Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Воспоминания крестьян о Рокомпоте. Часть II

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

Воспоминания Авдотьи Григорьевны Хрущовой (1786—1872) записаны с ее слов ее воспитанницей и госпожой Варварой Николаевной Волоцкой, урожденной Нефимоновой (1831 — ?).
Я, Авдотья Григорьева, уроженка Калужской губернии, родилась в 1786 году. До десяти лет жила я в своей родной крестьянской семье, счастливая, беззаботная, бегала по улице босая, в одной рубашонке. Однажды вся наша большая семья собралась в избу обедать. Отец, почтенный старичок, и дети, окружая его, усердно помолились Богу и сели за стол. Мать хлопотала у печи. Вдруг отворяется дверь, и входит староста. Помолясь на иконы, он кланяется хозяевам и, почесывая затылок, говорит: «Ну, дядя Григорий, недобрую весть я принес тебе. Сейчас получен мною от барина приказ: немедленно привезти к нему твою Дуняшку. Там, слышь, бают, что он проиграл ее в карты другому барину». Одно мгновение все смотрят на него, разинув рты. Потом подымается горький плач, сбегается вся деревня, и начинают причитать надо мной как над покойницей. Судьба сразу дала мне понять, что я не батюшкина и не матушкина, но барская и что наш барин, живя от нас за сотни верст, помнит всех своих крепостных, не исключая и ребятишек. Но барской воле противиться нельзя, от господ некуда убежать и спрятаться, и потому, снарядив меня бедную, отдали старосте. Оторвали меня малую от родителей и насильно повезли в неволю. Дорогою я плакала, а встречные с нами сильно негодовали на господ.
[Читать далее]Приехав в Ярославль, мы узнали, что я проиграна господину Шестакову, Гавриилу Даниловичу, жившему на Духовской улице в собственном доме. Вот я стою пред страшным барином; староста толкает меня в бок, говоря: «Кланяйся господам в ножки и целуй у них ручки». Барин же, указывая на молодую женщину, говорит: «Вот, Дуняшка, твоя барыня; слушайся ее». Барыню мою звали Феофания Федоровна. Она приказала мне идти за собой к ней в комнату и посадила на скамеечку у своих ног. Я со страхом поглядываю на нее исподлобья. Она же то погладит меня по голове, то вдруг вскочит со стула и быстро заходит по комнате, браня своего мужа. Кушать приносили ей в ее комнату, и остатки обеда она отдавала мне. Я же была у нее на посовушках. Барин почти не бывал у нас, только изредка к ночи приказывал принести из кабинета свои подушки, и тогда я уходила из комнаты.
Барыня моя была добрая; однако я ее боялась и постоянно тревожилась, чтобы разом уловить и исполнить приказание, если она его сделает. Даже и сны мои были полны такой же заботы. Я осмыслила, что нет у меня никаких прав, а все мое положение зависит от воли госпожи, и чтобы заслужить ее милость, я старалась быть внимательной, расторопной и безропотной, но вместе с тем навсегда утратила охоту к забавам и стала как бы взрослая. О родителях я не имела никаких известий, по их неграмотности и неимению денег на пересылку писем: в те времена даже господа писали и получали письма раза два в год или реже.
Однажды вызывают меня во двор, говоря, что там меня спрашивает незнакомая женщина. И какова же была моя радость, когда я увидала пред собой мою матушку! Мы так и замерли в объятиях, обливая одна другую слезами. Материнское сердце не выдержало неизвестности о моем житье: она отпросилась у мужа и старосты и пошла пешком меня проведать. С дозволения моих господ, она временно поселилась в нашей людской, но видалась со мной только урывками, так как обе мы были заняты. Она добровольно помогала в работах нашей прислуге, чтобы избегнуть упрека в дармоедстве и выказать себя отличною работницей, в надежде этим соблазнить моих господ на покупку ее с семьею. Когда о трудовых ее подвигах и кротком нраве доложили барыне, та высказала именно такое желание; но, к несчастью, наш барин запросил такую огромную цену, что поневоле пришлось отказаться от надежды вновь соединить нашу семью под одною властью. Когда не сбылась эта ненадолго нам блеснувшая надежда, мать моя простилась со мной навсегда, успокоенная уверенностью, что я живу у хороших людей.
Прощаясь, она благословила меня и сказала: «Не плачь, мое дитятко, молись Господу Богу и Царице Небесной. Люби своих господ и служи им верой и правдой. Строго соблюдай целомудрие; не выходи замуж, если будет возможно, ради того, чтобы и тебе не пришлось разлучаться с детьми».
Божьею помощью я свято исполнила ее завет. С тех пор я не получала никаких известий о моих родных; но почти утешилась в разлуке с ними, покорясь неизбежности и отдав все сердце моей старшей барышне...

Гаврила Данилович Шестаков происходил из дворянской семьи, но очень бедной, и родители его сами работали в поле. Детей у них было много; мать младшего ребенка посадит к себе одного «на закукры», как говорят в деревне, двоих ведет за руки, и со всех сторон окружена была детьми постарше, которые шли и бежали с нею. Гавриле Даниловичу необходимо было самому о себе постараться; он поступил на государственную службу и дослужился до чина бригадира...
В соседстве с бедными Шестаковыми жил богатый помещик Панов, Федор Федорович, которого земли тянулись верст на тридцать в длину. Панов был женат на знатной особе, бывшей фрейлине при царском дворе, и была у них одна только дочь Феофания, красавица собой. Рано она вышла замуж тоже за красивого помещика Андрея Андреевича Мыльникова. Жили они душа в душу, любовались на своего первенца Федю, утешались его детским лепетом. Но счастье земное так непрочно: спустя немного лет неожиданно для всех умирает Мыльников, и молодая вдова с сыном возвращается в дом родительский. Мать у нее, болезненная женщина, помешалась в рассудке. Дочь начинает замечать, что она становится обузой для отца и что он начинает соблазнять ее молоденькую няню. В это время ей сватают бригадира Шестакова, и она решается за него идти по совету отца и всех родных, хотя немолодой, суровый и гордый Шестаков не мог внушить ей любви.
Панов же, выдав дочь замуж, стал решительно преследовать ее скромную няню, свою крепостную девушку, которая долго ему сопротивлялась, но в конце концов подчинилась его власти и силе. У них родился сын Петр. Она была прекрасная, добрая, кроткая, сердечная женщина. Всю ее родню Панов отпустил на волю и устроил им в Ярославле гостиницу. Когда же умерла его поврежденная в уме жена, он объявил, что сын его Петр законный. (К сожалению, этот сын впоследствии оказался мучителем крепостных девушек и был сослан в Сибирь, оставив после себя красавицу жену и троих детей.) Но зять Шестаков не мог примириться с последними действиями тестя. Заговорила в нем дворянская гордость. Каково! Женился на своей крепостной девке и усыновил ее сына, лишил наследства законную дочь. Через несколько времени Панов приехал в Ярославль и остановился в гостинице у родных своей второй жены. Узнав об этом, Шестаков явился к тестю и имел с ним горячее объяснение, вероятно, по поводу его недворянского поведения. Оттуда сильно взволнованный вышел он в общую залу гостиницы и потребовал чашку кофе. Быстро ее выпив, он вдруг почувствовал себя дурно и начал так громко икать, что перетревожил всех находившихся в доме. Панов распорядился немедленно отвезти заболевшего зятя домой. Домашняя прислуга сочла Шестакова умирающим и без его распоряжения позвала к нему священника, но больной отказался от услуг последнего и крикнул прислуге: «Зачем пустили сюда жеребцов? Гоните их!» Все думали, что ему почудились жеребцы в комнате, но, может быть, он так назвал членов церковного причта (нередко слышишь, как семинаристов называют жеребячьей породой). Вслед за тем несчастный Шестаков умер без покаяния, в страшных мучениях и ни с кем не простившись. Поговаривали, будто он был отравлен родными второй жены Панова, за свою угрозу возбудить дело о подлоге в метрических книгах...
После Шестакова осталась вдова, моя барыня Феофания Федоровна в тихом помешательстве, и две дочери (опекуном был у них Алябьев). Мать и меньшую дочь Александру Гавриловну взял к себе в усадьбу Мыльников, но держал их в подвальном этаже и в черном теле. Этот молодой человек, обладатель 500 душ и прекрасной усадьбы, по примеру прежних помещиков, завел псовую охоту, окружил себя приятелями, с которыми кутил и безобразничал. Бывало, запрется в спальню со своей любовницей, а бедная малютка Саша бегает без всякого призора в беспятых башмаках и худом платьице. Голодная, стучит она потихоньку в дверь его спальни и кричит: «Акулина Ивановна, мне есть хочется». Не скоро отворится дверь, и та с бранью сунет ей кусок черного хлеба; ребенок же ловит руку и с жаром ее целует. Малютка Саша заглядывает в переднюю: там так весело, собралось много дворовых мальчиков; играют в три листика и, заливаясь смехом, колотят друг друга по носу. Как ей хочется поиграть с ними, но боится братца; если он увидит, то наденет на нее овчинный тулуп, посадит на стул и привяжет ниточкой. О, как страшно ей такое наказание! Сидит, бывало, боясь пошевелиться.
...
К чести барина скажу, что он старался избегать ухаживания за своими крепостными женщинами, между которыми были и красавицы, и воспрещал это сыновьям, когда те подросли. /От себя: старался избегать – то есть всё же не избегал полностью./ Не позволял он детям своим и наказывать прислугу, говоря: «Сам наживи собственных людей и тогда распоряжайся ими, а родительских не смей пальцем тронуть!» Сам же наказывал прислугу нередко, а строже всего преследовал неуважение к помещичьей власти. Иногда он казался до того грозен, что некоторые из подвластных, заслышав его приближающиеся шаги, начинали ощущать страх и старались, если возможно, найти другой путь, чтобы избегнуть встречи с ним. Крестьян своих барин не разорял и по-своему заботился о них, соблюдая и свои интересы...
Барин, к счастью своему, не дожил до великого дня освобождения всех крестьян. …день освобождения застал меня дряхлою, негодною для свободной жизни.




Материалы об антоновщине. Часть VIII

Взято отсюда.

Приказ Полномочной комиссии ВЦИК с объявлением правил порядка взятия заложников и конфискации имущества
12 мая 1921 г.
К сведению граждан Тамбовской губернии объявляются следующие правила, предписанные Полномочной комиссией советским властям к руководству при аресте семей и конфискации имущества не явившихся бандитов…
1. Советским властям… при взятии в залог членов семьи и конфискации имущества бандитов надлежит тщательно избегать нанесения какого-либо ущерба честным, трудовым гражданам.
[Читать далее]2. Все участники бандитских шаек должны добровольно явиться с оружием в штаб Красной Армии. До явки с оружием его семья и имущество являются за него заложниками.
3. Семья уклонившегося от явки определенного бандита подлежит аресту и заключению в концентрационный лагерь.
4. Одновременно с арестом семьи ее имущество подлежит условной конфискации и отдается, по строгому учету, обществу данного села под его ответственность для хранения и использования согласно особых правил.
5. Подвергнутая аресту семья бандита содержится в концентрационном лагере в течение двух недель, в каковой срок бандит, член этой семьи, обязан явиться с оружием в штаб Красной Армии.
6. В случае неявки бандита в указанный срок его семья подлежит выселению в отдаленные губернии Республики, а ее имущество окончательной конфискации.
7. Конфискованное имущество, кроме явно похищенного, общесоветского, распределяется по распоряжению ревкома между честными гражданами прежде всего данного села, пострадавшими от бандитов.
8. В случае явки бандита с оружием в штаб Красной Армии в течение двух недель со дня ареста его семьи семья подлежит немедленному освобождению, и ее имущество полностью ей возвращается согласно составленному при учете списку.
9. В случае пропажи какой-либо части этого имущества, вошедшей в опись при учете, виновные в похищении подлежат суду ревтрибунала.

Инструкция по искоренению бандитизма в Тамбовской губернии
12 мая 1921 г.
Местность, охваченная бандитизмом, должна быть как бы вновь возвращена государству. Для этого требуется, во-первых, разбить живую силу бандитских вооруженных шаек и, во-вторых, овладеть источниками питания бандитской войны, так сказать жизненными центрами бандитизма.
Эти занимаемые нами жизненные центры должны быть не только задавлены вооруженной силой, но и местное население искусными мероприятиями должно быть излечено от эпидемии бандитизма...
Формирование милиции в бандитских районах должно вестись не на общих основаниях. Она ни в коем случае не должна состоять из местных уроженцев, должна быть обильно разбавлена коммунистами и надежным командным составом. Ее численность должна быть значительно повышена в сравнении с установленными нормами...
Для внушения вышеупомянутого уважения к силе Советской власти и Красной Армии необходимо провести следующие меры:
1. Никогда не делать невыполнимых угроз.
2. Раз сделанные угрозы неуклонно до жестокости проводить в жизнь до конца.
3. Переселять в отдаленные края РСФСР семьи несдающихся бандитов.
4. Имущество этих семей конфисковывать и распределять его между советски настроенными крестьянами. Это внесет расслоение в крестьянство, и на это может опереться Советская власть.
5. Советски настроенные крестьяне должны прочно и надежно охраняться нашими силами от покушений бандитов. Вообще, проведение успокоения сразу создаст много сторонников Советской власти и среди крестьян, так как бандитизм и утомителен, и разорителен для крестьянской массы.
6. Советски настроенных крестьян надо всячески втягивать в советскую работу, в организацию разведки против бандитов и проч. Это поставит между этими крестьянами и бандитизмом непреодолимую грань.

Приказ войскам Тамбовской губернии с объявлением инструкции Полномочной комиссии ВЦИК о порядке изъятия повстанцев, их семей и конфискации имущества
15 мая 1921 г.
1. Операция по изъятию бандитов, их семей производится особыми отделениями боевых участков...
2. Изъятию подлежат зарегистрированные [в] органах ЧК члены комитетов и организаций СТК, бандитский комсостав и рядовые бандиты.
3. Из указанных лиц… составляются списки...
4. Розыск и изъятие бандитов и оружия производится под руководством представителей особых отделов при обязательном участии представителей ревкома и при содействии вооруженной силы, которую начбоеучастка под строжайшую ответственность должен представить в достаточном для операции количестве. Начбоеучастка также ответствен за постановку на должную высоту охраны арестованных бандитов при следовании их в концентрационные лагеря.
5. Представители особого отдела и местного ревкома отвечают наравне с начотрядом за поведение отряда по отношению к населению.
6. По прибытии отряда на место руководители операции собирают все мужское население, проверяют его по своим и сельским спискам, причем те, которые значатся в списках особого отдела, арестовываются, а все отсутствующие по сельским спискам без уважительных причин признаются бандитами и заносятся в особые списки...
7. В случае отсутствия бандита берется заложником для заключения в концентрационный лагерь вся семья разыскиваемого или отдельные члены ее, согласно особым отметкам на списках особого отдела. Оставшимся в селе объявляются письменным приказом причины взятия семейств бандитов и что эта семья будет держаться в таком-то концентрационном лагере в течение двух недель, в каковой срок разыскиваемый бандит может добровольной явкой в особотделение боеучастка с оружием в руках освободить свое семейство из-под ареста, причем явившемуся гарантируется жизнь. По истечении двухнедельного срока в случае неявки бандита его семейство будет выслано из Тамбовской губернии в глубь России на принудительные работы.
8. Арестованным в качестве заложников разрешается брать с собой белье и продовольствие на один месяц, [на] остальное имущество семьи бандита представителем уполиткомиссии или ревкома накладывается арест, составляется опись и сдается под охрану уполномоченных на то обществом лиц, которые обязуются до распоряжения охранять дом, домашнюю утварь и ухаживать как за скотиной, так и за полем, огородом и т.д. В случае неявки разыскиваемого имущество по распоряжению ревкома подлежит окончательной конфискации и принимается ревкомом по описи от общества и распределяется между семьями честных крестьян, в первую очередь пострадавших в данном селе от бандитов. В случае явки бандита все имущество по описи под наблюдением ревкома переходит в распоряжение освобожденной семьи.
9. За обнаружение в недостаче имущества, согласно описи, виновные в расхищении или недосмотре предаются суду РВТ.
10. Арестованные концентрируются в местах расположения гарнизонов, откуда препровождаются под усиленной охраной в соответствующие концентрационные лагеря. Следование в лагеря на своих лошадях ни в коем случае не допускается, а необходимое число подвод наряжается обществом.
11. Наряду с изъятием бандитского элемента на руководителя операции возлагается выкачка оружия, для чего объявляется краткий, но выполнимый срок сдачи такового, после которого за обнаружение спрятанного оружия применять высшую меру наказания - расстрел, который должен быть оформлен приговором и объявлен населению.

Приказ войскам Тамбовской губернии об образовании при боевых участках следственных комиссий-троек по рассмотрению бандитских дел
[15] мая 1921 г.
1. В целях быстрейшего искоренения бандитизма и разгрузки мест заключения в губернии приказываю образовать при всех боеучастках комиссии по рассмотрению бандитских дел в составе начособотделения, предреввоентрибунала и завполитбюро под председательством первого. С правом совещательного голоса присутствует секретарь укома.
2. Техническое обслуживание указанной тройки возлагается на аппараты особотдела и ревтрибунала.
3. Означенным в пункте 1 комиссиям подлежат рассмотрению все дела о бандитах, подразделяя [их] по следующим группам:
1. а) Члены Комитета СТК, начиная от волостного и выше, б) организаторы банды, шпионы, в) бандитский комсостав от комполка и выше и г) все бандитские политработники - надлежат немедленному доставлению в распоряжение армособотдела в г.Тамбов со всеми материалами.
2. а) Члены селькомов СТК, б) комсостав ниже комполка, в) бандиты, участвовавшие с оружием в руках не менее месяца и все бандиты полков особом назначения Антонова, г) бандитская милиция и д) главари местных банд - подлежат расстрелу постановлениями вышеуказанных троек.
3. а) Рядовые члены, организаторы СТК, б) рядовые бандиты, бежавшие от банд в распоряжение красных войск, в) бандиты, обслуживающие обоз, г) рядовые из местных банд, д) лица, оказывающие помощь и косвенно содействующие бандам, но не шпионы - подлежат высылке в глубь России для заключения в концентрационные лагеря сроком от года до пяти лет.
4. а) Все заподозренные в бандитизме, б) семьи первой и второй категории настоящего приказа, взятые в качестве заложников… в случае неявки разыскиваемого - подлежат высылке в глубь России на принудительные работы.
5. Добровольно явившихся с оружием в руках не расстреливать, а заключить в местный лагерь до ликвидации банд Антонова.

Из протокола заседания Тамбовской уполиткомиссии о взятии заложников и конфискации имущества у жителей с. Пичеры
21 мая 1921 г.
Ввиду того, что [в] селении Пичеры в ночь 20 и 21 мая, т.е. тотчас после операции вновь вырезали четыре человека, сочувствующих Советской власти, что, несомненно, подтверждает сильную закоренелость пичерцев в бандитизме, - арестовать всех мужчин в селении Пичеры, произвести окончательную конфискацию имущества уже взятых заложников и их крупный скот, дополнительно - произвести арест и конфискацию еще у 20 семей по списку особого отдела и конфисковать все стадо овец в селении Пичеры.

Записка В.А.Антонова-Овсеенко начальнику политотдела армии о недопустимом состоянии агитационной работы
28 мая 1921 г.
Агитвагон № 1 был так скверно использован! Тов. Жильцов, ездивший с ним как политрук, рассказывает:
1. Оратор никуда не годен (не осведомлен в местных условиях, не знает приказов командования и Полномочной комиссии).
2. Литературу с собой везли - газеты за 1919 год (!!), не было с ними совершенно приказа № 130, правил Полномочной комиссии и т.д. Так совершенно нельзя. Это форменное позорище! На агитвагоны надо обратить серьезное внимание. Вы несете и понесете за эту работу серьезнейшую ответственность.

Директива командования войск Тамбовской губернии о начале операции по изъятию бандитов в ряде сел
30 мая 1921 г.
С рассветом 1 сего июня приказываю приступить во всех участках к массовому изъятию из сел бандитов, а где таковых не окажется, их семей. Эта операция должна проводиться настойчиво и методически, но вместе с тем быстро и решительно. Изъятие бандитского элемента не должно носить случайного характера, а должно определенно показать крестьянству, что бандитское племя и семья неукоснительно удаляются из губернии и что борьба с Советской властью безнадежна...
Войскам и всем без исключения работникам напрячь все силы и провести операцию с подъемом и воодушевлением.
Поменьше обывательской сентиментальности, побольше твердости и решительности. Надо помнить, что в искоренении бандитских корней кроется автоматическое умирание бандитских шаек. В очищенных местах вместе с ревкомами немедленно насаждать милицию. Не допускать грабежей со стороны воинских частей. Последовательность и железная дисциплина обеспечит успех.

Из информационных сводок особого отдела при РВС Тамбовской группе войск о настроениях среди населения и красноармейцев
На 4 июня 1921 г.
1-й боеучасток
Волнений, выступлений и забастовок не было.
Настроение рабочих и крестьян без изменения. Отношение крестьян к бандитизму отрицательное.
3-й боеучасток
Настроение и взаимоотношение войсковых частей без существенных изменений, но в тыловых частях на почве всеобостряющегося положения с продовольствием и обмундированием настроение красноармейцев все падает.
Настроение рабочих на почве неполучения продовольствия (не получали хлеба уж несколько дней, что же касается приварочного, то не получали несколько месяцев), неудовлетворительное. Спекуляция развивается с ужасающей быстротой. В настоящий момент в спекуляции принимают участие все, не исключая и политработников (ответственных). Политбюро с этим злом борьбы совершенно никакой не ведет.
Токаревская лево-эсеровская организация имеет связь с органами чека...
4-й боеучасток
Обмундирования недостаточно. Ощущается резкий недостаток снаряжения, в особенности не хватает поясных и ружейных ремней, недостаток - 80%. Санитарное состояние, за отсутствием питания для больных, неудовлетворительное. Вооружение удовлетворительное...
5-й боеучасток
Настроение полевых частей хорошее, гарнизона, за сокращением пайка и невыдачи обмундирования, неважное. Взаимоотношения красноармейцев и комсостава товарищеские, за исключением командира и его помощника 58-го полка, кои обращаются довольно грубо.
Предположение плохое, паек сокращен, обмундирование выдается частично.
4-5 рот 575-го полка совершенно не получают обмундирования и ходят оборванные. Вооружение ниже среднего. Санитарное состояние, за недостатком медикаментов, плохое.
Зажжен бандитами Отъясский лес в районе Гагарино, меры к ликвидации пожара приняты, но бандиты разгоняют производящих тушение пожара.
Гор. Тамбов
Забастовали товарный, механический, деревообделочный, пассажирский, малярный и кузнечный цеха вагонных мастерских станции Тамбов.
На станции Кандауровка рабочие службы пути 3-го участка 12-й дистанции, из-за невыдачи хлебного пайка, бастуют с 2 июня, работа на пути остановилась.
На 9-м пути станции Тамбов от лопнувшего рельса сошло 9 вагонов, пути повреждены незначительно.
На перегоне Обловка - Ржакса бандитами разобран путь на 1120 сажень, на исправление выехала летучка желдива.

Из информационных сводок особого отдела при РВС Тамбовской группе войск о настроениях среди населения и красноармейцев
На 6 июня 1921 г.
1-й боеучасток
Продположение без изменений, критическое. Волнений, выступлений и забастовок не было. Настроение крестьян и рабочих не изменилось. Но крестьяне заметно в значительной степени склоняются в отрицательную сторону от бандитизма вследствие террора последних...
3-й боеучасток
Настроение военчастей 10-й дивизии удовлетворительное, красноармейцы горят желанием в кратчайший срок покончить с бандитизмом. Настроение рабочих и их положение не улучшается, рабочие совершенно изнурены, просят паек хотя бы в той мере, от которого силы чуть-чуть поддерживались. Дальнейшее пребывание рабочих в таком положении грозит развитием эпидемических болезней и массовой смертностью. Производить вербовку осведомителей при таких обстоятельствах среди рабочих слишком трудно, так как рабочие указывают: "Мы помираем с голоду, а на базаре для кулаков и спекулянтов по повышенным ценам что угодно есть, враги Совреспублики купаются в продовольствии, а у нас и 1/4 фунта нет".
5-й боеучасток
Настроение красноармейцев, в связи с уменьшением продпайка, среднее, к тому же заметно падает и боеспособность их...
Продположение частей неудовлетворительное, действующим частям выдается фунт, а тыловым 1/2 фунта хлеба, приварочное довольствие очень плохое. Обмундирование, снаряжение, вооружение и санитарное состояние среднее.
Пожары не прекращаются, меры к ликвидации их принимаются, но результаты остаются все те же, как указывалось в предыдущих сводках.
Настроение рабочих, в связи с невыдачей продовольствия, скверное.
Рабочие жалуются на плохую материальную поддержку со стороны Соввласти.
Настроение крестьян меняется за Соввласть. В селах: Сосновка организовалась боевая дружина по борьбе с бандитизмом из 59 человек, в Перкино - из 21 человека, в Пичаево - из 32-х человек, в Питиме - из 51 человека, все дружины составляются из лиц вполне заслуживающих доверие, по данным оперштаба.

Из протокола заседания губкома РКП(б) о продовольственном положении в губернии
8 июня 1921 г.
Продовольственное положение в губернии небывало тяжелое. Рассчитывать на получение из внутренних ресурсов нельзя. Не только население снабжать нечем, нечем даже кормить детей. Без помощи Центра перебиться до нового урожая нельзя...
Постановили: 1. Зафиксировать небывало тяжелое продовольственное положение губернии. Что вследствие полного отсутствия продовольствия предприятия фактически перестают работать и развивается стихийно забастовочное настроение среди рабочих. В частности, совершенно нечем кормить детей даже в детских домах.
2. …добиваться всеми средствами продовольственной помощи Центра для минимального снабжения до реализации нового урожая наиболее ударных групп рабочих и особенно детей.

Протокол заседания Полномочной комиссии ВЦИК о результатах проведения на местах приказа № 130 и катастрофическом продовольственном положении в губернии
9 июня 1921 г.
Слушали: Доклад т. Тухачевского.
Бандитизм не удалось ликвидировать, согласно заданию ЦК, в месячный срок, так как сосредоточение сил закончилось только в двадцатых числах мая. Кроме того, до самого последнего времени операции не были достаточно согласованы. Согласовать действия всех сил, борющихся против бандитизма, удалось только в июне месяце...
От 1-го участка т. Шеколдин. Приказ № 130 стал проводиться только 6/VI. Проводить начали с северных волостей, где взято 18 заложников. В Рамзинской - с 8/VI, Паревском, Иноковском - с 9/VI, есть основания предполагать - в этих районах кампания сорвалась в связи с активными операциями по преследованию главных сил Антонова. Изъято из 180 дворов 109 семей, явилось добровольно 1716 под видом дезертиров, членов СТК задержано 15 человек, явилось бандитов с оружием 36. В большей части уезда никаких операций не произведено и там даже не подготовлены операции по приказу № 130, вследствие малочисленности гарнизона. В районе Трескино рассчитывали на лагерный сбор, но курсанты никакого участия в операциях против бандитизма не принимают. Восстановление Советской власти идет слабо. Ревкомы - в 17 волостях. Причина - слабость ревкомщиков, хотя их инструктировали целую неделю. Отделение о[собого] о[тдела] также слабо силами. Для операции в районах работников не хватает, почему в некоторых местах операции по изъятию бандитских семей приходилось производить без представителей особого отдела. Ревкомы как вспомогательные органы по ликвидации бандитизма слабы. Приказ уполкома об освобождении бандитов, явившихся с оружием, в жизнь не проводился. Милиционеров явилось 290 (вместо тысячи с лишним, назначенных на участок), явившиеся милиционеры были инструктированы, но слабо... С лагерным сбором никакой связи нет. У курсантов нет никаких распоряжений об участии в борьбе с бандитизмом. Своих занятий вести не могут, вследствие военной обстановки. Довольствуются курсанты за счет местных средств, и так как район истощен, питаются скверно...
Тов. Щеколдин: …Настроение крестьян на севере, несомненно, в пользу Советской власти. Крестьяне принимают активное участие в поимке бандитов.
От 2-го участка тов. Смоленский: приказ № 130 начали проводить с 2/VI.
Сил мало на весь район... Работа по проведению приказа очень трудна. На местах отказываются сообщать фамилию, распыляют имущество, и сами члены бандитских семей заблаговременно разбегаются. В районе Верхоценье взято 35 бандитов, семей - 51. В районе Пахотного Угла - до 300 бандитов и до 56 семей. Всего арестованных на участке до 800 человек. Все время наблюдается большая активность банд. Настроение крестьян внешнее в пользу Соввласти, внутреннее враждебно. В Пановых Кустах, Каменке и, наверное, многих других местах, наряду с Советами, работают комитеты СТК. Больших группировок бандитов на участке не имеется, группы в 500 - 600 человек прячутся по лесам... Работа, несомненно, будет очень длительной и напряженной. Добровольно явились 77 человек (неполные сведения), сдано добровольно 14 винтовок. При обысках оружие обнаружить не удалось. Оружие, несомненно, есть: при пожарах идут взрывы.
От 4-го участка т. Шнеерсон: в Липецком уезде бандитизма почти нет...
В районе Дубровки был публично расстрелян захваченный бандит, после чего было выдано еще 5 бандитов. Гражданские коммунисты первое время уклонялись от проведения мер суровых репрессий. Всего арестовано до 1700 человек, из них заложников 540 человек. С оружием сдаются мало. Точных сведений нет. Крупных банд нет, по-видимому, крестьяне все против бандитов. В некоторых местах даже сочувствуют Советской власти. Советская власть существует сейчас во всем уезде. Блестяще выполнены все задания командования. Красноармейцы с большим сочувствием относятся к изъятию семей бандитов. В ряде случаев проведена запашка полей силами красноармейцев.
Доклад т. Уборевича о разгроме Антонова: Антонову в течение 9 дней дано 6 боев на 7 машинах, 47 солдатами автобронеотряда под командой т. Уборевича. Убито до 800 бандитов. Банда потеряла все пулеметы, много винтовок, рассеяна совершенно. Сам Антонов ранен в голову и с маленькой кучкой свиты покинул жалкие остатки своей "армии" в 100 человек. Автомобили - лучшее оружие борьбы с бандитизмом. Конница не может ускользнуть от машин и, кроме того, автомобили производят деморализующее впечатление на противника. Указанный отряд в 47 человек обращал в паническое бегство 2000 отборнейших бандитов.
Постановили:
…4. Для выкуривания бандитов из лесов прибегнуть к газам, в каждом случае оповещая об этом мирное население.
5. В случаях, если население будет отказываться называть себя (как во 2-м участке), расстреливать на месте отказывающихся отвечать.
6. Расстреливать кулаков в тех селениях, где население будет уклоняться от выдачи имеющихся в деревне орудий и бандитов.
7. Разбирать или сжигать дома бандитов, оставленных семействами.
8. Расстреливать старшего в семье, хранящей оружие.
9. Укрывающих семьи бандитов рассматривать как семьи бандитов и брать вместе с этими семьями в качестве заложников, старшего расстреливать.
10. Дезертиров из деревень, считающихся бандитскими, считать бандитами со всеми последствиями, отсюда вытекающими.

Предписание председателя Тамбовской уездной политкомиссии 2-го боеучастка всем ревкомам об уборке полей участников крестьянского восстания и распределении урожая
9 июня 1921 г.
Ввиду наступления времени уборки хлебов предписываю организовать коллективную уборку полей, лугов и огородов изъятых и скрывшихся бандитских семей - с точной описью всего собранного и с зачислением всего в государственный фонд. Подготовить для хранения всего соответственное хранилище. Произвести учет пашни, лугов и огородов бандитских семей для дальнейшего их распределения согласно указаний Центра.
1. При организации коллективной уборки обязательно разъяснять населению причины, вызвавшие принудительную коллективную уборку, при уборке работающих премировать: при урожае менее 10 пудов - 2-мя пудами с десятины за все операции на уборке, включая подвоз на указанный пункт. При урожае свыше 35 пудов премировать 4-мя пудами. Так как премирование находится в непосредственной зависимости от урожайности, то необходимо отметить по пятибальной системе урожайность бандитских полей. 2. Остальное конфискованное имущество бандитских семей должно распределяться волревкомами по утверждению их проекта распределения райревкомом.

Приказ Полномочной комиссии ВЦИК о начале проведения репрессивных мер против отдельных бандитов и укрывающих их семей
11 июня 1921 г.
Начиная с 1 июня решительная борьба с бандитизмом дает быстрое успокоение края. Советская власть последовательно восстанавливается, и трудовое крестьянство переходит к мирному и спокойному труду.
Банда Антонова решительными действиями наших войск разбита, рассеяна и вылавливается поодиночке.
Дабы окончательно искоренить эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:
1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда.
2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполиткомиссии или райполиткомиссии объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.
3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.
4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается без суда.
5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.
6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.
7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Приказ командования войсками Тамбовской губернии о применении удушливых газов против повстанцев
12 июня 1921 г.
Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена Советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей.
Для немедленной очистки лесов приказываю:
Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.


Воспоминания и рассказы о борьбе партизан и зверствах белобандитов

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».  

Бакчет не отмечен в истории партизанского движения ни одним сражением. Но зато белые здесь оставили такую память своим террором, что годы и годы не изгладят ее.
Здесь мне рассказывают подробности казни Ивана Машукова. Здесь вдова бывшего ссыльного, позже подпольного работника по подготовке восстания, Астахова, рассказывает мне, как мучали ее допросами о муже, уже убитым белыми. Здесь...
Много жутких былей рассказали мне бакчетцы, много имен назвали. Имен убитых, замученных, расстрелянных и повещенных белыми.
[Читать далее]Останавливаюсь я на квартире у Дмитрия Васильевича Машукова, председатель сельсовета, и он помогает мне достать и вызвать кой-кого из партизан. Вчера утречком, до выезда в поле организуем съемку, а вечером надо побывать на общем собрании колхоза. До начала собрания еще есть время побеседовать с теми, кто на полях сегодня.
Первым приходит старик Борисов, хозяин рекомендует мне его, как боевого партизана и старик рассказывает охотно и весело даже свою длинную пеструю жизнь.
Рассказывает и сам хозяин. Он не был в отрядах, у него партизанили два брата. Зато оставаясь здесь, он видел разгул белого террора, видел избитых, изрубленных, повешенных. Он сам снимал с петли своего брата Ивана.
Напротив дома Машуковых стоял дом, в котором жил Вишкорин, партизанский поп, поп-красногвардеец и член партии большевиков. Разгневанный поведением мятежного попа, архиерей запретил Вишкорину служить, требуя, чтобы тот вышел из Красной гвардии и партии. Вишкорин отказался. Не обратил внимание на запрет, перестал служить, но не перестал вести работу по агитации среди населения. А в попах была нужда, не хватало «кадров» в производстве религиозного тумана. И мудрый расчет заставил епархиальное начальство сделать попытку образумить Вишкорина. Рассчитывая, что попав в обычную обстановку религиозного культа откажется Вишкорин от своих взглядов, перевили его служить в Бакчет.
Служил мятежный поп, повторяя веками выработанный ритуал. А после службы повторял новые, неслыханные ранее слова. И чутко прислушивались крестьяне к таким понятным для них, но таким неожиданным в устах священника, речам.
Много хлопот доставил бакчетцам Вишкорин. Уже давно и след простыл в Бакчете, а белые все допытывались, где Вишкорин, не видел ли его кто-нибудь, не слышал ли о нем чего. Поперек горла стал «красный поп» всем белогвардейцам. Особенно после того, как не удалось его, захваченного в плен, казнить. Легко было осуществить это, стоило только пленного отправить в Рождественское, но хотелось капитану Мартыну обязательно повесить Вишкорина на площади в Тасеевой, против той самой церкви, где первую «возмутительную» проповедь сказал Вишкорин.
А партизаны отбили Вашкорина. Испортили музыку Мартыну.
С капиталистической каторги в партизанский отряд
(рассказ Анисима Маркеловича Борисова)
Родился я в Саратовской губернии, Сердобском уезде, в деревне Зеленовке, Камзольской волости, в 1870 году...
Пришлось мне с 13 лет пойти скот пасти, а с 18 пошел на отхожие заработки, чернорабочим. Ходил в Астрахань, в Царицын, во многих местах побывал. Дома-то нечего сидеть. Отец умер, когда мне два года было. Растил меня дед. Он же и женил меня. А тут как раз призыв, я - лобовой. Но жребий попал дальний, 586. Таких нас, с дальними жеребьями, набралось человек 5. Ну, поехали мы гулять. Только гулянка в самом разгаре, за нами в трактир городовой - пожалуйте. Браковки, вишь много, наша очередь подошла. А мы только в самый разгар вошли, идти не было охота. Мы заломили им...
С городовым был полицейский, он меня и ударил. Силенка-то у меня была, смял я офицера, погоны с него сорвал, ну и закатали молодца в ссылку с лишением прав, сюда, в Бакчет. Только я здесь не жил - встретил в Тасеевой сидельца в винной лавке, из наших мест, верст 20 от нашей деревни он жил... Стал он мне говорить, что у крестьян работать с непривычки тяжело будет, а лучше идти на прииска... Поехали мы на Боголюбские прииска к Шарыпову. Стал я работать, привыкать к новому делу.
Застал я еще розги в ходу. Чуть оскорбил казака или служащего - разложат и всыплют. Это в 1891 году было. Исправником Мухин был, к нему и водили. За пьянку приведут, говорит:
- За все прощаю, за это нет.
За карты - опять то же:
- За все прощаю, за это нет.
Женился я здесь. Родился у меня сын. Прошу разрешения домой уйти, крестить младенца надо.
С вечернего чаю окрестил, с утра на работу.
Просрочил, не вышел на работу вовремя. Приводят к Мухину:
- За все прощаю, за это нет. 40.
Здорово больно было. А доходил и до 70, если не кричит. Один у нас выдержал ударов 15, не кричал. Так ему до 80 догнали.
Иной казак сам подучивал:
- Кричи с самого начала, с первого удара. Мухин махнет рукой и уйдет. А тогда хоть и будут бить, да легче, не так [как] при самом.
Шесть лет я на приисках выжил, не выходя. Да шесть лет ходил с весны до осени. А потом по работникам жил, прорубщиком, за всякое дело брался, лишь бы хлеб заработать. Ни одного дома в деревне нет, где бы я не работал. Семья - восемь человек, три девочки больные, лежат. Одной 37, другой 25, третьей 18. Недвижимы с самого рождения. Один сын убит на Врангелевском фронте.
В 1909 году пошел я на Олекму, а вышел только в 1911...
Еще до того ходил я на Круго-Байкальскую дорогу, в туннелях работал, девять месяцев там провел.
Партизанщина нас врасплох застала. Приезжают в декабре топольцы, зовут:
- Едем воевать.
Собрали сход, стали звать солдат с Германского фронта, не идут.
- В окопах гнили, надоело.
Пошло нас добровольцами из Бакчета на первый раз только двое, я и Павел Степанович Астахов. Его потом белые замучили на Ангаре…
Шли мы по следам белых, пока не пришли к нам трое из них. Говорят, что они свое начальство обезоружили и сдаются... Пошли мы цепью, с нами уже пехота соединилась, смотрим, верно, ружья в козлах, сами в стороне стоят, начальство под караулом. Семь человек офицеров с капитаном Сошиным, капитан порол жителей за просеки вокруг сел, чтобы красным труднее подходить было. В Троицком заводе он же одну женщину, жену партизана, повесил.
За революционную работу мужа
(рассказ Евдокии Алексеевны Астаховой)
Сама я бакчетская, из крестьянской семьи маломочной. Родилась в 1893 году, а 17 лет уже замуж вышла за Павла Степановича Астахова. Был он родом из Екатеринодара, пришёл в ссылку в 1910 году, как раз в Крещение.
Перед этим, как рассказывал, два года в одиночке сидел. Был он лишенец, пришел в Канск в кандалах. Точно дела моего мужа я не знаю, не знаю и то, чего он ждал за них, расстрела или виселицы. Знаю только, что перед тюрьмой он скрывался 10 месяцев.
Прожила я с мужем 8 лет и 3 месяца, до того как его убили. До революции наблюдали за ним стражники, утром и вечером справлялись, дома ли? Часто наезжали жандармы, делали обыски. До революции муж столярничал, после революции работал секретарем в сельсовете. Перед этим ходил добровольцем на Германский фронт. А когда вернулся с фронта, засел дома. После чешского переворота начал подготовлять крестьян к выступлению. В школе собирал собрание, держал речь, чтобы не выдавать никого, если случится, что кого-нибудь арестуют. Все повторял:
- Все за одного, один за всех.
Часто крестьяне вспоминали об этих его словах, держались стойко.
После выступления и организации отрядов поехал он на Ангару с агитацией. В Кондаках стал на квартиру у старосты, туда к нему и явились обыскивать. Во время обыска он потихоньку спустил за ящик партизанские документы. Староста заметил это и выдал.
Арестовали мужа. Но удалось ему как-то выбраться и бежать в лес. Пошли по следу. Перебили ему правую руку, штыками кололи, грудь прострелили. И мертвого бросили. Лежал в песке зарытый. Партизаны выручили его тело и похоронили в Тасеевой.
Убит он был 6 января ст. ст. а 8-го приехали в Бакчет белые. Перед этим было у нас собрание, предупреждали, что лучше уйти из дома. Я пошла к матери, хотела там побыть, сказаться женой своего брата. Но брат отказался:
- Не годится это дело. Зайдет кто из соседей, невзначай выдаст, тогда и тебе и нам будет худо. Взяла троих ребят, одного оставила, пошла домой. Пришли двое белых, новобранцы. Потом сторож земской управы привел еще троих. Эти «разговаривать» пришли.
Зашли, поздоровались, спрашивают:
- Как фамилия?
Сказала.
- Где муж?
- Куда-то ушел. Как приехали верховые - оделся и ушел.
- Врешь!
- Что знаю, то и говорю.
Спрашивали и ребят. Сын сказал, что отец прошел за училище. Прошли в школу, спросили учительницу, назад вернулись. Опять за допрос.
- Сколько раз у вас были собрания?
- Не знаю.
- Что ты врешь, гадина!
Явился какой-то толстый с плетью:
- Всыпать ей 55, так скажет.
Спрашивали 7-го сынишку, Бориса, сколько раз «дяди» бывали. Но ничего не добились. Тогда стали с шашками наскакивать. Один даже голову мне наклонил, словно отрубить ладил.
- Говори, сколько было собраний? Получал ли муж письма, записки?
Отказывалась я отвечать, говорила, что ничего не знаю. Обозлились и стали хозяйство рушить. Забрали скот - две коровы, две нетели по второму году, трех подсвинков, мясо взяли, пуда два было, забрали крупу, ягоды. Инструмент столярный рублей на 60 взяли. Увели тес доски. Забрали 8 кур и петуха. Даже трех собак во дворе зарубили, двух овец зарезали. Нашим же алмазом в теплых рамах все стекла изрезали. Забрали кожу, чирки скроенные. Ограбили окончательно, но бить не били.
Послали меня лошадь искать, привезти к ним. А где ее найдешь, если на ней муж уехал? Пошла все же в лес. Прошла версты полторы - выходит муж навстречу. Рассказала ему все. Не отпускал меня домой, звал уехать с ним. Но дома - дети, не могла я их бросить. Выпряг он лошадь, отдал мне. Веди! Сам пешком ушел. Последний раз я его видела. Пригнала я лошадь домой, отдала. Новобранцы мне говорят:
- Ну, тетка, коли будут тебя еще допрашивать, не мешайся. Говори так, как первый раз говорила. А то всыпают - тяжело тебе будет переносить. Перешла я к соседу Трунину, боялась дома остаться - шли слухи, что издевались над женщинами белые. А у Трунина солдат не стояло.
Легла я на ночь в горнице, а тут и явились белые. Один все просил мягкой постели, да теплого одеяла. Пошел сам искать, залез в спальню, шарит, поймал меня за волосы. Спрашивает у старухи:
- Кто тут у тебя спит?
- Парень один.
- А что волосы у него длинные?
- Из России недавно, еще косы носит.
Что старухе говорить. Отошла шуточкой. Ушел солдат, взял лучину и идет смотреть. Я под кровать забилась, пролежала ночь на мерзлых картошках.
Утром сняли белые часовых, ушла я в поле сама не знаю куда. Легла под сломанной березкой, до обеда пролежала. Колени себе обморозила.
Слышала, как уезжали белые, как начали мужики на гумна выходить, как проехал кто-то из крестьян из деревни. А встать - силы не было.
Вернулась домой кое-как. Пожила немного, уехала в Тасеево. За неделю до отступления партизан из Тасеево вернулась к себе домой. Белые наезжали, допрашивали. Только я научилась от допроса отделываться. Спросят меня:
- Где муж?
- Убит.
- Кто убил? Красные?
- Нет, ваши. Да так ему и надо!
Как скажешь так, видят, что мужа не жалею - отвяжутся. Только этим и спасалась.
Штыком и плетью
(рассказ Дмитрия Васильевича Машукова)
Сам я не партизанил, партизанили два брата - Ефим и Иван. Младшему Василию было всего 14 лет, а меня отец никак не отпускал:
- Уйдешь и ты, я залезу в болото по бороду и буду сидеть, пока не умру.
Хозяйство у нас было середняцкое - работники свои, земли хватает. Ничего жили. Но пришлось бросить все, когда партизаны от Тасеевой отступили. Увел я тогда семей пять в тайгу, за Тришкину гору, пока белые тут особенно лютовали. Стало немного посвободнее, вывел я их поближе. Сам пошел, сделал разведку, узнал, что стоит в Бакчете «летучая почта» - колчаковская милиция. Надо в деревню перебираться, а как? Бабы пошли под вечерок с коровами, будто коров с поля гонят, а я иду, будто коням месить корм ходил. Женщины-то свободно в деревне стали жить, а мне пришлось прятаться. Собирал продукты для партизан, передавал вести. Имущество у нас оказалось разграбленным, ждали, что и избу могут сжечь, а поэтому разобрали избу и перевезли в лес.
Наседали на нас особенно из-за попа Вашкорина, как раз напротив нас жил, так про него все и допытывались.
Брат Иван был в отряде Благирева. До восстания мобилизовали его белые, но он из Канска бежал...
Отряда у нас в Бакчете тогда не было. Уехали куда-то белые. Партизанский отряд неподалёку бродил. Брат и говорит в отряде:
- Пойду Васютку попроведую.
Шутя он отца Васюткой звал. Нашлись и еще из отряда охотники дома побывать. Шесть человек их пришло. Поставили пост за деревней, да пост прозевал, вошли белые незамеченные в деревню. Четверо вброд через речку спаслись, а двое остались - брат и Тарас Севрунов. Ивану соседи говорили:
- Забегай в ограду, спрячешься.
- Нет, надо Тараса захватить.
Подбегает к Тарасу, а тот уже в ельник ударился и по нему белые стреляют. Тарас ушел, а Ивана белые захватили. Но никто из белых Ивана не знал, свои бы не выдали, можно было еще выкрутиться. Загубила Ивана Варвара из Хандалов, бывшая Баланина. Вся Хандала была белогвардейская, а Варвара так с белым отрядом и ездила, с офицерами водилась. Узнала она его.
- Ага, попался, сукин сын!
Повели брата в штаб. Видел я все это, дома был как раз. Взял я узды и пошел, будто за конями. Был у нас один российский, как раз его дома не было, я к его жене пошел.
- Давай я за твоего мужа буду.
- Ладно.
Только сообразил я, что начнут спрашивать - запутаюсь. Документов-то я ихних, российских, не знаю, попадусь. Пошел к другой соседке, вдове. Та говорит:
- Были уже у меня и знают, что я вдова. Лезь в другую половину в подполье, туда я грязь сметаю, там пролезешь.
Залез я, а ее прошу:
- Посмотри, куда брата поведут, после хоть труп убрать. Живым видеть не чаял, белые жестоко расправлялись.
Соседка сначала сказала, что повели в ельник. Потом сбегала, посмотрела и говорит.
- Ошиблась я. В штабе бьют.
Пытали, били, потом привели и на веревке повесили. Вытащили ложку из-за голенища, в зубы воткнули, а в руки дали нож. Командир, капитан Юдин, когда собрался уходить, скомандовал:
- На чучело. Ура!
Бросились, штыками распороли. Говорят:
- Пускай хоронят своего героя, а мы посмотрим, кто будет хоронить, вероятно, тут же висеть будет.
Дали знать отряду, приехал отряд, взял труп и похоронили его на участке Подсопки, верстах в 6.
Я сам снимал брата с петли, как только выехали белые. Только снял я петлю, упал он, кровь забулькала, захрипел. Бабы сбежались, ахают, говорят:
- Живой еще.
- Бросьте вы. Штыками весь вспорот, кровь уже не идет, где тут живому быть.
18 августа ст. ст. повесили брата Ивана.
А раньше того, еще в январе, замучили на участке Ново-Бородинка Николая Абаева. Он у нас здесь жил, отец у него был политический ссыльный. Ни за что, за насмешку убили белые Николая Абаева. Приехала белая разведка и сразу в ограду - крайняя изба у Абаева. Ребятишки на катушке катаются. Абаев вышел на улицу.
- Что это у тебя?
- А разве не видишь, что окоп?
Увезли Абаева, стегали, избили, разрубили голову. Привезли потом жене истерзанное тело хоронить.
Машукова Егора Демидовича жена сгубила. Домик у него был по-деревенски приличный, белые командиры все больше у них и останавливались вместе со своими денщиками. Семья Машукова была большая, самому идти партизанить, - не на кого семью бросить. Сидел дома, да не особенно приятно ему это было. А жена у него с умом слабеньким и не прочь с чужими пошалить.
Вот видят белые, что хозяин ходит пасмурный и взялись за жену:
- Что это у тебя такой хозяин невеселый, аль связь с кем имеет?
Сперва она отказалась, что ни с кем муж связи не держит, а потом к ней один солдат и подговорился.
- Я думаю уйти от белых, нас человек пять собралось. Да вот беда - дороги не знаем, а то бы пулемет унесли к партизанам, кабы кто дорогу указал. Вот приедем в следующий раз и пойдем.
Растаяла баба, поверила.
- Скажу мужу, он в отряд передаст, а отряд вас уж встретит.
Договорились с ним, в каком месте будут переходить, мужа втравила. Уехали белые, как и быть должно. Проверяли или нет, а только в следующий раз забрали Егора с собой. Взял его же товарищ по Германскому фронту, уверял, что ничего не будет. А мог бы еще сбежать Егор, когда везли его по чаще, сначала до Хандалы, а потом в Борки. Поверил товарищу, не сбежал, а в Борках его расстреляли вместе с одним борковским крестьянином Ефимом Иннокентьевичем.
Агафью Филипповну Никифорову, мать партизана Ефима Александровича, убитого при Чучанке, забили белые плетьми, допытываясь, где сын. Ей было лет 60.


И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть VI

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Трудно ответить на вопрос, какой из двух главных составных элементов всякого погрома: грабежа и убийства, характеризует по преимуществу добровольческие погромы. Убийства были многочисленны и жестоки. Но таким же центральным моментом в добровольческих погромах был грабеж, нажива, обогащение. В подавляющем большинстве случаев убийства и пытки имели место лишь как орудие грабежа. Убивали либо уклонявшихся выдать деньги и драгоценности, либо не имевших достаточно средств для выкупа своей жизни; убивали и для устрашения прочих. Нередко, правда, убийства носили самодовлеющий, самостоятельный характер. В этих случаях убивали бескорыстно, из чистой вражды и ненависти. Но основной целью погрома был все же грабеж. И он принял при добровольцах совершенно не имеющий себе аналогии объем и характер.
[Читать далее]Во все предшествовавшие погромы грабеж неизбежно носил несколько поверхностный характер. Громилы всегда торопились. Будь то местные охотники до чужой собственности, налетевшая банда повстанцев Зеленого, Соколовского, Заболотного, или регулярные петлюровские войска, — все они по необходимости спешили со своим делом. Местные громилы каждую минуту могли ожидать вмешательства властей. Банды обычно налетали на день-другой, часто на несколько часов, брали контрибуцию, грабили несколько заметных богачей и исчезали. Погромы петлюровских частей все же встречали иногда противодействие со стороны командного состава. В не-добровольческих погромах грабеж был, поэтому, сравнительно ограничен в своем захвате и интенсивности и носил скоропреходящий характер.
/От себя: заметьте – перечисляя погромщиков, не испытывающий симпатии к большевикам автор называет кого угодно, только не красных./
Погромы добровольческие были совершенно иного типа. Элемент торопливости в них совершенно отсутствовал. Никакого противодействия или наказания со стороны командного состава громилам опасаться не приходилось. Напротив, грабежи совершались с полного одобрения, а в большинстве случаев и при участии самих офицеров. Бояться сопротивления со стороны евреев тоже не приходилось: еврейская самооборона была всюду предусмотрительно разоружена заранее. И погром шел не спеша, методично, основательно. «Странный был это погром, — пишет в своих «Киевских воспоминаниях» прис. пов. Гольденвейзер, — спокойный, деловитый, по-моему даже как бы компрометирующий идею еврейского погрома. При всем желании в том, что делалось в эти дни в Киеве, нельзя было видеть и тени стихийного проявления народного гнева... В прежние времена расхищение еврейского имущества происходило хоть в облаках пуха из распоротых перин и под звон разбитых стекол. Теперешние погромщики стали несравненно деловитее и практичнее». Грабежу подвергались уже не только наиболее видные и богатые еврейские семьи. Громилы шли буквально из дома в дом, систематически и неторопливо очищая все еврейские дома. «Из 450 семейств нельзя насчитать несколько десятков не ограбленных», — сообщает из Каменского (Екатер. губ.) сотрудник ЕКОПО. В Черкассах (Киев. губ.) подверглось разгрому 2 178 семейств, — 9 862 душ. В Яблонове (Полт. губ.) из 60 семейств «не осталось ни одной семьи, не обобранной до нитки». В Томашполе (Под. губ.), где имеется около 1000 еврейских домов и свыше 5 000 еврейского населения, «остались нетронутыми 10—15 дворов и неразгромленными до 50 евреев». В Ельце (Орлов. губ.) из 400 еврейских домов уцелело всего 5. В Козлове (Тамбов. губ.) «из 180 еврейских квартир уцелело четыре». В Хороле (Полт. губ.) «из свыше 550 еврейских домов уцелела едва одна десятая». В Кременчуге разграблено до 4000 квартир и т. д.
«Особого партийного и политического характера погром не носил, — пишет в своем показании бывший Кременчугский городской голова А. Санин; — хотя грабежи производились часто под предлогом отыскания коммунистов и оружия, но главная цель заключалась в наживе; поэтому больше всего внимание громил было обращено на магазины, которые в центре города разграблены почти все, и на частные квартиры. Учреждения же различного характера, вообще говоря, особым вниманием не пользовались». Грабили не евреев-коммунистов и не евреев-буржуев, а всех вообще евреев. При этом, так как более состоятельные элементы еврейского населения местечек в значительном большинстве своем были частью уже дочиста ограблены предыдущими погромами петлюровских, григорьевских и повстанческих частей, «снявших сливки» с еврейского местечка, а частью выбрались в более безопасные крупные центры, то добровольцам поневоле приходилось спускаться в «низы», не брезгать домом самого бедного лавочника, ремесленника. Вся тяжесть погрома обрушилась на еврейскую бедноту. «Пострадали малоимущие классы населения», — докладывает посланная Одесским Губсобезом в м. Кривое Озеро комиссия. «У мелких торговцев разгромлены все лавочки. Пострадал также сильно класс ремесленников. У большинства из них, помимо того, что был ограблен весь домашний скарб, были отобраны также и инструменты, что лишает их возможности заработка, а отсутствие средств лишает их возможности приобрести новые». Из 350 ремесленников и рабочих пострадали инструментами 75%. В Смеле (Киев. губ.) добровольцы тоже «свирепствовали, главным образом, в беднейших кварталах местечка, например, на «Ковалевке» и т. п. улицах». В Полтаве обследованные, по занятию главы семьи, 240 семей делились следующим образом: ремесленников — 78, торговцев, — 63, служащих и приказчиков — 32, лиц свободных профессий (учителя, раввины, фармацевты, музыканты и т. д.) — 25, более состоятельные элементы (фабриканты, землевладельцы, ювелиры, скотопромышленники — 12 В Ольвиополе (Херсонск. губ.) «особенно пострадала беднейшая часть населения, возле вокзала и у Синюхи». В Паволочи (Киев. губ.) «забраны были швейные машины у портных, все инструменты у столяров, шорников и кузнецов».
Размах добровольческого грабежа захватил все слои еврейского населения. При этом не только вширь, но и вглубь. В каждый дом приходили по несколько раз. Чего не успевала ограбить первая группа, заканчивали последующие. Эти многократные повторные посещения в высшей степени характерны для добровольческих погромов. В своей корреспонденции из Полтавы в газету «Утро Юга», выходившую в Екатеринодаре под редакцией В. Мякотина, В. Г. Короленко так передавал погромные будни Добрармии в Полтаве: «Врывались в квартиры, населенные евреями, обирали даже семьи последних бедняков, уходили одни, приходили другие, забирали, что оставалось от прежних посетителей, и уходили... А на смену опять шли новые. В совещании, которое происходило в Думе на второй день, было заявлено, что в некоторых семьях грабеж повторялся по семи и более раз». Это не было преувеличением, — скорее даже наоборот. В материалах ЕКОПО имеется статистика по Полтаве, дающая по 277 семьям такие данные:
В 80 семьях громили 1 раз; в 37 семьях громили 2 раза; в 32 семьях громили 3 раза: в 11 семьях громили 4 раза; в 10 семьях громили 5 раз; в 3 семьях громили 6 раз; в 2 семьях громили 7 раз; в 7 семьях громили 3 раз; в 3 семьях громили 10 раз; в 92 семьях громили больше 10 раз.
В Черкассах в 2 178 пострадавших домах грабители были 14 133 раза, — почти 7 раз в каждом доме. В Томашполе (Под. губ.) «один и тот же дом подвергался разгрому по 3—4 раза в одну ночь». «Каждый дом они (добровольцы) посетили десятки раз, — пишут из Хорола (Полт. губ.); одна группа грабителей сменялась другой. Каждая квартира подвергалась многократному грабежу, — сообщают из м. Оратово (Таврич. губ.). Типичную картину такого рода рисует лично испытавший такой повторный грабеж III. Я. Лившиц из Борисполя (Полт. губ.): «Около 8 ч. к моему дому направилась группа солдат около 10 человек и, ворвавшись, начала ломать мебель, а платье, обувь, все ценное из домашней обстановки забирали и увозили на подводах. Вслед за этой группой солдат, спустя 3 часа после ухода их, явилась другая группа и продолжала уничтожать и увозить то, что осталось после бесчинств первой группы. К утру явилось еще несколько человек и продолжали хищения».
В первую очередь грабители искали денег, золота, драгоценностей — самого ценного и портативного. С этого они начинали. «Грабители входили в дом уверенно и спокойно», рассказывает бывший Городской голова г. Кременчуга А. Санин; «если двери квартиры, были заперты, они ломали их или сбивали замок винтовочными выстрелами. Затем требовали от хозяев денег, ценностей, вещей». Почти стереотипно звучат показания из других городов. «Входя в квартиру, казаки-громилы требовали прежде всего денег и притом «романовских» предпочтительно, — рассказывает о Фастове Ив. Деревенский. Если им давали денег, то иногда они уходили, но вскоре приходила новая ватага и вновь требовала денег». «Особенно настойчиво они (казаки) требовали драгоценностей и денег» — сообщают из Россавы (Киев. губ.).
Попытка отказать грабителям в выдаче денег и драгоценностей и ссылка на отсутствие таковых влекли за собою жестокие и утонченные мучительства с целью вынудить жертву отдать все. Трудно перечислить все виды пыток, применявшихся добровольцами при выколачивании денег. Самым популярным и употребительным способом, изобретенным добровольцами и до них никем в погромной практике почти не употреблявшимся, было подвешивание. «Когда хозяева квартиры позволяли себе ответить, что денег или других ценностей нет, то немедленно применялись жесточайшие способы вымогательства. На шею хозяина квартиры набрасывали веревку и подвешивали его к крючку, на котором висела лампа; потом жертву снимали, не дав ей задохнуться, и начинали истязать прикладами, шомполами и железными палками, приговаривая при этом: «Иди, покажи, где закопал деньги и золото». О применении подвешивания в Фастове обстоятельно рассказывает Ив. Деревенский в своем докладе:
«Особенно часто практиковалось погромщиками подвешивание жертвы, как форма угрозы. — Укажи деньги, а то сейчас будешь повешен, — говорили обыкновенно погромщики и начинали приготовления к повешению. Отыскивалась веревка, ремень, надевались на шею. Обыкновенно жертва не выносила такой пытки и отдавала деньги. Иногда вешали, но ставили под ноги повешенного стул, угрожая оттолкнуть его, если жертва не укажет, где деньги. Есть и повешенные насмерть, как, напр., Мошко Ременик (в саду, на дереве). Меер и Борис Забарские (отец и сын-гимназист) оба подвешивались, причем мальчика заставили затянуть петлю на шее своего отца (оба все-таки остались живы). В числе сородичей и знакомых семьи Полонских есть двое, жены которых подвешивались, но остались живы (с мужьями я разговаривал лично)»... В Белой Церкви (Киев. губ.) подвешиванью подвергся председатель еврейской общины Меер Зайденберг. Подвешивали и в Россаве, и в Томашполе, и в Тетиеве, и в Попельном и т. д.
Но подвешиванием не ограничивалась инквизиционная изобретательность добровольцев. Способы пытки при их вымогательствах были неистощимы. Об одной Белой Церкви материалы рассказывают о том, как рвали язык клещами (торговцу галантерейными товарами Черняховскому), жгли женщинам волосы на голове, поджаривали на разложенном костре, накидывали веревку на шею, стягивая оба конца, пока жертва не смолкнет навеки. В Кагарлыке (Киев. губ.) ограбленного до рубашки старика-еврея завернули в старый талес, повесили на крюк от потолка, на котором висела лампа, и горящими свечами жгли ему ноги, чтобы он рассказал, где спрятано серебро и золото.
Но и выдача денег и драгоценностей ни от чего не спасала. Грабителям всегда было мало. Они всегда были убеждены что их «обманывают», что им дают только малую часть действительного богатства. Они были незыблемо убеждены, что в каждой еврейской семье должны храниться неисчислимые богатства. Если их не оказывалось в достаточном количестве, добровольческие громилы не сомневались, что их сознательно и злостно припрятали. И опять начинались либо пытки, либо разрушительные поиски «сокровищ».
В Ракитно (Киев. губ.) 78-летнего старика Хаим-Янкеля Бендерского убивают за то, что он отдал казакам «всего» 100 000 рублей, причем «покойный Бендерский увел своих убийц в амбар, где выкопал для них спрятанные деньги». «Чаще всего, — рассказывает Ив. Деревенский о Фастове, — независимо от того, давались деньги или нет, громилы принимались их искать. Ломали все хранилища, мебель, стены, печки, полы, кладовые, сараи, разбрасывали дрова в сараях все в поисках денег. Я побывал в нескольких особенно разгромленных квартирах. Впечатление такое, что несколько десятков человек работали в них довольно продолжительное время: все изломано, все перевернуто, — одним словом, квартиры превращены в груды щепок. Я видел, кроме того, вырытые в садах, сараях и дворах ямы — здесь искали зарытых в землю денег. Вспарывали подушки, одеяла, перины, верхнюю одежду. Из вещей брали только наиболее ценное — остальное оставалось на поток и разграбление «мирного» населения, которое, как стая воронов, слеталось в пустые квартиры евреев».
В этих поисках запрятанных «сокровищ» добровольческие громилы проявляли изумительную тщательность и изобретательность. «Каждая квартира подвергалась многократному грабежу. Искали золота, серебра в дымовых трубах, под полами и т. д. Дома были ими так разрушены, что многие из них уже не могли служить зимою приютом для своих хозяев», — сообщают из м. Оратово (Киев. губ.). «Солдаты, ища вещей, выламывали печные трубы, стены, копали землю во дворах и домах, лазали по чердакам и погребам», — пишут сионистской организации в Ростове н/Д. из колонии Равнополь (Мариупольский у.). «Не только брали вещи, но и разбивали обстановку, били зеркала, взрывали полы, ища секретов» (Томашполь, Подольск. губ.).
Громилы предпочитали деньги и драгоценности. Но не брезгали ничем. Забирали абсолютно все, что имело или могло иметь какую-нибудь ценность. Грабеж носил не обычный в таких случаях поверхностный характер, при котором поспешно забирались лишь наиболее ценные и портативные вещи, причем потерпевшим оставлялась по крайней мере, домашняя обстановка, утварь, минимум вещей; жертвы буквально обирались до нитки. «Забирали не только до последней копейки, но также и весь домашний скарб, накопленный годами тяжелого труда и лишений. Оставляли только очень уж громоздкие вещи, как шкафы, столы и т. п., но ничего более или менее портативного. С многих снимали одежду, оставляя в одном нижнем белье, и то если оно оказывалось достаточно изношенным». «Грабежи носят опустошающий характер», — сообщают из Ракитно (Киев. губ.). «Забирают все ценное и не ценное, складывают на подводы и вывозят из местечка. Не оставляют ни горшка, ни стакана, рамы из окон вынимают и двери разбивают, а впоследствии поджигают и самые дома». «Забирали все: белье, платье, посуду, продукты» (Животов, Киев. губ.). «Казаки забирали из квартир все, что находили: платье, продовольственные запасы, ложки, белье, дамские платья, деньги и пр. Разграблены также еврейские магазины, из которых забраны все товары» (Орехово, Таврич. губ.). В своем сообщении из Василькова (Киев. губ.) М. И. Местечкин рисует характерную картину ухода пресловутого Волчанского отряда из местечка после всего двухчасового пребывания и грабежа: «И потянулись целые вереницы солдат, нагруженных трофеями. Несли мешки различного хлама и тряпья, кастрюли, юбки, ботинки, туфли (большей четью порванные), одеяла и т. п.; зачастую целые тюки таскали офицеры».
Для громил не было ничего святого. Отнимали буквально последнюю рубашку у последнего бедняка. В Белой Церкви (Киев. губ.) «у беженцев, которые от всех окрестных погромов ютились в Б. Церкви, отнимали последнее — нательное белье, сапоги, ботинки; при обыске в люльке 7-месячного ребенка кричавшего малютку избили. У женщины, чтобы снять кольцо, были попытки отрубить палец». /От себя: в который раз ловлю себя на мысли о схожести действий белых рыцарей с действиями арийских сверхчеловеков. Недаром же первые пошли в услужение ко вторым, недаром белый генерал Сахаров писал, что Белое движение было предтечей фашизма./ Там же «у некоторых тифозных больных снимали простыни с кроватей и заворачивали в них награбленное», «сбрасывали тифозных больных евреев с постелей, забирали постельное белье, одежду больных и другие вещи». В колонии Равнополь (Мариупольск. уезда), где после неурожайного года еврейское население вынуждено побираться по окрестным селам, забирались эти выпрошенные куски. «Не щадили ни вдов, ни больных. В одном доме у вдовы с 4-мя детьми забрали последние 10 фунтов муки в кулечке. Не был пощажен и учитель земской школы, еврей, находящийся 18 лет на земской службе, т. е. уцелевший даже в мрачные времена фон-Плеве. Из школы забраны были книги, бумага, даже печати, учитель с семьей раздеты почти донага — забраны одежда, обувь, белье». В той же колонии казаки, лишая еврейских земледельцев всякой надежды на восстановление своих разрушенных хозяйств, расстреливали овец в табунах, кур по дворам, забирали брички, лошадей, упряжь. На просьбы оставить лошадей для уборки хлеба, солдаты говорили: «Не беспокойтесь, не вы будете убирать этот хлеб, вы будете уничтожены до последнего». Такая же судьба постигла и еврейскую колонию Кодлубицкую-Образцовую близ Фастова (Киев. губ.). Здесь казаки 5-го Терского Пластунского полка забрали у еврейских колонистов около 200 голов племенного породистого скота. Когда же некоторые узнали своих коров в вагонах воинского поезда при станции Фастов и обратились к офицеру, нельзя ли получить обратно коров, незаконно забранных казаками, офицер заявил: «Можно, — если вы заплатите за каждую корову по 10 тысяч рублей».
Добровольцы были очень щедры с еврейским добром. Все, что возможно было унести, они забирали сами. Остальное они широким жестом делили среди сбежавшихся на погром крестьян и местных мещан, делая их, таким образом, участниками расхищения еврейского имущества. «Деньги и самые ценные вещи они (добровольцы) забирали себе, а все остальное —   одежду, белье, продукты раздавали местному христианскому населению», — сообщают из Кобища (Киев. губ.). То же имело место и в Боярке (Киев. губ.): «солдаты входили в еврейские дома и квартиры и начинали беспощадно все бить, ломать, выбрасывать из окон, прятать в карманы и раздавать ожидавшей тут же на улице толпе». «Все, что они не могли забрать, раздавалось тут же толпе или уничтожалось», — сообщает из Балашова уполномоченный ОЗЕ. В других местах с еврейским имуществом поступали более «хозяйственно»: все, что трудно было унести с собой, за бесценок продавалось местному крестьянскому населению или окрестным крестьянам. «Награбленное добро укладывалось в мешки, грузилось на подводы и целыми обозами отправлялось на вокзал, где на площади шла бойкая продажа награбленного», — сообщают из Белой Церкви (Киев. губ.). Почти так же звучат сообщения и из других пунктов. «Казаки увозили все награбленное с обозом. После они продавали все это крестьянам по дешевым ценам» (Конотоп, Черн. губ.). «Награбленное погружалось на подводы и увозилось на станцию, часть за бесценок тут же продавалось крестьянам» (Фастов).
Этим, однако, не исчерпывалось приобщение крестьян к добровольческому грабежу. Крестьянство, как таковое, в подавляющем большинстве в добровольч. погромах не участвовало. Но, соблазняемые зрелищем беспрепятственно расхищаемого бесхозяйного еврейского добра, поощряемые примером офицеров и казаков и уверенностью в безнаказанности, крестьяне окрестных деревень в отдельных пунктах приняли активное участие в расхищении еврейского имущества, довершая разорение десятков тысяч еврейских семейств. Картина была обычно такая. Добровольцы устраивали погром — убивали, грабили, насиловали, забирали все наиболее портативные, ценные вещи. Терроризованное еврейское население оставляло свои дома на произвол судьбы, прячась во всех мыслимых закоулках. Тогда наступала очередь крестьян. Они появлялись из окрестных деревень целыми армиями, с подводами, телегами, возами. Насилий они не чинили: да и не над кем было. Они входили в оставленные дома и спокойно, без тени злобы, неторопливо, с типично крестьянской основательностью нагружали к себе на возы абсолютно все, что могло представить какую либо ценность в хозяйстве. Забирали громоздкую мебель, всю оставшуюся утварь, оконные рамы, стекла, собранное на зиму топливо; вытаскивали гвозди из стен, сдирали половицы с полов, увозили валявшуюся бутылочку, веревочку. Это своеобразное «разделение труда» между добровольческими громилами и крестьянским мародерами рисует целый ряд показаний.
В Корсуни (Киев. губ.) очевидцы рисуют такую картину: «Солдаты забирали наиболее ценные и удобоносимые вещи, крестьяне же подводами вывозили все — мебель, зеркала и даже ванные котлы вымуровывали и вывозили». «В большинстве случаев сняты даже крыши с домов, вынуты оконные и дверные рамы. Но все это было уже проделано крестьянами. Казаки брали, главным образом, деньги и ценности». Такое же «разделение труда» имело место и в Борисполе (Полт. губ.). «Казаки искали только деньги и драгоценности. Крестьяне — все почтенные хозяйственные мужички, присоединившиеся к погрому, интересовались наиболее ценными домашними вещами: вывозили столы, кровати, шкафы и т. п. отрывали даже дверные замки, выворачивали крюки с потолков и т. д.» В Кривом Озере (Под. губ.) «в течение последних двух недель погрома приняли участие и крестьяне, поощряемые к этому деникинцами и по собственной инициативе. Были дни, когда в местечко съезжались тысячи подвод, забиравших поголовно во всех домах все, что только попадалось под руку. Среди этих крестьян были заведомо профессиональные воры. Были случаи, когда крестьяне, укрывавшие у себя евреев, ездили в то же время грабить». В Гостомеле (Киев. губ.), по сообщению местного жителя, «крестьяне особенно активного участия в погроме и грабежах не принимали; они покупали у чеченцев награбленное и только изредка сами уносили имущество из квартир, куда ворвались чеченцы». В Игнатовке (Киев. губ.) «солдаты более легкое и ценное сами забирали, а более громоздкое крестьяне, шедшие за солдатами, увозили на подводах». Не отставали от крестьян и городские мещане.
После такого комбинированного добровольчески-крестьянского грабежа разгромленные города и местечки являли собою картину совершенного разрушения, а еврейское население оказывалось обнищавшим до последней степени. Все деньги, имущество, платье, белье, было отобрано, дома разрушены, целые улицы сметены. Все сообщения с мест полны жутких описаний этого небывалого разгрома: «В настоящее время Борзна, некогда представлявшая собою тихое уютное местечко, превратилось в место страха и жути. Еврейское население поголовно разорено... пепелища бывших пожаров зияют и производят самое гнетущее впечатление; из 350 еврейских семейств большая половина осталась без всяких средств к существованию», — пишет после первого (сентябрьского) погрома председатель общины Я. М. Расновский. «Люди остались совершенно без белья, без обуви, без постели. Не в чем сварить картофель, похлебку, нечем осветить комнаты; спят на голом полу, нет смены белья, ходят босиком», — сообщают из Козлова (Тамбовск. губ.) после знаменитого «Мамонтовского налета». В Смеле (Киев. губ.) «70% еврейских жителей осталось даже без печей и дымовых труб. Полы всюду взломаны и испорчены, земля в погребах разрыта, часто до двух саженей в глубину». Описывая в донесении на имя начальника Каневского уезда мартиролог Богуслава (Киев. губ.), Богуславский общественный раввин Д. А. Лучинский заканчивает свою докладную записку такой правдивой картиной: «В результате всех этих бедствий местечко представляет собой вид, как после нашествия иноземного врага. Выжженные кварталы, которые, с уверенностью можно сказать, никогда не будут отстроены, так как для этого требуются десятки миллионов рублей. Сотни домов без стекол, в некоторых рамы и двери выломаны и печи разрушены, а другие заколочены за отсутствием обитателей». Не могла скрыть всего ужаса разрушения и официальная следственная комиссия, отправленная в м. Яблоново (Полтавск. губ.) лубенским начальником гарнизона, полк. Рожаневичем. В ее отчете читаем: «Из общего количества еврейского населения Яблонова, насчитывающего около 60 семейств, не осталось ни одной семьи, не обобранной до нитки. Внешний вид разгромленных квартир и лавок ужасающий; груды мусора, битого стекла и посуды, кучи перьев, остатки разбитой в щепки мебели, развороченные печи и проломленные стены, где, вероятно, искали припрятанных денег, раскопанные в сараях и дворах с той же целью ямы — вот все, что осталось от материального благополучия относительно зажиточного еврейского населения местечка. Мужчины, женщины, старики и дети босые (обувь забрана), в жалких отрепьях».
Степень разрушения намного превышала размер грабежа. Ибо помимо «утилитарного» стремления к обогащению, грабители часто были проникнуты чисто бескорыстной жаждой «разрушения ради разрушения», которую они осуществляли, как самоцель, с каким-то болезненным сладострастием. «Были дома, в которых ничего не брали, но все порвали и поломали», — сообщает в Киевский Центральный Комитет помощи М. И. Местечкин из Василькова (Киев. губ.). Ту же черту отмечает в своем показании А.-Х. Польский в Бобровицах (Черниг. губ.): «Не довольствуясь грабежами, солдаты разрушали с диким вандализмом все, что имело какое-либо отношение к евреям». В Голте (Хере. губ.) все в еврейских домах, «что не могло быть унесено, было разбито, растоптано, разорвано, а местами предано огню». В Черкассах (Киев. губ.) «то, чего не могли или не хотели забрать, предавали тут же на месте уничтожению». Грабили не только в закрытых помещениях, в домах, но и на улице, на виду у всех. «На улицах насильно забирались кошельки, сапоги, шубы и пр., пострадавшие отпускались нагими при всякой погоде». «Еврею и среди белого дня нельзя показаться», — рассказывает о первом погроме в Смеле И. Гальперин. «Систематически останавливали шаблонным окриком: «Скидай сапоги» или «иди, покажи, куда закопал деньги, серебро и золото». Все это делалось под охраной «государственной стражи» и комендатуры.




Елизавета Водовозова о Рокомпоте. Часть VI

Из книги Елизаветы Николаевны Водовозовой "На заре жизни".

У нас готовился рекрутский набор. Всеобщей воинской повинности тогда не существовало; дворяне и купцы не обязаны были служить. Когда объявляли новый набор, помещики должны были доставить в рекрутское присутствие известное количество рекрут. Тот из крестьян, на кого падал жребий, отбывал солдатчину в продолжение 25 лет, а в случае какой-либо провинности и всю жизнь, — следовательно, его надолго, а то и навсегда, отрывали от своего гнезда и хозяйства, от своей деревни, от жены, матери и детей, от всех привычек, с которыми он сроднился, и бросали в среду еще более жестокую, чем была даже крепостническая среда того времени.
Не менее ужасно было и положение жены рекрута: когда мужа уводили "на чужедальную сторонушку", как об этом говорилось в народных песнях, его жене некуда было деться, и она волей-неволей оставалась в его семье. Какова даже в настоящее время жизнь молодухи, попавшей в семью свекра, в которой живут несколько его сыновей с своими женами и его незамужние дочери, можно видеть из талантливой драматической поэмы К. И. Фоломеева "Счастье". В ней реально, глубоко правдиво и в художественных образах изображена горе-горькая доля молодой женщины в доме свекра и свекрови. Но в своем произведении г. Фоломеев дает описание жизни современных крестьян, никогда не испытавших гнета крепостничества, нравы которых со времени освобождения должны были сильно смягчиться и очеловечиться под влиянием все усиливающейся грамотности, распространения гуманных идей и постепенного пробуждения от векового сна. Если и в настоящее время положение «молодухи» в семье мужа так ужасно, как изображено в драме «Счастье», то можно себе представить, каково оно было в то отдаленное, жестокое крепостническое время, да еще тогда, когда муж, ее единственный защитник, уходил в солдаты. «Солдатка», как тотчас начинали называть ее, слезами и кровью омывала каждый кусок хлеба: изнемогая под бременем непосильного труда (на нее наваливали в семье самую тяжелую работу), изнывая от брани и упреков золовок, поедом евших ее, страдая от побоев свекрови и свекра, а нередко и от позорных преследований последнего, она бежала развлекаться на сторону, становилась пьяницей и вконец развращалась.
[Читать далее]Бот почему такой ужас охватывал как того, кого сдавали в солдаты, так и его жену и его близких, вот почему тот, на которого падал тяжкий жребий быть солдатом, "удирал в беги", а случалось — и лишал себя жизни. Как тех, у кого укрывались беглецы, так и самих их жестоко карали. Вследствие этого редко находились охотники, решавшиеся прятать у себя беглецов, а потому последние чаще всего скрывались в лесах, канавах и в полуразвалившихся, заброшенных, постройках. Когда наступало время рекрутского набора, не только женщины, но и мужчины, как господа, так и крепостные, не решались ходить в лес в одиночку…
На того, кому предназначалось быть рекрутом, немедленно надевали ручные и ножные кандалы и сажали в особую избу. Это делали для того, чтобы помешать ему наложить на себя руки или бежать. С этою целью несколько человек крестьян садились с будущим рекрутом в избу и проводили с ним всю ночь, а на другой день ранним утром его отвозили в городское присутствие. В эту ночь сторожа не могли задремать ни на минуту: несмотря на то что вновь назначенный в рекруты был в кандалах, они опасались, что он как-нибудь исчезнет с помощью своей родни. Да и возможно ли было им заснуть, когда вокруг избы, в которой стерегли несчастного, все время раздавались вой, плач, рыдания, причитания… Тот, кто имел несчастье хотя раз в жизни услышать эти раздирающие душу вопли, никогда не забывал их…
В тот раз, о котором я говорю, набор рекрут происходил во время няниного отсутствия. Я уже спала, как вдруг до меня донеслись ужасающие вопли. Я проснулась и начала звать Домну, но она не откликалась. Тогда я, ощупав ее постель и убедившись, что ее нет со мной, набросила на себя что попало под руку и выбежала во двор: дверь дома оказалась незапертого.
Чуть-чуть светало. Я пошла туда, откуда раздавались голоса, которые и привели меня к бане, вплотную окруженной народом. Из единственного ее маленького окошечка по временам ярко вспыхивал огонь лучины и освещал то кого-нибудь из сидевших в бане, то одну, то другую группу снаружи. В одной из них стояло несколько крестьян, в другой на земле сидели молодые девушки, сестры рекрута; они выли и причитали: "Братец наш милый, на кого ты нас покинул, горемычных сиротинушек?…" В сторонке сидело двое стариков: мужик и баба — родители рекрута. Старик вглядывался в окно бани и сокрушенно покачивал головой, а по лицу его жены и по ее плечам капала вода: ее только что обливали, чтобы привести в чувство, Она не двигалась, точно вся застыла в неподвижной позе, глаза ее смотрели вперед как-то тупо, как может смотреть человек, уставший от страдания, выплакавший все свои слезы, потерявший в жизни всякую надежду. А подле нее молодая жена будущего солдата отчаянно убивалась: с растрепавшимися волосами, с лицом, распухшим от слез, она то кидалась с рыданием на землю, то ломала руки, то вскакивала на ноги и бросалась к двери бани. После долгих просьб впустить ее, дверь наконец отворилась, и в ней показался староста Лука: "Что ж, молодка, ходи… на последях… Пущай и старики к сыну идут!.." За вошедшими проскользнула и я. В первую минуту на меня никто не обратил внимания. Я смотрела то на сторожей, сидевших по лавкам, то на молодую женщину, рыдавшую у ног мужа. Но вдруг Лука, заметив меня, всплеснул руками: "Барышня! да что вы?… Ведь Домне-то здорово за вас влетит!.." Прибежала и Домна и потянула меня домой, бесцеремонно ругая меня за своеволие. Во мне опять вскипел дворянский гонор, — матушка не могла его вытравить: он внедрялся веками и всею совокупностью фактов крепостнической среды. Я пустилась в перебранку с «подлянкой», которая осмелилась так говорить со мною. Но она, не обращая внимания на меня, стащила с меня платье; я опять очутилась в постели, а горничная снова убежала. Но вопли со двора раздались вдруг с такой силою, с такою болью сжали мне сердце, что я опять выбежала на крыльцо. На этот раз я увидала уже запряженную телегу. Рекрут в сопровождении сторожей был во дворе; к нему подходили родственники, друг за другом, по степени родства, целовались с ним три раза то в одну, то в другую щеку, кланялись ему до земли; он отвечал им тем же и, отвесив последний земной поклон сразу всем присутствующим, сел в телегу, в которую вместе с ним влезли еще двое крестьян. В этой толпе я заметила и матушку. Плач, рыдания, вопли и причитания кругом так потрясли меня, что я бросилась к ней со слезами. Матушка была сильно взволнована и не обратила внимания на то, что я расхаживала тут в такое раннее время. Я приставала к ней с расспросами, зачем она отдает в солдаты Ваньку, которого все так жалеют. Из ее объяснений я поняла только одно: что рекрутский набор наносит большой ущерб ее хозяйству, и уже никак не она в нем повинна, а что есть кто-то повыше ее, кто требует этого.

Менее чем в версте от нашей деревни Погорелое находилась крайне жалкая усадьба мелкопоместных помещиков Савельевых…
И муж и жена редко выпускали изо рта длинные чубуки. Когда Савельевы в жаркую погоду выходили из дому, они садились на лавочку у стены. «Девка» немедленно подавала каждому из них трубку с длинным чубуком, подставляла под него кирпич, и они начинали дымить. Посмотришь, бывало, на них, как они, греясь на припеке, сидят неподвижно в полном безмолвии и равномерно, точно в такт, выпускают дым из своих ртов, и глазам не веришь, что это — живые люди, а не заведенные машины.
По внешнему виду они удивительно походили друг на друга: оба высокие, с одутловатыми желтыми лицами, с морщинистыми мешками под глазами и с мешками еще больших размеров под подбородком. Если бы не дым, выходивший из их ртов в виде черной смрадной тучи, они походили бы на египетских мумий, которым придали сидячее положение. И зимою, в жарко натопленных комнатах, и в жаркий летний день — им всегда было холодно: во все времена года Савельева одета была в грязную ватную длинную кофту, а ее супруг — в истрепанный ватный халат; лысая голова его прикрывалась порыжевшею суконною ермолкою. Хотя земли у них было значительно более, чем у многих мелкопоместных, и крепостных за ними числилось душ десять, но их хозяйство было более запущено, чем у кого бы то ни было в нашей местности. Сами Савельевы в хозяйство не входили, издавна предоставив его вести какому-то крестнику из крепостных, как говорили, побочному сыну хозяина.

Вот потому-то, что я знаю множество тяжких прегрешений за лучшими и образованнейшими людьми того времени, во мне возбуждают такое негодование писатели, которые в своих произведениях, выставляя хороших людей дореформенной эпохи, упорно подчеркивают мысль, что вот-де и в те суровые, крепостнические времена было немало честных, гуманных натур и прекрасных личностей. Но разве кто-нибудь когда-нибудь оспаривал это? Дело в том, что яд и смрад крепостничества проникали в нравы, обычаи, во все сферы деятельности и мысли даже этих прекрасных людей, и они не могли додуматься часто до самых элементарных идей справедливости и зачастую совершали поступки, которых теперь не позволит себе человек, не отличающийся даже особенно чуткою нравственностью.
...
Эпоха крепостничества перед освобождением крестьян была временем, когда страсти, разнузданные продолжительным произволом, у весьма многих помещиков выражались отчаянным развратом, когда в помещичьих домах содержались целые гаремы крепостных девок, когда пиры сопровождались невообразимым разгулом, пьянством, драками, грубою бранью, когда из конюшен раздавались отчаянные крики засекаемых крестьян.




Крупская о Вере Засулич

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

Из всех членов Группы «Освобождение Труда» Вера Ивановна чувствовала себя наиболее одиноко. У Плеханова и Аксельрода была все же семья. Вера Ивановна говорила не раз о своем одиночестве: «Близких никого нет у меня», и тотчас старалась прикрывать горечь своих переживаний шуточкой: «Ну вот, вы меня любите, я знаю, а когда умру, разве что одной чашкой чаю меньше выпьете».
Потребность же в семье у ней была громадная — может быть, потому, что выросла она в чужой семье, была на положении «воспитанницы». Надо было только видеть, как любовно она возилась с беленьким малышом, сынишкой Димки (сестры П. Г. Смидовича). Даже хозяйственность Вера Ивановна проявляла, заботливо покупала провизию в те дни, когда была ее очередь варить обед в коммуне (в Лондоне Вера Ивановна, Мартов и Алексеев жили коммуной). Впрочем, мало кто догадывался о семейственных и хозяйственных склонностях Веры Ивановны. Жила она по-нигилистячему — одевалась небрежно, курила без конца, в комнате ее царил невероятный беспорядок, убирать своей комнаты она никому не разрешала. Кормилась довольно фантастически. Помню, как она раз жарила себе мясо на керосинке, отстригала от него кусочки ножницами и ела.
«Когда я жила в Англии, — рассказывала она, — выдумали меня английские дамы разговорами занимать: «Вы сколько времени мясо жарите?» — «Как придется, отвечаю; если есть хочется, минут десять жарю, а не хочется есть — часа три». Ну, они и отстали».
Когда Вера Ивановна писала, она запиралась в своей комнате и питалась одним крепким черным кофе.

С. П. Белецкий о роли министра внутренних дел и его заместителя в России, которую мы потеряли

Из Воспоминаний Степана Петровича Белецкого, царского чиновника.

Вскоре после приезда Распутина в Петроград, — по моем назначении товари­щем министра внутренних дел, — и установления с ним и с Вырубовой некоторого сближения, епископ Варнава был принят августейшей семьей и передал ей свои впе­чатления, вынесенные им от знакомства со мной и А. Н. Хвостовым. Владыка под­черкнул нашу преданность интересам царской семьи, наше благожелательное отно­шение к Распутину, нашу общую солидарность во взглядах и дружескую между собою связь.
/От себя: то есть главное требование к министру внутренних дел и его заместителю - преданность интересам царской семьи, а вовсе не государства или народа. Впрочем, как и сейчас./

Затем я доложил ее величеству о намеченной А. Н. Хвостовым и мною первей­шей задаче нашей программы — организовать и широко распространить среди народа издания и картины, обрисовывающие царственные за период войны труды ее вели­чества, его величества и их дочерей. К этому государыня отнеслась с большим со­чувствием…
/От себя: главная задача министра внутренних дел и его заместителя тоже весьма важна./
[Читать далее]
Нужно заметить, что назначение Хвостова состоялось в весьма знаменательный период. К этому моменту у государыни окончательно созрело поддерживаемое, осо­бенно, Распутиным мнение о необходимости иметь около себя, государя и наследника только людей, в личной преданности которых она не могла сомневаться. Государыня учитывала сложившиеся политические условия страны и их серьезность и особенно опасалась за жизнь наследника. Эту мысль о необходимости окружать себя только безусловно преданными людьми государыня внушила и государю, и с этой точки зрения необходимо смотреть на все назначения этого и последующего периода.
А. Н. Хвостов был давно известен государю. Мысль о назначении его на пост председателя совета министров возникла тотчас после смерти Столыпина, и Распутин был уже командирован в Нижний, чтобы «посмотреть» на такого кандидата. Свою преданность престолу и самодержавным началам Хвостов подчеркнул тем, что, оставив губернаторский пост, пошел в Государственную Думу и не только сел на правых скамьях, но и добился звания председателя правой фракции. При представлении государю он даже в дни докладов по должности министра всегда надевал значок союза русского народа, украшенный лентами, чего никто из сановников правых убеждений никогда не делал... Сам Хвостов при докладах царю усвоил систему Сухомлинова и умел вести такой доклад, учитывая особенности характера его величества, располагая изобильным ма­териалом для поднятия множества вопросов, ловко выведывая взгляд государя и внушая ему и свою точку зрения. Наружность и подкупающие своею правдивостью глаза скрывали внутренние его побуждения. Подобно впоследствии Протопопову, Хвостов подчеркивал государю, государыне (а также Вырубовой и Распутину) идей­ную сторону своего служения и бескорыстного желания быть полезным государю: он всегда указывал, что он обладает громадным состоянием (которое в значительной части принадлежало не ему, а его жене). Хвостов затем умело использовал хорошо ему известные отношения государя к лицам и событиям; таким образом, достиг того, что доверие к нему росло.


Генерал Лукомский о Распутине

Из Воспоминаний генерала Лукомского.

О Распутине говорили много со времени появления его при Дворе; но особенно страстно в различных слоях Петроградского общества стал обсуждаться о нем вопрос в 1915 г.
Я лично никогда Распутина не видел и никогда от него не получал никаких записок, которые он, с различными просьбами, имел обыкновение писать всем занимавшим более или менее видное положение. Раз только я видел у военного министра, генерала Поливанова, записку от Распутина такого содержания: «Милой, исполни просьбу такой-то (была указана фамилия). Уж очень она ко мне пристает. Григорий Новых». (Новых — фамилия, которой он подписывался вместо своей.) Генерал Поливанов приказал эту просительницу не принимать.
Еще до войны я у одного моего знакомого офицера Генерального штаба Бонч-Бруевича (одного из первых русских генералов, пошедших на службу к большевикам) познакомился с его братом Владимиром Бонч-Бруевичем (впоследствии правая рука у Ленина). Этот Бонч-Бруевич заинтересовал меня рассказами о своих поездках при изучении различных сект.
Я его спросил, считает ли он Распутина сектантом и если да, то к какой секте он принадлежит. Бонч-Бруевич ответил, что этот вопрос его самого интересовал и что задолго до нашего разговора, по поручению, исходившему от канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, ему было предложено обследовать вопрос, к какой секте может принадлежать Распутин.
Получив средства прилично одеться, он был введен в два дома, где бывал Распутин. Сначала он наблюдал его в гостиной, причем разговаривать им почти не приходилось. Затем Бонч-Бруевич с ним разговорился, и Распутин пригласил его к себе.
[Читать далее]По первоначальным наблюдениям, Распутин произвел на него впечатление умного мужика, очень нахального, который, пользуясь положением человека, которому всё разрешается, без всякого стеснения обращался с бывшими в гостиной дамами. У Распутина он был несколько раз, обедал и после обедов они вели беседу.
У Бонч-Бруевича сложилось убеждение, что Распутин ни к одной из сект не принадлежал; что он даже плохо разбирался в сектах, зная о них очень поверхностно. Что Распутин безусловно умный и очень хитрый человек, с громадной силой воли и обладавший гипнотическим даром. Что, когда надо, он под видом набожности, просто ловко обделывал свои дела.
Из сопоставления всех рассказов, из самых различных источников, ясно было, что Распутин не только безобразничает, пьянствует и развратничает — когда только может, но и вмешивается в вопросы назначений на высшие должности, действуя через различных высоко-поставленных лиц.
Этому потакало и это поощряло само общество. К сожалению, было много таких лиц, не исключая и занимавших очень высокое положение, которые считали за честь быть близкими с Распутиным. Это доказывают многочисленные фотографические снимки, делавшиеся во время и после всевозможных кутежей на частных квартирах и ходившие в Петрограде по рукам.
Распутин привык, что ему позволяли всё. На Распутине многие надеялись строить себе карьеру.
Что касается Царского Дома, то имевшие место факты высылки Распутина из Петрограда и запрещение ехать в Ливадию ясно показывают, что Государь относился к нему скорее отрицательно и хотел от него избавиться. Но затем возвращение Распутина обратно в Петроград из ссылки, разрешение опять посещать Царское Село — указывают, что в этих изменениях в отношениях к нему Государя играло роль что-то как будто непонятное.
Императрица явно держалась за Распутина, и, конечно, по ее настоянию его вернули из ссылки на родину в Сибирь обратно в Петроград и допускали в Царское Село. До Царской Семьи, конечно, если и не о всех проделках и безобразиях Распутина, то об очень многих — слухи и сведения доходили; и нормально это должно было закрыть ему доступ в Царское Село; но его продолжали принимать, зная, что это порождает различные разговоры в обществе и всех возмущает.
В чем же причина? Причина — одна вполне ясная, определенная и не подлежащая сомнению. Это страх за здоровье и жизнь Наследника Цесаревича, а затем и за всю Царскую Семью. Распутин сумел убедить Императрицу, которая вообще была мистично настроена, что только он является хранителем и спасителем Наследника и Царской Семьи.




Традиционная семья в России, которую мы потеряли

Взято у aloban75

«Вынул свою чичирку и стал ею пихать пониже живота». «Заголил мне юбку и стал меня употреблять». «Жена была избита до полусмерти». В 2017 году в России было декриминализировано домашнее насилие, а в школы предложили вернуть уроки, рассказывающие о традиционной семье.

Ниже очень познавательный очерк «История зла»: как любили и строили отношения в традиционной семье в Российской империи.


Пустые серые щи


Давайте не лазать в русскую древность, к Петру и Февронии. Давайте отмотаем лишь на век назад.


1916 год. Россия. Средняя продолжительность жизни — 32 года у мужчин, 34 у женщин.

29% мужчин и 13% женщин — грамотны. Это значит — умеют написать свое имя.

Роды ранние, частые, тяжелые. Детей в среднем девять. Пятеро умирают во младенчестве.

«Молодые матери часто "засыпают" детей, то есть придушивают их нечаянно во сне. Ребенка мать иногда ночью кладет между собою и мужем, "чтобы пососал", даст ему грудь, заснет, навалится на него и придушит. Добрая половина баб "заспала" в своей жизни хоть одного ребенка — чаще всего в молодости, когда спится крепко».

[Читать далее]

Как питаются выжившие, сообщает агроном Александр Энгельгардт, сосланный в глушь за поддержку студенческих бунтов.

«Наш мужик хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да еще смеяться будет, что есть такие страны, где неженки-мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят. У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку — соси… Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску?»

Голод, как по часам, случается раз в десять лет: 1891, 1901, 1911, 1921. Весной 1891 года Толстой покидает Ясную Поляну и путешествует по уездам Тульской губернии. «Из избушки, около которой мы остановились, вышла обо­рванная грязная женщина и подошла к кучке чего-то, лежащего на выгоне и покрытого разорванным и просетившимся везде кафтаном. Это один из ее 5-х детей. Трехлетняя девочка больна в сильнейшем жару чем-то в роде инфлуэнцы. Не то что об ле­чении нет речи, но нет другой пищи, кроме корок хлеба, которые мать принесла вчера, бросив детей и сбегав с сумкой за побо­ром. И нет более удобного места для больной, как здесь на выгоне в конце сентября, потому что в избушке с разваленной печью хаос и ребята. Муж этой женщины ушел с весны и не воротился».

Это из его черновиков. В окончательную редакцию статьи «О голоде» этот кусок так и не вошел: Толстой боялся, чтоб статья не стала «нецензурною» — чтоб не попала под запрет за очернение действительности, как и в наши дни случается со многими статьями.

Голод, эпидемии, нищета и невежество: вот на какой почве произрастали, как могли, семья, любовь и верность.

Любовь: чем правильно бить жену


Чтобы попасть в 1916 год, не надо путешествовать во времени, достаточно — в пространстве. Под Тулой, в таборе, сохранив обычай вековой давности, цыгане женят 13-летних мальчиков на 12-летних девочках, потому что так поступали их прадеды. Шекспира это тоже не смущало:

Синьора Капулетти

Четырнадцать ей скоро.

Няня

Я свои б
четырнадцать зубов прозакладала,
Что это так, но только у меня
Во рту всего четыре.

Джульетте тринадцать, ее готовят замуж, и для XVI века это нормально. В царской России девушек женят чуть позже — с пятнадцати. Это время расцвета.

Вопреки нищете и голоду русские девочки растут красавицами. Это не та «внешность славянская», про которую в объявлениях о сдаче квартир. Настоящий русский человек черняв и смугл.

«Наиболее распространенный тип — это очень правильные лица с темно-серыми глазами, темными бровями и ресницами и темными волосами. Кожа смугловатая. Настоящие блондинки чрезвычайно редки. Чаще попадаются черноволосые, черноглазые... Женщины в нашей местности безусловно красивы, рослы и лет до пятнадцати-шестнадцати недурно сложены (после шестнадцати фигуры у них портятся, благодаря тяжелой работе). Чем раньше выходит замуж девушка, тем скорее она приобретает отцветший, изможденный вид».

Красота увядает от нудной и трудной работы, но и от побоев тоже. Как и в наши дни, в царской России женщин бьют повсеместно, обычно спьяну. И в насилии, и в любви русский мужик остается прежде всего хозяйственным человеком. «Бьют и палкой, и рогачом (ухват), и сапогами, и ведром, и чем попало… Если муж бьет жену и при этом сломает или испортит тот предмет из своего несложного инвентаря, которым чинил расправу, то ему, разумеется, гораздо более жалко этот предмет, чем избитую жену. Да и всякая баба гораздо больше будет сокрушаться о каком-нибудь сломанном рогаче, чем о своих помятых боках».

«Как выражается любовь к жене? — спрашивает в 1904 году Ольга Семенова-Тянь-Шанская, первая в России женщина-этнограф. — Этот вопрос меня давно уже интересовал, и одно время я думала, что “никак”, благодаря тому, что внешних выражений нежности мужа к жене положительно нет, даже у молодоженов… Но последнее время я думаю несколько иначе…»

Далее она описывает некого замечательного Петруху, который выражает любовь к жене чисто хозяйственным способом: «Летит в деревню, чтобы сделать, что “баба просит”. “Хозяйка моя удумала просо скорей связать, а того и гляди дождь — я уж ей и скосил паюшечку”...»

Верность: сука не захочет, кобель не вскочит

В 2016 году по фейсбуку гуляет хештег янебоюсьсказати. Русские и украинки рассказывают, как их насиловали.

Век назад в этих краях было все то же самое. Только фейсбука не было.

Говоря об исключительной духовности русского народа, часто приводят в пример статистику по изнасилованиям. При царе их и правда немного было — лишь несколько тысяч в год, — и судили за изнасилование строго: восемь лет с конфискацией.

Но цифры занижены. Дела не доходили до нормальных судей. Вместе с «повредителями чужих канав» и «кулачными бойцами» насильники получали смешные штрафы: против всяких правил их судил волостной суд — крестьянский, низшей инстанции.

В Бузулукском уезде Самарской губернии двое крестьян изнасиловали девушку. Приговор: родителям потерпевшей уплатить 10 рублей (это телега или четыре пары валенок), судьям — полведра водки (компенсация издержек).

Насилие, конечно, считалось преступлением, но не большим, чем супружеская измена. Крестьянское насилие — оборотная сторона крестьянской верности. В деревне, где все на виду, единственный способ получить любовь на стороне — получить ее силой.

Если насиловали незамужнюю, предпочитали обвинять жертву: сука не захочет, кобель не вскочит. Часто и вовсе прекращали дело за примирением сторон. «Нынешним летом был такой случай, что двадцатилетний караульный яблоневого сада изнасиловал тринадцатилетнюю девочку — и мать этой девочки (очень, правда, бедная) помирилась с обидчиком за три рубля».

Зато насильника, покусившегося на чужую, замужнюю бабу, ждал самосуд. Летом его избивали, зимой выпускали голого на мороз, а то и просто отрубали часть полового члена или калечили иным способом.

Случались и ложные обвинения, чтобы стрясти с мнимого насильника рубль или два. «Хозяин мой, Василий Гордеев Гребенников, не говоря ни слова кинулся на меня и давай душить, затем положил меня на спину, заголил мне юбку, и, улегшись на меня, стал меня употреблять. Мне стало очень больно, и я пробовала кричать, Гребенников же заткнул мне рот моей же шалью. Насиловал меня Гребенников часа полтора...»

В царской России не знали греческого слова «педофилия» и детей насиловали наравне со взрослыми. 29 апреля 1879 года Татьяна Попова, 10 лет, пошла с подружкой играть на луг. Односельчанин Иван Рассказов, 30 лет, схватил ее и потащил на гумно. Затем он «заворотил сарафан и рубаху, вынул свою “чичирку” из портков и стал ею пихать пониже живота, от чего из этого места пошла кровь и замарала рубаху, которую мать потом вымыла». Подружка потерпевшей показала, что Рассказов действительно приставал к Татьяне, но сама она всего не видела. Пошла дальше, «так как впереди шел ее пьяный отец и она боялась, чтобы он не упал и не выронил денег».

Славянофилам очень нравился muzhik — хоть они и предпочитали разглядывать его издалека. «Если мы захотим вникнуть во внутреннюю жизнь нашей избы, то заметим в ней то обстоятельство, что каждый член семьи, при всех своих беспрестанных трудах и постоянной заботе об успешном ходе всего хозяйства, никогда в своих усилиях не имеет в виду своей личной корысти. Цельность семьи есть одна общая цель и пружина».

Славянофилы были правы: русская семья действительно была цельной — и очень закрытой. Наружу просочилась лишь малая часть того, что творилось во «внутренней жизни избы». Правду сохранили судебные протоколы и редкие записи этнографов.

Скотоложество, инцест, педофилия — всем этим русские занимались не больше и не меньше, чем прочие народы. Но есть и особенный русский обычай. Среди непереводимых русских слов — sputnik, tundra, pogrom, perestroika — есть и гордое слово snokhachestvo.

Снохачество — это когда свекор спит с невесткой. Регулярно. Годами. Когда он зачинает детей, которые одновременно приходятся ему и внуками. Когда отношения в большой и крепкой крестьянской семье становятся исключительно запутанными.

В конце XIX века информаторы Этнографического бюро сообщают в Петербург: снохачество тотально.

Орел: «Мужья уходят на заработки, видятся с женами только два раза в год, свекор же остается дома и распоряжается по своему усмотрению».

Калуга: «Часты случаи, когда молодой муж, работая на фабрике, годами отсутствует или отбывает военную службу, а свекор начинает снохачить самым дерзким и грубым образом».

Тамбов: «Молодой супруг не проживет иной раз и году, как отец отправляет его на Волгу или куда-нибудь в работники. Жена остается одна под слабым контролем свекрови».

Владимир Безгин, единственный русский специалист по истории снохачества, описывает такой вот типичный случай. «Богатый крестьянин Семин 46 лет, имея болезненную жену, услал двух своих сыновей на “шахты”, сам остался с двумя невестками. Начал он подбиваться к жене старшего сына Григория, а так как крестьянские женщины очень слабы к нарядам и имеют пристрастие к спиртным напиткам, то понятно, что свекор в скорости сошелся с невесткой. Далее он начал “лабуниться” к младшей. Долго она не сдавалась, но вследствие притеснения и подарков — согласилась. Младшая невестка, заметив “амуры” свекра со старшей, привела свекровь в сарай во время их соития. Кончилось дело тем, что старухе муж купил синий кубовый сарафан, а невесткам подарил по платку».

Кто виноват? Конечно, женщина. Двойная жертва: снохача и общественного мнения.

Этнографы описывают типичный случай крестьянского самосуда — за то, что поддалась на уговоры снохача: «Жена была избита до полусмерти; волосы наполовину были вырваны, лицо превращено в один сплошной синяк, тело исщипано, одежда изорвана в мелкие клочки, так что женщина очутилась на улице совсем нагая».

Кто виноват на самом деле? Да никто: экономика. Всеобщая воинская повинность и отхожие промыслы. Молодой крестьянин, пока есть здоровье, идет либо служить, либо зарабатывать. Так или иначе, молодая жена остается наедине со свекром. Откажешь — или побьет, или мужу наговорит гадостей.

Тот свекор, что похитрее, не ждет, пока сын вырастет и уйдет на заработки. Он сразу женит сына-малолетку на взрослой девушке — и пользуется невесткой сам.

Справедливости ради отметим, что к 1916 году снохачество почти сошло на нет. Его похоронили урбанизация и технический прогресс.

«С ослаблением родительской власти, — пишет корреспондент из Нижегородской губернии, — с более частыми и распространенными в настоящее время семейными разделами и выделами, частые в старину случаи снохачества в настоящее время становятся все более и более редкими».

Цельная крестьянская семья распалась навсегда, погребя под руинами и снохачество, и другие прекрасные традиции.

Евгений Бабушкин