-то непонятное, При вступлении моем в должность на фронт доставлялось ежедневно не более 1500 экз. разных газет. Через полтора месяца мне удалось довести число ежедневно посылаемых газет до 10500, и тем не менее с фронта постоянно приходили жалобы, что, кроме большевистских, солдаты русской армии никаких других газет не получают. И это, несмотря на то, что газеты ежедневно отвозились на фронт особыми курьерами из военнообязанных!
Наконец к концу лета мною были посланы на фронт специальные ревизоры с поручением произвести строжайшее расследование неполучения армией газет. Ревизоры съездили на фронт и, возвратившись из командировки, доложили, что посылаемые газеты далее штабов не идут, где их читают все, начиная от высших чинов и кончая вестовыми и писарями, частью же продаются последними местному населению для чтения и «на цигарки». Это не мешало, однако, штабам громче всего кричать об отсутствии газет, благо это подрывало авторитет гражданского учреждения, обслуживавшего нужды фронта, и входило в программу воссоединения Отдела печати к Военному Управлению.
По той же причине я никак не мог добиться у военных властей помещения для школы наборщиков, которая была задумана мною для борьбы с возраставшими аппетитами, типографщиков, их саботажем и забастовками. …целое лето было потеряно в скучнейших препирательствах с военными бюрократами, и к занятиям в школе было приступлено уже пред самым оставлением Крыма.
Вообще на всех благих начинаниях, требовавших принятия быстрых решений, в Севастопольских канцеляриях, военных или гражданских безразлично, — лежала какая-то печать заклятия. Никогда не забуду, сколько времени пришлось мне потерять на то, чтобы убедить Начальника Управления торговли В. С. Налбандова приобрести для надобностей Крымской печати запас бумаги, находившийся на транспорте «Дооб». В начале июля цена на эту бумагу была настолько приемлема, что я рассчитывал приобрести до 10.000 пуд. превосходной финляндской бумаги. Целый месяц шли препирательства с В. С. Налбандовым по вопросу о необходимости этой покупки для интересов борьбы с большевиками. Наконец сделка состоялась не без понуждения на В. С. Налбандова со стороне военных сфер пред самым отплытием «Дооба». Но приобретено было, вместо 10.000 пуд., лишь 4000 пуд., и по цене, по которой тремя неделями ранее можно было купить весь запас.
И подобных случаев было десятки!..
Таковы были неприглядные «кулисы гражданской войны», обвеянные безнадежной апатией режиссеров и актеров, тяготившихся выпавшими на их долю ролями. Иногда атмосфера оживлялась инцидентами комическими, вроде забавных столкновений на Нахимовском бульваре между редакторами «Военного Голоса» Ген. Залесским и «Вечернего Слова» шумливым А. Бурнакиным, которые никак не могли поделить типографии, или же полными драматизма, как смерть жены писателя Анатолия Каменского от голода в Симферополе, несмотря на материальную обеспеченность ее супруга...
Он /Врангель/ был все так же популярен на фронте, как и в первую половину лета. В тылу популярность его тускнела по мере того, как обострялась экономическая разруха, с которой ближайшие сподвижники Главнокомандующего решили не бороться. Но ничто так не уронило престижа власти в глазах армии и населения, как так называемая внешняя политика Правительства Юга России...
…население Крымских городов единодушно ненавидело и англичан, и французов, смутно угадывая в них виновников неудачного исхода борьбы с красными. /От себя: надо же! Всегда у белых во всём виноват кто угодно, только не они сами./ Эта ненависть усугублялась вызывающим поведением английских и французских моряков, которые, располагая валютой, вели в Севастополе разгульную жизнь, скупая по магазинам драгоценности и разъезжая среди полуголодной толпы в парных экипажах с ногами, задранными выше носа...
Вообще никогда еще столь сильно не чувствовалась тяга к так называемой перемене ориентации, как в летние месяцы пребывания русской армии в Крыму. Германская оккупация Украины летом 1918 года не оставила и сотой доли тех горьких воспоминаний, которые накопились в стане белых за время знакомства с французами в Одессе и с англичанами в Ростове и в Новороссийске.
Но отбрасывая даже чисто внешние впечатления от соприкосновения с «победителями» и побежденными в мировой войне, достаточно отметить следующее весьма важное обстоятельство, имевшее неисчислимые последствия в деле укрепления — с одной стороны — немцами украинской государственности, а с другой — разрушения нашими бывшими союзниками тыла Добровольческой Армии.
Все помнят, как немцы, придя на Украину, установили твердый курс германской марки сперва в 75, а потом в 85 коп., и этот курс не менялся в течение всего пребывания германских войск на юге России. Последствием этого было то, что появление иностранной валюты в большом количестве на русской территории в самой незначительной степени повлияло на дороговизну жизни. Чинам же германской и австрийской армии была закрыта всякая возможность заняться спекуляцией имевшейся у них валютой — обстоятельство, имевшее громадное значение в деле поддержания здоровых экономических отношений между оккупантами и населением Юга России. /От себя: восхищён этой формулировкой – «здоровые экономические отношения между оккупантами и населением»./
Не то сделали наши бывшие союзники, придя на смену немцам зимою 1918 года. Ни о каком твердом курсе фунта или франка в тылу Добровольческой Армии не было и помину, а потому рубль Деникина или Врангеля стремительно летел вниз, вне всякой зависимости от успехов или неуспехов противобольшевистских армий. А между тем, как показал опыт оккупации Украины германцами, установление твердого курса валюты союзников было бы самой реальной помощью белым, дошедшим до катастрофы не столько от военных неудач, сколько из-за разложения тыла валютным ажиотажем. Эта болезнь обуяла все слои населения и обрекала на заведомую неудачу попытки внести оздоровляющее начало в экономическую атмосферу юга России или Крыма...
Вот почему нет ничего удивительного в том, что, когда в один прекрасный день в середине июня по Севастополю пронеслась весть о прибытии в Крым немецкой делегации, Севастопольское общество восприняло эту новость с плохо скрытым ликованием.
…«союзники» так ревниво оберегали русскую армии от всякого соприкосновения с внешним миром, что Правительству Юга России пришлось сделать из пребывания немцев в Севастополе дипломатическую тайну, иначе... французы грозили лишить русскую армию последних транспортных средств.
…несмотря на то, что к лету 1920 года английский сезон на юге России сменился французским, русские моряки во время разведок большевистских берегов нередко видели близ красной Одессы французский флаг, и это не могло способствовать установлению в Крыму особого доверия по отношению к «благородной» Франции.
Слишком свежа у всех в памяти была роль генералов Ансельма в сдаче Одессы и Жанена в предательстве Колчака, чтобы кто-либо предавался каким-либо иллюзиям относительно реальной помощи союзников русской армии. Англичане прямо говорили, что пребывание русского военного флота в Черном море препятствует установлению правильных торговых сношений между Константинополем и портами советской России. Французы же выжидали, пока «мавр», т. е. русская армия, сделает свое дело: спасет Варшаву от красных орд и даст полякам выиграть время, чтобы получить необходимую помощь от французов.
Русская национальная печать пробовала было возвышать свой голос по адресу непрошеных друзей, но подвергалась гонениям и запретам. /От себя: как непрошеных? Автор уже забыл, что именно белые просили интервентов прийти и помочь в завоевании России?/ Дело дошло до того, что даже «Вечернее Время», издававшееся в Феодосии, было закрыто приказом Главнокомандующего за слишком резкую статью Бориса Суворина по адресу Ллойд Джорджа. За этот инцидент Ген. Врангель даже извинился пред английской военной миссией, хотя Правительство могло всегда оправдаться в глазах высоких покровителей тем, что в свободной, демократической стране цензурные запреты были анахронизмом.
В общем положение печати, стоявшей на страже достоинства России и безусловно поддерживавшей русскую армии, было, повторяю, неимоверно тяжелым. Национальные газеты выходили под строжайшей цензурой полковников Генерального Штаба…




Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть I

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Крымская катастрофа поразила всех своею неожиданностью. Уже более двух лет прошло с тех пор, как обломки русской национальной государственности волею судеб были прибиты к негостеприимному Босфору, а между тем в противобольшевистском стане еще не сложилось определенного взгляда на обстоятельства, приведшие русскую армию к роковому исходу.
При этом, как всегда бывает в подобных случаях, каждая политическая группа хотела бы видеть в крушении дела В. С. Ю. Р. не то, что имело место на самом деле, а то, что ей для данной обстановки выгодно и на чем она могла бы нажить политический капитал.
…правые склонны объяснять печальный финал обороны Крыма недостаточной ясностью поставленных Ген. Врангелем лозунгов, при которой не исключалась возможность влияния на политическую обстановку партий, принявших участие в русской революции, неоднородностью состава Правительства Юга России, искавшего половинчатых решений, и проникновением на территорию В. С. Ю. Р. таких лиц, одно имя которых вызывало крайнее раздражение в сред скитальцев Земли Русской, нашедших в «Крымской бутылке» свое последнее прибежище.
И те, и другие забывают, что незначительная территория Крымского полуострова, его изолированность от всего миpa, бедность крупными политическими центрами и крайняя ограниченность открывавшихся пред Правительством Юга России возможностей вообще исключали самую мысль о политической окраске его деятельности. И если Правительству Ген. Деникина, власть которого распространялась на половину Европейской России, можно было бы поставить в вину взятый им неудачный политический курс, то у бар. Врангеля было слишком мало выбора, чтобы привлекать к государственной работе одних несомненных демократов и отталкивать монархистов или наоборот.
[Читать далее]Недаром Врангель постоянно подчеркивал в беседах со своими сотрудниками и с представителями печати, что в Крыму — не место партийной борьбе.
«Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет», говорил Главнокомандующий: «тогда народная мудрость найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения…» /От себя: типа невидимой руки рынка./
Врангель избегал партийных людей. …вся трагедия Крымской борьбы с большевиками заключалась в том, что люди, взявшиеся помогать Ген. Врангелю, не сумели обходиться без своих выцветших, лживых и своекорыстных политических программ...
Строго говоря, что может иметь любой патриот против временной диктатуры генерала, вся жизнь которого, с молодых лет, была посвящена не на словах, а на деле служению русскому государству, русскому народу, русским интересам и готовности жертвовать собою во имя достоинства России? Но так как все, что осталось честного, доблестного и любящего родину в России вверило ему свои жизни, вполне естественно, что такой вождь должен устранить от себя политических спекулянтов, которые привыкли, под защитой чужих спин, играть чужими головами. /От себя: как знакомо и современно звучит - что может иметь любой патриот против диктатуры замечательного человека, пекущегося единственно о благе России? Вот если бы только не плохие бояре…/
...Ген. Врангель, несмотря на огромную тяжесть выпавшей на его долю задачи, был в гораздо более благоприятных условиях, чем его предшественники. Русская армия, правда, была в осажденной крепости, но, при длине фронта в период осады в три десятка верст, глаз предусмотрительного военачальника легко справлялся с де лом наблюдения за неглубоким тылом. Русская армия чувствовала себя в Крыму более дома, чем на Дону или Кубани. Она очистилась до известной степени, оставив на Кубанских степях разлагавшие ее элементы, шедшие с нею лишь в периоды ее успехов.
В тылу, по крайней мере до середины лета, не было всевозможных «кругов» и «рад» — наследия Керенщины, где заворачивали авантюристы медвежьих углов, тянувшиеся к портфелям губернских министров.
В Крым отошло ядро армии, ее идейная сущность — все горячая, смелая молодежь, для которой вооруженная борьба с палачами и растлителями России была долгом совести, стоящим выше каких-либо партийных расчетов или оправданий.
Как видно из приводимого донесения полковника Ноги Штабу Главнокомандующего, обстановка на фронте к 12 марта 1920 г. складывалась следующим образом:
«После Юшунских боев противник отступил от Перекопского перешейка на север, и мы почти потеряли с ним связь. Объяснение этого:     на Украине, в тылу красных, поднялись восстания крестьян во главе с Махно. Есть много и других партизанских отрядов, которые не дают покоя красным... И Ген. Шиллинг (Главноначальствующий в Крыму), и Ген. Слащев смотрят на эти явления весьма доброжелательно, но, не зная, как на эти явления смотрит Ставка, конечно, мер к контакту с восставшими Махно и другими —            естественно не принимают. Я считаю этот вопрос первостепенной важности, ибо вижу в этом спасение общего стратегического положения. Его надо кардинально выяснить, и чем скорей, тем лучше. По-моему, сейчас настолько серьезный момент, что нашим девизом должно быть: «Кто против красных — все с нами.
Фронт исключительно держится личностью Ген. Слащева; человек «особенный», энергичный, безусловно храбрый и не останавливается ни пред чем для достижения успеха на фронте и противодействия развалу в тылу. Он только один удержал Крым до сих пор и он только один, облеченный диктаторской властью, может его удержать. Назначение Ген. Шиллинга и Покровского были ошибками и внесли только запутанность как в тылу, так и на фронте.
Я особенно боюсь, что последуют какие-то новые назначения, что вызовет безусловное ухудшение положения как на фронте, так и в тылу. Если сможете повлиять, то рекомендуйте, до приезда в Крым и до личных переговоров со Слащевым, ничего не предпринимать, иначе можно ожидать развала и общей гибели. Надо помнить, что фронт держится только Слащевым, войска его любят и ему лишь одному верят, а вся мерзость тыла лишь одного его боится.
Отношение к вашей Добровольческой армии и к Главкому (Деникину) почти во всех слоях — отрицательное: высшее офицерство боится, что, с прибытием частей Ген. Кутепова естественно произойдет двоевластие.
Опасаемся заразы, которую может занести усталое и недовольное офицерство. Боимся, что «орловщина» быстро пополнит в тылу свои ряды недовольными прибывшими. Опасаемся, что среди прибывших окажутся лица, который пожелают здесь делать старую политику...»
Однако положение в Крыму было тем благоприятно, что в нем никогда не было крупных политических центров, если не считать за таковые глубоко провинциальный Симферополь и Севастополь, который, с уходом оттуда большевистской матросни, потерял атмосферу очага военных бунтов. Уездные же города, вроде Евпатории, Ялты, Феодосии и даже Керчи, благодаря своему местоположению, издавна приобрели характер мирных курортов, далеких от политических претензий.
Теперь они были наполнены волной нахлынувших со всего Юга России беженцев, с ребятишками и домашним скарбом, которые страшным опытом своих скитаний дошли до сознания полной неприемлемости «рабоче-крестьянской» власти. Что же касается коренного населения — татар, немцев-колонистов и караимов, то хотя они и роптали на стеснения от пришельцев, но все же сознавали, что ведь не ради удовольствия прокатиться зимой во время сыпняка в телячьем вагоне сорвалась вся эта масса богачей и бедняков, стариков и детей, буржуев и рабочих с насиженных мест и заполнила в Крыму все жилые углы вплоть до сараев и собачьих конур. Видно, с Севера шла действительно какая-то злая сила, которая способна довести людей до готовности броситься в бурное зимнее море.
Еще в первый свой приход весною 1919 года в Крым большевики успели настолько осточертеть татарам и колонистам, что они не строили себе никаких иллюзий относительно советского строя.
Крепостного права сельское население Тавриды никогда не знало; не знало и раздутой эсеровщиной ненависти к «панству», на которой культивировалась махновствующая гайдаматчина на Украине, ни вольного казачьего духа Дона, Кубани и Терека, стоившего Добровольческой Армии многих напрасных усилий и моря крови. Это население было трудолюбиво, хозяйственно и лояльно... /От себя: если всё было столь замечательно, почему же врангелевская затея рухнула? Почему трудолюбивое население под руководством жертвующего собой генерала пребывало в нищете? Почему то же население, которому была неприемлема рабоче-крестьянская власть, было готово «броситься в бурное зимнее море», но не готово защищать от осточертевших большевиков свой рай земной?/
Много хлопот в зимний период Крымского сидения доставили власти Севастопольские рабочие, но и они, доведя своими требованиями дороговизну до абсурда /От себя: так вот кто виноват в дороговизне!/, присмирели, когда власть заговорила с ними энергичным языком. Каждая забастовка влекла за собою закрытие военно-морского завода, а так как рабочие не столько работали в порту, сколько тащили из него все, что попадалось под руку, и затем продавали спекулянтам для вывоза на дубках в Константинополь, то лихорадка забастовок, подогреваемая большевиками, к весне спала, а летом и совсем прекратилась...
И несмотря на все это, настроение Крымского тупика до мая месяца было крайне подавленным. Фронт держался, благодаря мужеству горсточки юнкеров /От себя: так почему всё же население, лояльное белым и ненавидевшее красных, не встало в едином порыве на защиту благословенного строя от большевицких орд?/ и личной отваге такого азартного игрока, каким был Ген. Слащев, и то только потому, что главное внимание красных было сосредоточено на Кубани, где находилось ядро Добровольческой Армии... Продовольственный кризис с каждой неделей делался все острее, и в городах недоедание стало обычным явлением. /От себя: а как же «белые» агитки и сегодняшние «историки», утверждающие, будто продовольственные проблемы были только на территории, контролируемой красными?/ Панику довершали беженцы, которым посчастливилось выбраться из Крыма на иностранных пароходах, и многочисленные семьи тыловых военных и морских офицеров, сидевшие на уложенных чемоданах (а весьма многие — избравшие местом постоянного жительства военные корабли!) и готовые ежеминутно броситься к пароходным трапам.
И вот в такое время всеобщего развала и отчаяния, когда никто никому не верил, а впечатлительным людям казалось, что само небо рушится на их головы, когда никто уже не помышлял о далеких политических перспективах… когда генералы ссорились друг с другом, а офицеры поднимали против них восстания… Крым был потрясен радостной вестью, что Генерал Деникин передал главное командование Генералу барону Врангелю.
Имя нового Главнокомандующего было чрезвычайно популярно в армии и в населении... Особенно же поднялся авторитет Врангеля, когда стало общеизвестным содержание его письма к Ген. Деникину, наполненного тяжкими упреками и обвинениями по адресу армии и высшего командования.
Словом все складывалось так, что обещало новому Главнокомандующему авторитет в рядах армии и доверие населения. Некоторые почему-то считали его, кроме того, и убежденным германофилом, а потому для тыловых политиков открывалась возможность «сосчитаться» в будущем с ненавистной Антантой... /От себя: то есть Антанта уже ненавистная, а любовь к Германии, устроившей посредством Ленина и пломбированного вагона революцию, уже приветствуется? Сложно поспеть за белогвардейскими метаморфозами./
При взгляде на его высокую, стройную фигуру… невольно думалось, что именно таким должен быть вождь борцов за русскую национальную идею, именно такими словами он заставит повиноваться себе, именно в нем найдет армия все то, что отсутствовало в невзрачной фигуре пережившего свою популярность Генерала Деникина...
В настоящее время уже не составляет секрета, что Ген. Врангель был выдвинуть на свой пост правыми группами Крымской общественности и теми немногочисленными политическими деятелями, которые еще верили в жизненность белого движения...
Как крысы с тонущего корабля, бежали первыми от Деникина в Париж представители кадетской партии, входившие в состав Особого Совещания. За ними последовали правые эсеры, квалифицированные журналисты, патентованные политики, профессора...
Главную же моральную поддержку Ген. Врангель нашел в Правительствующем Сенате, который, с тех пор, как Ген. Деникин отказался от предложенной ему в январе 1920 г. военной помощи сербов, встал по отношению к последнему в резкую оппозицию. Поэтому, если бы Ген. Деникин промедлил бы с передачею власти бар. Врангелю, приходилось считаться с возможностью государственного переворота...
По меткому выражению одного военного журналиста, «тыл был развинчен и шатался между Константинополем и чувством долга».
К тому же дух фрондерства пустил такие глубокие корни в среде элементов, составлявшим мозг армии, что чрез неделю после принятия главного командования Ген. Врангелю пришлось проявить всю силу своего авторитета, дабы положить предел их разлагающей работе.
Я имею в виду враждебную позицию, сразу же занятую в отношении Главнокомандующего казачьими генералами Сидориным, Кельчевским и Кисловым и газетой «Донской Вестник», редактировавшейся графом дю-Шайла, который в Крыму пробовал посеять раздор между казачьими и неказачьими частями армии...
Отрешив генералов от должностей с преданием их суду (дело кончилось высылкой всех виновных за границу) /От себя: но мы-то знаем, что такое наказание практиковали только большевики./, Ген. Врангель еще раз напомнил о необходимости полного единения для выполнения долга пред родиной...
Подвернувшийся случай помог Главнокомандующему выявить и демократизм новой власти и показать, что она может быть сурова даже по отношению к тем элементам, которые способствовали Врангелю выдвинуться на пост руководителя вооруженных сил юга России.
Я имею в виду «монархический заговор»...
Во всей этой истории, в которой «заговорщики» проявили чисто юношеское легкомыслие и самоуверенность, власть же — ничем не оправдываемую подозрительность и суровость, — многое остается невыясненным и странным. По-видимому, в данном случае имела место попытка группы молодых офицеров обратиться через герцога Лейхтенбергского к Великому Князю Николаю Николаевичу с челобитной возглавить, под монархическими лозунгами, вооруженную борьбу с большевиками, ибо генералам молодежь уже переставала верить.
Какой-то военный юрист подсмотрел в одном из магазинов Севастополя, как офицеры покупали золотой шнурок. Кто-то пустил слух, что «заговорщики» собираются возводить на Крымский престол Герцога Лейхтенбергского и что будто бы одна дама шьет уже для него мантию.
В результате — 29 мая последовал арест Герцога и 14 офицеров флота и армии, а также отрешение от должностей нескольких командиров военных судов. Только благодаря заступничеству А. В. Кривошеина, Герцог избег более сурового наказания, и в отношении его дело ограничилось высылкой, под конвоем двух агентов контрразведки, в Константинополь.
Следствию не удалось обнаружить никакого фактического материала по обвинению остальных арестованных в государственной измене, тем не менее старшие морские начальники были отчислены по флоту, а молодежь - в количестве семи человек - отечески наказана Главнокомандующим. Их отправили без суда на фронт, где они должны были служить в корпусе Ген. Кутепова, несмотря на то, что некоторые из них были больны последствиями тифа. Позднее, когда чувство крайнего раздражения Ген. Врангеля несколько ослабело, военно-морскому прокурору Ген. Ронжину удалось добиться амнистии для осужденных. Во всяком случае эта история не прибавила популярности Главнокомандующему, и в кругах офицерской молодежи за ним упрочилась репутация человека жестокого, легко отдающегося порыву мстительности, когда ему казалось, что кто-нибудь покушается на его верховенство... /От себя: я только не понял, где в этой истории демократизм Врангеля, а где – суровость./
Когда Ген. Врангель принял на себя командование русской армией, его первой заботой было найти себе опытного помощника по гражданской части, и его выбор пал на А. В. Кривошеина.
Говорили, что по приезде в Севастополь Кривошеин наотрез отказался занять какой-либо официальный пост. По его мнению, у русской армии был всего один шанс на сто удержаться в Крыму.
Но ему дали понять, что его отъезд произведет чрезвычайно неблагоприятное впечатление на население Крыма, которое скажет: «Вот приезжал Кривошеин, поставил безнадежный диагноз и уехал»...
Тогда Кривошеин согласился принять предложенное назначение и, несмотря на противодействие военной партии, дошедшее до того, что Начальнику Штаба Ген. Махрову пришлось впоследствии оставить Крым, в короткое время сумел приобрести совершенно исключительное влияние на Главнокомандующего.
При таких условиях на долю Помощника Главнокомандующего по гражданской части выпала крайне тяжелая задача по упорядочению разрухи Крымского тыла. /От себя: но мы-то, благодаря известному произведению, знаем, что разруха была только у красных – и то, потому что она у них была в головах./ Это было, пожалуй, труднее одержания военных успехов на фронте, так как опыт добровольчества показал, что белым гораздо легче победить красных, чем самих себя.
А. В. Кривошеин принадлежит, несомненно, к числу наиболее крупных фигур отошедшей эпохи. Призванный П. А. Столыпиным в бурную пору первой русской смуты к сотрудничеству, А. В. Кривошеин навсегда связал свое имя с землеустроительной реформой последнего царствования. Осведомленные лица объясняли его успехи умением выбирать себе помощников, которые делали за него большую часть работы, оставаясь в тени… и несмотря на репутацию консерватора, поддерживать хорошие отношения с либеральной Думской оппозицией. Только благодаря этим отношениям, ему удалось добиться для своего ведомства особо привилегированного положения в смысле сметных ассигнований и, всячески раздувая успехи землеустройства, привлечь в ряды своих подчиненных первоклассные бюрократические силы.
Среди государственных людей Императорской России обращает на себя внимание особый тип сановников... Они всегда сосали двух маток: старались совместить явную верноподданность с тайным фрондерством, а зачастую и преследованием далеко не бескорыстных интересов.
Хотели бы, по образцу Гоголевского городничего, надеть «красную кавалерию», но в тайне рассчитывали со временем заслужить и «голубую». Носили шифр Статс-Секретаря Его Величества, но поддерживали добрые связи с оппозиционным дворянством и земством, а зачастую, конечно, лишь «для пользы дел российских» и с интернациональными банкирами.
Щекотали Русь сладкими мечтами о конституции, сами же успокаивались обычно на Щедринской «севрюжине с хреном» и были готовы ко всем возможным политическим неожиданностям, редко оставаясь в результате в положении Буриданова осла.
С этой категорией русских сановников имел много сходных черт покойный А. В. Кривошеин, снискавший, несмотря на свое сотрудничество с П. А. Столыпиным и И. Г. Щегловитовым, совершенно особое уважение в кругах русской общественности и на страницах оппозиционной прессы.
Думается, что Ген. Врангель, выбирая в Помощники А. В. Кривошеина, остановился на нем, как на видном дельце царского времени со статс-секретарским штампом. Это последнее обстоятельство в глазах Врангеля, не умевшего выбирать людей и полного придворно-гвардейской закваски, заслоняло все остальное, тем более, что умный и красноречивый Кривошеин сумел обворожить Главнокомандующего и обмануть его увлекающуюся, восторженную натуру. Кривошеин, в полном смысле этого слова, обошел Врангеля, сыграв с ним ловко мефистофелевскую роль соблазнителя прямолинейного солдата, не обладавшего государственным кругозором. К несчастью, Ген. Врангель слепо вверился во всем, что не касалось, чисто военных вопросов, человеку недостойному его доверия, которым, по глубокому убеждению многих живых свидетелей Крымской эпопеи, был Кривошеин.
В оправдание Главнокомандующего следует признать, однако, что как будто другого выбора и не было. Прежде всего для того, чтобы придать начатому в Крыму делу необходимый моральный авторитет в России и за границей требовалось громкое имя. Но это имя безнадежно было бы искать в рядах скомпрометировавших себя в Деникинский период умеренно-революционных партий... Наконец требовалось такое имя, которое могло бы примирить оставшееся в Крыму население  с теми, кто слишком рано отряс прах родины от ног своих. Другими словами нужен был мост, который должен был соединить национальные и правые элементы, не оставившие армии в годину испытаний, с кадетами, поторопившимися пропеть в Париже отходную безумству храбрых... /От себя: а большевики смогли обойтись без громких имён…/
Вступив в отправление своей должности в июне месяце под недоброжелательный шепот завистников и осторожно ощупывая под ногами почву, А. В. Кривошеин пользовался к концу лета полным доверием Ген. Врангеля, который неоднократно отмечал в приказах и официальных речах живейшую признательность своему Помощнику по гражданской части.
Тем не менее следует выразить известное сомнение в том, что Врангель был до конца искренним в этих демонстративных изъявлениях своей благодарности. Вполне возможно, что на первых порах, слабо разбираясь в вопросах гражданского управления, Главнокомандующий мало входил в их подробности... Впоследствии же, когда слава Кривошеина, как о «злом гении» и о «Романовском» Крыма находила себе подтверждение в фактах тыловой разрухи, Ген. Врангель махнул на все рукой и предпочел этими благодарностями маскировать свой неудачный выбор отстранению своего Помощника по гражданской части от должности пред общей катастрофой.
Но на примере пребывания А. В. Кривошеина у власти даже слепые могли убедиться в том, что сановники времен Империи, сколь бы они ни были на месте в дореволюционной России, оказывались совершенно беспомощными в атмосфере гражданской войны.
Боясь оторваться от привычных форм и шагнуть в неизвестность, они тускнели, блекли и терялись, когда каждый час приносил им новые политические шарады.
Неспособность работать на склоне лет по 20 час. в сутки в обстановке бивуака, вне привычного для них комфорта и служебной дисциплины, лишала их возможности поспевать во время за событиями и проводить в жизнь нужную меру в нужный момент. Когда были необходимы единоличные, быстрые решения, они, по старой памяти, цеплялись за авторитет тяжеловесных междуведомственных комиссий, и само собою разумеется, не могли соперничать в быстроте и ловкости рук со своими антиподами...
Но самое печальное было то, что А. В. Кривошеин привлек за собою в Крым и укрепил в Севастополе связи с группировавшимися в Париже представителями русско-еврейского финансового и промышленного миpa. Страсть к делячеству, сближавшая его столь разительно с покойным С. Ю. Витте, налагала на всю его деятельность в Крыму своеобразный отпечаток какой-то финансовой аферы... Недаром, вслед за назначением Кривошеина на его пост, один из руководителей Севастопольской газеты «Великая России» усомнился, в беседе со мною, в бескорыстии стремлений Помощника Правителя. Тогда (это было в июне) это мнение меня поразило, но, когда в Севастополе появились из Парижа инж. Чаев, зять Троцкого Животовский, А. И. Гучков, П. Л. Барк, М. М. Федоров, и др., откуда уже было рукой подать до В. Ф. Давыдова, Высоцкого, Шайкевича, Б. Каминки, Лесина и проч. банковских дельцов, я понял, что действительно А. В. Кривошеин, при всем его несомненном уме и дальновидности, был для маленькой территории Крымского полуострова слишком дорогой роскошью...
При пустой казне (так говорил А. В. Кривошеин) в Крыму плодились и множились управления, отделы и канцелярии, наполненные бюрократами третьего сорта, жившими впроголодь и получавшими содержание в полторы-две турецкие лиры по курсу, влиявшему на Крымскую дороговизну. /От себя: выходит, не только рабочие на дороговизну влияли?/ Зато все это поднимало престиж Правительства Юга России, создавая иллюзию государственности, зато заседали междуведомственные комиссии, зато мог А. В. Кривошеин и тесный круг близких к нему лиц получать содержание в иностранной валюте.
Короче говоря, пред лицом доверчивого Врангеля, хитрый А. В. Кривошеин к концу лета вывел ослепивший Главнокомандующего показной фасад государственной работы, скрывавший под собою безнадежное разложение всего тыла. Главному архитектору успешно помогали десятники и подручные — Бернацкие, Струве, Глинки и др. Большевики о лучшей помощи себе в нашем тылу и думать не могли...
Неизменно благосклонное отношение Главнокомандующего разделял с А. В. Кривошеиным другой Помощник Правителя Генерал-Лейтенант П. Н. Шатилов...
Говорили, что он имел большое влияние на барона Врангеля в смысле умения склонить его к пересмотру решений, носивших слишком поспешный характер.
Так называемая «военная партия»… пробовала использовать это влияние Шатилова для борьбы с возраставшим авторитетом Помощника Правителя по гражданской части, но безрезультатно. Шатилов был слишком осторожен... Более того, к концу лета, когда обнаружились все отрицательные стороны деятельности А. В. Кривошеина, и Крымская катастрофа могла быть еще отодвинута или смягчена своевременными и решительными мерами, отношения между двумя Помощниками Правителя не оставляли желать ничего лучшего. П. Н. Шатилов не смог разгадать А. В. Кривошеина, так как, несмотря на все свои природные дарования, он так же, как и Врангель, не обладал кругозором государственного деятеля и пасовал пред А. В., сумевшим войти в доверие и Шатилова. В общем и Врангель, и Шатилов, упоенные властью, на каждом шагу околпаченные окружающими (вспомним хотя бы историю «укрепления» Крыма Ген. Иозефовичем!), похожи были на героиню Лафонтеновской басни с сыром во рту, под которыми хитрые лисицы вершили свои дела под покровом льстивых фраз, пока сыр не выпал и не разразилась катастрофа...
Из остальных сподвижников Ген. Врангеля здесь следует остановиться на Начальнике Гражданского Управления С. Д. Тверском и его Помощнике, Начальнике о, Сенаторе Е. К. Климовиче. Что касается первого из них, то, будучи по прежней своей деятельности опытным прокурором и администратором, С. Д. Тверской, встав во главе Гражданского Управления в Крыму, обнаружил все характерные недостатки дореволюционного губернатора, не сумев проявить ни одного из его достоинств...
К сожалению, С. Д. Тверской совершенно не дал себя увлечь воодушевлением борьбы за национальную идею... В его приемах управления Таврической губернией не чувствовалось ни творчества, ни новизны, и в каждом распоряжении сквозили разочарование и усталость.
Обмолвившись как-то крылатым словом о том, что русская армия была всего только «повстанцами», Начальник Гражданского Управления был подавлен необычной для него обстановкой разгоряченных политических страстей, и все лето провел в препирательствах с военачальниками, нападавшими на назначенных им начальников уездов. А подбор этих должностных лиц, за исключением Начальника Ялтинского уезда А. Н. Мандрыки, попавшего на эту должность вопреки желанию С. Д. Тверского, действительно наводил на печальные размышления.
Зато вполне на месте был Ген. Е. К. Климович… к тому же был безупречно честным человеком — обстоятельство, помогшее ему в 1918 г. быть оправданным в Петрограде большевистским революционным трибуналом, который при всем желании свести счеты с б. Директором Департамента Полиции, отпустил его на все четыре стороны... /От себя: да ведь всем известно, что большевики творили беззакония, не останавливаясь ни перед чем и убивая безвинных людей пачками./
К сожалению, наши контрреволюционеры… не любят заниматься грязной, полицейской работой, а потому состав контрразведок был заполнен лишь в незначительной степени идейными людьми.


Воспоминания Тетерина о борьбе партизан за освобождение Киренска, Якутска, Бодайбо и других городов

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Руководителями Советской власти в Киренске в то время были: Галят, Леонов - из Витима и Тапушкин Павел Иванович, ссыльнополитический. В селах и деревнях Казачинского района поднимало свою голову казачество. Настроение и среди крестьянства было такое: «Как жить без царя, да что это за красные антихристы и т. д.» Эти настроения поддержали и разжигали кулаки, попы и т. д., которые впоследствии оказались у власти.
В Витиме было такое же положение. Среди известных слоев населения шло негодование на Советскую власть. Офицерство, кулаки и торговцы все чувствовали себя свободными. Они открыто выражали недовольство Советской власти. Много было безработных среди рабочих, которые в связи с отсутствием пропусков, были задержаны при поездке в Бодайбо. Всюду была частная торговля. Агитацию возглавляли кулаки, которые особенно были недовольны Советской властью. Существовал произвол, пьянство, вовсю работали рестораны и публичные дома.
[Читать далее]...белые сумели расправиться с остатками красных, оставшихся после разгрома. Их выдавало население, крестьяне находили трупы красногвардейцы в безобразном, искалеченном состоянии. Местный житель с. Куринска Третьяков Семен Иннокентьевич встретил во время рыбалки одного из красногвардейцев, отпущенного белыми, потому что он помешался до такого состояния, что был совершенно невменяем...
Когда нас арестовали, стали прикладами сталкивать вниз на баркас. Я получил 2 приклада и упал без памяти в баркас. Только, когда подъезжали к пароходу «Киренск», я очнулся. Нас посадили в продовольственный люк. В то же время подвозили арестованных с берега и других пароходов, всего было арестовано человек 60. Было очень тесно.
Утром стали выпускать из люка и обыскивать, снимали все, что только было более или менее прилично. Рубашки, деньги отбирали, все, что было чуть-чуть ценным - снимали. У меня сняли мой черный мундир, брюки, которые я впопыхах надел на пароходе в Киренске после того, как промок в разведке. Многие остались в одном белье. После этого всех перебросили на берег и погнали в бодайбинскую тюрьму. Многие шли босиком, в нижнем белье, растрепанные, в крови, некоторые были легко ранены. В таком порядке нас гнали с пристани по направлению к тюрьме. В то же время, когда мы проходили по городу под конвоем, некоторые из местных буржуев сбегали с тротуаров, приближались к красногвардейцам, плевали в лицо и кричали: «Отвоевали, довольно, красножопые». Называли изменниками родины и т. д...
Тюремный режим был жестоким, обращение было прескверное. Ежедневно ночью производились обыски, отбирали все, что было лучше. У меня было 150 руб., их в тюрьме в один из таких обысков отобрали. Один из белогвардейцев положил их к себе в карман. Продукты питания были плохие, хлеба давали полфунта, фунт. Горячей пищи в первое время не давали совсем. Все переживали голод и нужду...
Мы интересовались, что с нами будет? Будут ли расстреливать или ещё что? Нам ответили: положение пока что выясняется. Некоторые говорили, что расстреляют, но ничего ясного не было. Прошло 10 дней. 26-27 августа утром послышалась команда: «Становись, смирно». Мы не понимали в чем дело, но впоследствии узнали вскоре, что по камерам тюрьмы идет полковник Красильников, который в соседней камере ораторствовал о чем-то непонятном. Очередь дошла до нашей камеры. Прежде чем он подошел к нам, была отдана команда: «Смирно». Вошел полковник. Он был пьян. Обвел глазами камеру, назвал всех изменниками и сразу же начал ораторствовать. Он говорил о том, против кого вы идете, кого защищаете? Преступников, которые разлагают нашу родину. Они идут по пути жидов, по пути немцев, которые дезорганизуют население...
12 сентября мы были построены среди улицы, произведена проверка. Мы были растрепаны, вид у нас был грязный. После проверки было объявлено, что нас сейчас посадят на баржи для отправки в Иркутск. Мы вышли. Погода была пасмурная, начинался дождь, было холодно. Когда мы шли до барж, промокли до нитки. Мы были посажены на баржу в нижний люк. Свету не было. Огонь разводить не разрешали. Первые дни не давали никакой пищи. Давали только сухари и холодную воду. На второй день разрешили кипятить воду. Спустя два дня арестованным красногвардейцам разрешили пойти под конвоем в бодайбинский склад, который остался от рабочих Бодайбо, куда они складывали свои вещи, когда отправлялись на фронт. Там мы оделись, кто во что горазд. Там я нашел костюм своего брата и его пальто. Но мне не разрешили их взять...
По прибытии в Иркутск мы были водворены сначала в пересыльные бараки в тюрьме. Там нас встретил самый жесточайший тюремный режим. Паек был минимальный, горячая пища состояла исключительно из кипятка. Хлеба выдавали полфунта-фунт, иногда четверть фунта, зато было достаточно соли. В связи с этой голодовкой мы неоднократно предъявляли требования об улучшении положения, но наши требования удовлетворяли карцерами, назначением на работу. Между прочим, одно время мы ходили из этого барака полураздетыми на работу, некоторые босиком на работу по речке Ушаковки для разгрузки из речки замерзших дров.
Одно время привезли в тюрьму партию капусты и овощей, которые нужно было резать. Из нашего пересыльного барака люди специально ходили для того, чтобы наворовать капусты для себя и на коллектив, потому что пищи было не достаточно. В связи с тем, что стали употреблять сырую капусту, развилась эпидемия дизентерии и тифа и т. д. Медицинская помощь была очень плохая. Обычно садили в карцер, даже больных, если настойчиво требовали перевода в больницу. Бывало, что приходил помощник начальника тюрьмы Досов. При получении сообщения о больном товарище, ехидно задавал вопрос: «Ты ещё не сдох, а я думал, что ты уехал в Могилевск». 10 ноября мы из пересыльного барака были переведены в корпус, но в корпусе положение стало ещё хуже. Условия питания улучшены не были, а главное не разрешили внести вещей, которые были кое у кого. Отбирали все годные вещи, одежду, деньги, несмотря на то, что в корпусе был цементный пол, приходилось спать на голом полу.
В ноябрьские и декабрьские морозы, корпус не отапливался по четверо суток. Наш корпус посещали чехословаки, которые под предлогом изъятия политической литературы, воровали вещи, которые были, одежду, обувь. Был среди нас один еврей из отряда Каландаришвили. Он всегда, когда надзиратель отходил от дверей, заводил разговоры на политические темы. В день Октябрьской годовщины этот еврей запел Интернационал. За это он был сразу же изъят из камеры и посажен на 5 суток в карцер, а наша камера была объявлена на карцерном положении...
В рождественские праздники камеры пришел навестить поп с крестом, пел. У нас в камере сидел Попов Иван Исаевич, бурят, учитель Балаганского уезда, арестованный как заподозренный в оказании материальной помощи Каландаришвили. Этот Попов заявил надзирателю и попу, что нам крест не нужен, что нас могут приложить к кресту только когда мы будем мертвые. Сразу же после этого поп умотал из камеры, а вместо него пришел помощник начальника тюрьмы, дежурный Ошитка и Ивана Исаевича поса-дили в карцер. На следующий день нашей камере было предложено пойти в тюремную церковь, Рудаков и Лукин - оба каландаришвильцы, категорически отказались от имени всей камеры. За то камера была поставлена на карцерное положение. На трое суток была лишена пищи. Снижена норма хлеба.
Тюремная администрация за малым исключением обращалась со всеми арестованными красногвардейцами самым жестоким образом, лишала прогулок за малейшие проступки, била ключами красногвардейцев по лицу и т. д. Особенно этим отличался надзиратель Толскинов. Он, кажется, и сейчас находится здесь, в Иркутске. Я его как будто видел. Он впоследствии ушел добровольцем в колчаковскую армию. Я в тюремном корпусе исполнял обязанности истопника. Таскал уголь, который находился рядом с одной из уборных, колол дрова, растапливал печи. Однажды, набирая уголь в ведро, я наткнулся на сверток. Я заинтересовался этим свертком, развернул его. Оказалось, что в этом свертке лежала круглая печать и штамп волостного правления. Впоследствии оказалось, что эти печати сделал один специалист из 3 камеры, но так как сообщили, что будет произведен обыск чехословаками, то печати спрятали в уголь. Я тут же в коридоре стал печатать себе удостоверение. Бумага валялась тут же кучами, приготовленная для растопки печей. Когда я услышал шаги надзирателя, я завернул обратно печати и пытался их спрятать, но было уже поздно, надзиратель заметил. Тогда я их забросил в 3 камеру. Там сверток сразу подобрали и спрятали, но бумажки, на которых я поставил печати, надзиратель у меня обнаружил и отобрал и передал их начальнику тюрьмы. Меня вызвали на допрос. Начальник тюрьмы допрашивал меня с пристрастием. Несколько раз получил от него в зубы и по лицу удары наганом. Начальник тюрьмы требовал выдачи печати, но я твердил одно: «Печатей нет», и сказал, что эти печати я бросил в печь. На следующий день меня снова водили на допрос и начальник заявил мне, что если я не достану печати, то буду сведен на черный двор, а на черном дворе, как мне было известно, либо вешали, либо расстреливали. Но в то время, когда он говорил о черном дворе, здесь же на допросе находился его помощник, дежурный по тюрьме Куцейко, который знал про распоряжение управляющего губернией о моем освобождении. Управляющий губернией после разговора со мной, очевидно, не забыл этот разговор и послал предписание о моем освобождении как несовершеннолетнего.
На следующий день я должен был снова пойти на допрос в 10 часов утра, но в 8 часов ура я был вызван помощником начальника Куцейко и освобожден из тюрьмы, с выдачей справки о том, что я находился в Иркутской губернской тюрьме и что освобожден под гласный надзор Иркутской народной милиции без права выезда из пределов города Иркутска с явкой на регистрацию через каждые три дня.
При выходе из тюрьмы я был гол, как сокол. Куцейко дал мне бушлат, холщевые шаровары и коты (чирки). Знакомых в Иркутске я не имел, денег в кармане не было ни копейки...
В это же время был объявлен призыв рождения 1900-1901 гг. Сюда прибыли партии новобранцев из Киренского уезда, Казачинской волости, которые были размещены в Гранд-отеле. Среди них было много моих односельчан. Мне было поручено от организации связаться с этими новобранцами и чисто по-товарищески рассказать им, куда они идут, что защищают. Туда ходили также и другие товарищи. В результате наших разговоров новобранцы, когда их послали в Красноярск, попали в первое восстание против Колчака и приняли в нем участие. Однако большая часть из них была расстреляна. Одного из моих односельчан - Алешу Тетерина избили нагайками.
В сентябре ко мне пришел Исаев и сообщил, что мне как киренчанину, знакомому с местностью, вместе с ним поручено пойти на Лену для того, чтобы связаться с отрядом Каландаришвили, Бурлова и Зверева, сообщить наши возможности для осуществления восстания. Поэтому в первых числах сентября мы пошли на Лену. Мы шли пешком через леса и горы. В Харганове мы вследствие того, что у нас вышли запасы провизии, решили зайти на окраину, но когда мы повернули из леса к поселку Харганову, то нас заметила карательная экспедиция Колчака, которая спешила нам навстречу. Мы решили ждать отряда, т. к. бежать было некуда. Т. Исаев вытащил пакет, который у него был разорван на части и тут же закопал в землю. От нас потребовали документы. Просмотрев наши документы, нас арестовали. У меня была справка, данная в тюрьме, у него тоже была такая же, не менее «почетная». В Харганаве нас посадили и держали двое суток.
В этом Харганове во время нашего пребывания произошел такой случай: в ближайшей деревне сын одного крупного кулака крестьянина изнасиловал дочь бедняка. Бедняк ходатайствовал о том, чтобы привлекли этого крупного сына к ответственности за изнасилование его дочери, но местные власти мер не приняли и тогда бедняк в отместку за это поджог два стога сена у этого кулака и за это был арестован, посажан вместе с нами в ту же каталажку. Ему привозили еду из дома, а он снабжал нас продуктами. На третьи сутки нас отправили в Иркутск. Нас решили сдать в тюрьму. У меня было неблагополучное положение из-за печатей и поэтому я боялся возвращаться в тюрьму. Мы просили, чтобы нас доставили по участкам, надеясь там скорее освободиться. Поэтому т. Исаева отвели во 2-й участок, а меня в 4-й и мы здесь расстались навсегда. Я впоследствии слышал, что его расстреляли.
В 4-м участке мне пришлось сидеть в одной камере с торговцев китайцем Я-Шао-Тин, которого посадили за опиокурение. С ним мне приходилось встречаться и ранее, покупать разные продукты, спички, колбасу и др. вещи в его лавке. Мы разговорились. Этот китаец находился на особом положении. Благодаря тому, что в его распоряжении были деньги, он давал взятки, ему многое было позволено. Этот китаец имел возможность оказывать помощь не только мне, но и другим. Одно время он мне предложил бежать, но я сказал, что мне нет надобности бежать, потому что я никакого преступления не совершил, Но в связи с тем, что колчаковский фронт на западе слабел, стали жестоко преследовать не только прямых участников, но и косвенных, помогавших им и сочувствующих, я стал колебаться, оставаться ли мне. Этот же Я-Шао-Тин получил сведения, что нескольких человек в 4-м участке расстреляли, производят расстрелы... Он имел доступ в контору, беседовал с отдельными надзирателями и офицерами, как местный благонадежный элемент. Я с ним сдружился, потому что помогал ему в его опиокурении. Ночью, когда наступала пора курить, я загораживал своей фигурой его от взглядов посторонних и он, нагнувшись, между ног раскуривал трубку и, накурившись досыта, засыпал с блаженной улыбкой на лице. Он мне все настойчивей и настойчивей советовал бежать, обещал в случае нужды дать взятку. Я стал соглашаться. Он упросил конвоиров, чтобы меня пустили с ним в уборную - это разрешили. Я стал ходить с Я-Шао-Тином в уборную, а потом один. В одно из таких посещений уборной мне удалось сбежать…




Из доклада Киселева Д. Д. об организации Советской власти в Верхоленске

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».     

После падения Советской власти в Иркутске… мне удалось уехать на подводе одного крестьянина... Таким образом, я остался жив. После моего отъезда сейчас же был арестован Мерцалов и посажен в тюрьму. Я уже говорил, что у меня в Верхоленске осталась семья и пять человек детей, которые были посажены в тюрьму вместе с семьей нашего большого работника Трилиссера М. А. Потом там был арестован целый ряд товарищей, работников из Иркутска...
[Читать далее]Когда пала Советская власть в Иркутской губернии, был арестован целый ряд товарищей. Я вспомнил одного учителя М. П. Черепанова... Он вместе с моей женой Е. А. Киселевой был посажен в тюрьму в г. Верхоленске белыми. Как это ни странно, над ним злобствовало учительство... Когда в Иркутске пала Советская власть, то была стрельба. Тогда пули летали, как шмели. Я в тот момент перебегал от квартиры Мерцалова на свою конспиративную квартиру, бежал через площадь. У Амурских ворот, в другом направлении я увидел, [как] перебегал дорогу Петровский (председатель съезда учителей). Я благополучно перебежал, а он, сраженный пулей, упал...
В Верхоленске при белых мировой судья спрашивал мою жену, сколько платили денег вашему мужу за агитацию в пользу Советской власти. Это говорил интеллигентный человек. Она ответила, что муж получал жалование учителя и больше ему ничего не платили. Когда арестовали моих товарищей по Верхоленску, то потом они были расстреляны. Я тоже заочно был приговорен к смертной казни. Мне товарищи говорили, что их пытали каленым железом, все время добиваясь узнать, где нахожусь я. Мне говорил тов. Бакановский, что кузнец заковал ему руки и жег каленым железом. Еще я вспоминаю такой момент: когда наши уехали 11-го июля из Иркутска, то остался только один Шевцов - комендант. В то время помощником начальника милиции был Доброхотов. Я вместе с Мерцаловым поехал осмотреть штаб, не оставили ли чего наши отступающие части. Мы нашли там пулемет. Я вместе с Мерцаловым отправился через понтонный мост на станцию, чтобы сдать этот пулемет. Мы видим, что из милиции высыпала толпа, и я слышу голос: «Зачем увозят пулемет? Нужно отобрать пулемет». Они могли меня растерзать. Хорошо, что тут был Доброхотов. Благодаря Доброхотову, я имел возможность отвезти и сдать пулемет Шевцову. Вспоминаются мне и те моменты, когда чехи вошли в г. Иркутск. Тогда я был еще полон энергии и сил. Из своего подполья я пришел на Казарменскую улицу к Мерцалову. У него на квартире было все перерыто, там искали меня, но все сошло благополучно...
Во время падения Советской власти в Иркутске мне вспоминается несколько моментов, а именно: когда пала Советская власть, пришли чехи и белые, тогда на улицах задерживали интеллигенцию с советским настроением. Там был один учитель (мой знакомый), Федор Филиппов. Судьба этого учителя очень трагична. Летом 18 года он проявил себя как контрреволюционер. В 1920 году он трагически погиб от рук белых на пароходе «Байкал», в то время был убит 31 человек. Вот и все, что я хотел пока сказать.