Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

Воспоминания крестьян о Рокомпоте. Часть VIII

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

И. М. Кабештов. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным.
В первый период моей жизни была доля романтического: до шести лет я и мать моя по ее мужу и моему отцу считали себя дворянами и жили в довольстве. На седьмом году… брошенный отцом, я с матерью стали крепостными...
Мать моя была из крестьянской крепостной среды... Она молодой и красивой девушкой вышла замуж за берейтора большого конного завода... Отец первого мужа моей матери, Кобштейн, был один из сподвижников Бирона. Будучи вместе с ним сослан в Ярославскую губернию, где женился на крепостной девушке Волконских, чрез что, по тогдашним законам, потерял свободное звание и сделался крепостным. Сын его Яков был ученым берейтором и поступил в Саратовскую губернию и Сердобский уезд в вышесказанный конный завод. Будучи вдов, женился на моей матери; он чрез три года умер, изуродованный лошадьми, оставив матери сына и дочь...
[Читать далее]В имение, где жила моя мать… в то время молодая и красивая вдова, приехал управляющий, уже немолодой, вдовый, титулярный советник. По словам матери, да и по тем обстоятельствам, каких я коснусь ниже, мать была тайно повенчана старым местным священником, приятелем отца; но, кажется, этот брак в метрику не был записан.
От этого брака родился я в 1827 году. Отец мой меня очень любил и бесконечно баловал: одевал роскошно и возил с собою по знакомым соседям-помещикам, как сына.
Таким образом мы с матерью прожили в довольстве и неге шесть с небольшим лет. Мать моя неустанно и добросовестно исполняла обязанности домашней и наружной хозяйки, не изменяя образа жизни. Мне минуло шесть лет, как приехал в сказанное имение новый управляющий — немец, сменивший моего отца, В.Ф. Зернихаузин, близкий человек к графу Л.A. Перовскому... Он, граф Перовский… принял обязанности безотчетного управляющего всех имений светлейших Волконских. Отец мой тотчас же после сдачи имения новому управляющему выехал из него… взял меня с собою, а мать моя оставалась на прежнем месте хозяйкою.
Отступая несколько от описания жизни моей и моей матери, не могу отказать себе в удовольствии помянуть добрым словом Волконских.
Они, Волконские, всегда были добрыми и даже гуманными со своими крепостными крестьянами. По их распоряжению крестьяне обязаны были на барщине работать не более трех дней в неделю; воскресные и праздничные работы безусловно воспрещались; Пасха праздновалась целую неделю. … управляющие могли наказывать крестьян только по доказанной вине, не более 25 ударами розог; одно лицо могло быть наказано два раза по 25 ударов, при третьей вине наказание усиливалось до 50 ударов, всякое наказание записывалось в журнал; при четвертой вине виновный записывался в особый журнал и об нем должно быть донесено с описанием вины в главную петербургскую контору. Оттуда уже ожидали распоряжения, как поступить с виновным. Большею частию таких виновных высылали в другие имения, а иногда, смотря по вине, отдавали в солдаты.
Крестьяне так боялись записи в черный журнал (по их выражению «черная журнава»), что в большинстве случаев виновные просили наказать их как угодно, лишь только не записывать в ненавистную «черную журнаву», Так они его боялись. В этом случае от виновного отбиралась подписка, и тогда уж им доставалось без счета.
Управляющие, конечно, несмотря на строгие предписания владельцев ухитрялись обходить их: то трехдневные отбывки заменялись иногда довольно большими уроками, — например, муж и жена обязаны в три дня сжать и связать десятину ржи копен в 20, то в воскресенье выгоняют поголовно возить снопы в виде помочи, только с угощением чаркою водки, кашицею и т.п., а также при наказаниях вместо 25 давали по 50 и более розог, считая, что дали только 25. Но все-таки крестьяне Волконских были лучшими в уезде, как по трудолюбию, расторопности и честности, а потому также и по благосостоянию...
Новый управляющий, флотский офицер из немцев, нашел крестьян, по его мнению, избалованными, а имение — приносящим мало дохода...
Вот первый замечательный случай, иллюстрирующий изменения кротких и гуманных отношений: новый управляющий, не соображаясь с обычаями, погодою и дорогою, вероятнее совсем не зная, как немец, когда будет Пасха в том году, запродал по дорогой цене на срок с неустойкою овес в Саратов, отстоящий от имения в 200 верстах. Пасха была тогда ранняя, сколько помню, 23 марта, хотя санный путь стоял еще порядочный, но, несмотря на Пасху и на начавшийся уже портиться зимний путь, управляющий, чтобы устоять в сроке доставки и не платить крупной неустойки, решил доставить овес в Саратов. Он велел насыпать овес на подводы на третий день Пасхи, кажется, в день Благовещения Господня, а на четвертый день выезжать с овсом в Саратов. Пришло к нему несколько почетных стариков, прося униженно отложить насыпку и отправку овса во время Пасхи, доказывая, что в день Благовещения «даже птица гнезда не делает». Стариков этих управляющий прогнал, приказал решительно насыпать овес и на четвертый день Пасхи в среду выезжать в Саратов.
Требовалось от каждого тягла по конной подводе на санях: тягл было 300 с чем-то, которые могли набрать овса около 7000 пудов. Начались волнения, и в среду на Пасхе вместо требуемых подвод почти все село привалило в контору и, упав на колени, стало просить, чтобы отменить отправку овса до другого времени, как по уважению к великому празднику, так и по начавшемуся портиться пути. Управляющий, созвав дворню, приказал палками отогнать крестьян от конторы. Они немного пошумели и всем сходом пошли в церковь, в которой звонили в это время к обедне в большой колокол, как бывает каждый день во всю пасхальную неделю, наотрез объявив, что до понедельника Фоминой недели не выедут насыпать овес. Этот отказ признал управляющий бунтом: полетели посланные к исправнику и становому приставу, которые явились в тот же день к вечеру. К ним вызваны были почетные старики. Эти последние, не убоясь властей, решительно объявили, что крестьяне не выедут и завтра насыпать овес, указывая на праздник и на опасность начавшегося портиться санного пути.
Этих стариков тотчас же высекли и пригрозили, что завтра всех перепорют, кто не явится насыпать овес, а в крайности вызовут войско.
Крестьяне, не видевшие у себя такого погрома никогда, решились пожаловаться в Петербург, но уступили требованию, благоразумно на пятый день Пасхи насыпали овес, а на шестой выехали в Саратов.
Проехав верст 100 и не могши далее ехать на санях по испортившемуся пути, оставили овес на санях, разместив его по постоялым дворам под присмотром провожавшего их смотрителя и нескольких крестьян. Возвратившиеся верхом крестьяне были тотчас приведены перед грозные очи управляющего. Ярости его не было границ: он без разбора бил крестьян по лицу, таскал их за бороды и за волосы, а тех, кто осмеливался хоть слово сказать, тут же наказывал розгами.
Будучи высокого роста, тучного телосложения, необыкновенной силы (весил он 8 пуд.) при ударе по лицу вышиб несколько зубов и вырвал бороду начисто, он до того рассвирепел, что с ним чуть не случился удар. Холодная со льдом вода, пиявки и тому подобные средства скоро возвратили его к прежнему здоровью и к прежнему тиранству.
Управляющий приехал в имение с пятью или шестью душами своих крепостных. Один из них был послан провожатым с овсом, отправленным на Пасху в Саратов, как более надежный человек. После возвращения крестьян был послан другой смотритель к оставленному овсу, а прежний крепостной управляющего возвратился на свою беду. Его управляющий так жестоко наказал, что никто из живущих не видел и, может быть, не слышал об таком бесчеловечном наказании.
В пример ли крестьянам светлейших, собранных в круг места наказания или по прирожденной лютости, этот несчастный провожатый без рубашки был в одних портах повешен на спину самого высокого и здорового из крестьян; руки наказываемого были обогнуты вокруг шеи крестьянина и завязаны, а ноги привязаны к ногам его и началось бесчеловечное истязание длинными, распаренными березовыми прутьями; наказываемый кричал, стонал, визжал, вопил, и все, кто мог, попрятались кто куда попало. Сколько времени продолжалось это наказание, сколько дано ударов, никто сказать не может.
По окончании наказания управляющий сказал присутствующим, что и вы также будете наказываемы, если кто-нибудь не исполнит приказания моего. «Забудьте о прежнем баловстве».
Наказанного под руки отвели в больницу, а державший его на плечах крестьянин проболел горячкою несколько недель...
Крестьяне о поступках и жестокостях Зернихаузина решились написать в Петербург Л.А. Перовскому, бывшему, как сказал выше, безотчетным управляющим всех имений кн. Волконских...
Ясно, что из прошения крестьян ничего путного не могло выйти. Для совета и написания прошения они обратились к моему отцу, всегда к ним относившемуся хорошо. Сколько он ни урезонивал крестьян, сколько ни внушал им, что управляющий был назначен Перовским и что поэтому всякая просьба к последнему только ухудшит их бедственное положение, но они настаивали на написании прошения. По доброте отца упросили наконец его, и он, под большим секретом, решил написать им просьбу. Вероятно, эта просьба имела некоторое действие, и надо полагать, что управляющий получил замечание, после которого он вскоре выехал в Петербург на почтовых. Как уже он там уладил, это осталось неизвестным, но он, наверно, узнал там по слогу, что просьба (хотя она была написана не рукою моего отца) составлена моим отцом. Потом, по возвращении из Петербурга, он на некоторое время как бы присмирел, но ненадолго: за малейшую вину опять жестоко наказывал, назначая официально для записки в журнал только по 25 и 50 розог, но сек сколько влезет, приговаривая:
- Вот вам просьба, напишете еще, сошлю в степные имения или отдам в солдаты.
Конечно, все оробели и молча сносили его неистовые жестокости, усиливавшиеся крещендо. Крестьян, смотря по надобности, начали выгонять на барщину вместо трех дней в неделю по четыре, и редкий праздник проходил без работ на владельцев. Конечно, доходы быстро возросли.
Спустя очень короткое время после возвращения из Петербурга г. Зернихаузином был прислан за мною к отцу на лошади конюх с письмом. Отец, получив письмо, побледнел и со слезами в голосе говорит мне:
- Делать нечего, поезжай, чтобы более его не озлобить.
После моего приезда к матери нас обоих позвали в контору, где находился Зернихаузин. При входе нашем в контору он поднялся во весь свой громадный рост и грозно сказал:
- Знаешь ли, что как ты, так и сын твой — крепостные Волконских, а потому наравне с дворовыми я тебе дам угол и ты будешь получать такой же паек, как и все: по 1 пуду 30 фунтов ржаной муки и по 30 фунтов крупы, а этот барчук, — причем он указал на меня, — будет получать половину этого пайка... Не думай, что ты, как говорят, обвенчана старым дураком попом в церкви и занесена в здешнюю метрику: ни ты, ни сын твой туда не записаны, а если бы и были записаны, то согласно закона и отец был бы обращен в крепостные; такие случаи у нас на Руси бывали. Сын его, живописец в Петербурге, просил меня разлучить его с вами.
Он тут же сказал приказчику: «Назначьте им такую-то избу, там теперь только две семьи живут, а они будут третьи»...
На другой день утром, часов 9—10 в половине февраля мы с своим скарбом на трех санях подъезжали к новой нашей квартире. Снаружи она была большая деревянная изба, крытая соломой. Внутреннее расположение меня поразило, так как я в первый раз видел такое размещение: в трех углах стояли три высоких (до 2 аршин) и широких кровати. Две из них заняты были постелями. На одной сидел старик… на третьей кровати такой же высоты были настланы доски: эта последняя была назначена для нас, перед ней стояла скамейка для влезания на кровать; четвертый угол избы был занят большой варистой печью, служившей общею кухнею для всех трех семейств; вокруг стен были лавки и стояло два стола. На печи сидело двое маленьких детей; под каждой из двух кроватей было привязано по молодому теленку и сверх того под одной, в особой перегородке, посажены два небольших ягненка. Нечего и говорить, каково было наше впечатление и каков был запах!
Когда начали вносить наши пожитки, я стоял и плакал. Застелили третью, предназначенную нам, кровать, сложили по лавкам и на полу наши пожитки и поставили большой сундук.
Мать, немного управившись, грустная и усталая, села на лавку, я подошел к ней, плача, и говорю:
- Мама, что мы будем делать в этой избе?
- Будем трудиться, молиться Богу и будем жить так, как многие другие живут. Видишь, сколько изб кругом, и в каждой живет по три семьи. Дал бы Бог нам насущный кусок хлеба, и он был бы не такой, какой мы видели у крестьян с лебедою и песком, а то проживем...
Вечером поздно приехал от отца его кучер. Мать, хотя со страхом, чтобы не узнал управляющий, все-таки отпустила меня с тем, чтобы кучер привез обратно скорее... Отец встретил меня на крыльце со слезами, прижал к своему сердцу и все время рыдал, как ребенок, пока я рассказывал ему все, что слышал от управляющего, как провели мы с матерью два последних дня.
Он утешал меня, говоря, что на днях поедет в Петербург и станет там слезно просить Л.А. Перовского об облегчении нашей участи, и надеялся, что достигнет этого, потому что сын его давал уроки живописи детям брата графа Василия Алексеевича Перовского.
Он в то время не знал, что сын его просил Зернихаузина разлучить отца с нами...
Таким образом началась наша жизнь с матерью как обыкновенных дворовых, третьим семейством в третьем углу избы. Мать должна бы, подобно прочим нашим сожильцам, целую третью неделю рубить дрова, топить печку, щипать из осиновых, распаренных в печи кряжков лучину, светить ее в деревянном поставце с тремя железными в виде вил держаками...

Управляющий… порешил… около 28 душ взрослых девушек и бездетных вдов отправить в Саратов на сарпинскую и суконную фабрику какого-то немца, фамилию которого не помню.
В числе их была красавица Анюта, сирота без матери 16 лет... Фабричные условия были следующие: пища, одежда и обувь фабриканта, плата деньгами по 2 рубля в месяц, из коих полтора рубля поступало в контору имения как оброк, а 50 копеек отдавались на руки, в будущем обещана прибавка.
…если отправленные женщины не все перемерли, то были обречены на нравственную смерть...
Работа была тяжелая, не менее 14 часов в сутки, содержание скудное. Но самое главное, никакого присмотра за поведением их не было, а потому не более как в полтора года почти буквально все развратились: одна бежала с татарином в Казань, откуда была возвращена чрез несколько месяцев этапным порядком беременною, другая судилась за скрытие плода… третья с опасною болезнью лежала в больнице.
Года чрез два с половиною какой-то молодой петербургский господин… осматривал фабрику и узнал, что почти все молодые работницы-женщины были из крепостных, отданных туда или самими господами, или управляющими. Этот господин узнал от них об невыносимо горьком их житье и бытье, о тиранических наказаниях немецкими приставниками, о разврате...
Рассказы этого господина об отвратительном положении фабричных рабочих достигли до ушей княгини С.Г. Волконской или графа Перовского, тогда, кажется, уже министра уделов. Он сообщил об этом управляющему Саратовскою удельною конторою...
Тот проверил сообщение об положении девушек на фабрике, донес в Петербург, и оттуда последовало распоряжение возвратить всех девушек и вдов в родное село.
Из 28 душ возвратились, кажется, только 22: две померли, несколько было в безызвестной отлучке, одна лежала в больнице и т.д.
После возвращения в свои дома вся дворня ликовала, но не к добру: из них только две вышли замуж. Веселилась и пела только одна Анюта, как пташка, вырвавшаяся из неволи, а остальные внесли разврат в более или менее патриархальную жизнь...
Любимица наша Анюта, развившись и обратясь в совершенную красавицу, попала в услужение семейству немца-фабриканта и возвратилась неразвращенною, но она не миновала рук Зернихаузина. Она после возвращения была взята горничною в дом управляющего. Тамошняя прекрасная весна была во всем своем уборе: все цвело, благоухало и пело, и тут, сколько помню, в день Вознесения часа в два после обеда мы с матерью сидели в своем плетневом чуланчике, куда выходили на все лето, прибежала Анюта, трепещущая, вся в слезах, упав на колени, уткнулась в платье матери и навзрыд рыдала.
Мать подняла ее лицо, спрашивая:
- Что с тобою, Анюта?
- Пропала я, тетенька, совсем пропала!
- Да что с тобою, расскажи?
- Погибла я, погибла, боюсь рассказывать, ты меня прогонишь!
Мать начала догадываться, целуя ее в голову с глубоким участием и говоря: «Говори, дитя мое, все расскажи», она и без слов совершенно поняла, что с нею случилось, выслала меня из чуланчика, но я подслушивал у дверей, и Анюта, горько плача, рассказала:
- Злодей Зернихаузин не отпустил меня к обедне, но зато услал тихо от меня всех в церковь. Когда я после уборки чего-то оглянулась, и он, изверг-злодей, стоял сзади меня, глядя такими страшными глазами. Я, испугавшись, закричала, хотела убежать, но он ухватил меня и совершил... После чего всунул мне в руку какие-то деньги, но я швырнула их на пол и стремглав побежала в сад, а оттуда в рощу и, упав, сколько пролежала там, не помню...
Соседние мелкие помещики, корнеты, подпоручики и служащие из соседних больших имений, приказчики, конторщики и пр. обзавелись в этой несчастной дворне любовницами, начались гульни, пьянства, появились незаконнорожденные дети. Из всех незаконнорожденных детей только одного взял отец-помещик и, обучив его, сделал порядочным человеком. Всякий пример заразителен, но в особенности дурной; молодые девушки, только что развившиеся, и вдовы, не бывшие на фабрике, тоже пустились в разврат, начался разлад в семействах: жены изменяли мужьям, мужья били их до полусмерти. Управляющий, будучи сам сладострастным развратником, и как бы в отмщение за то, что взяли с фабрики девушек, вопреки его распоряжению, смотрел на это сквозь пальцы:
- Взяли, дескать, с фабрики и теперь кормите этих дармоедов и любуйтесь поголовным развратом.
Самый, так сказать, разгар разврата я видел, когда мне было тринадцать лет. В это время я уже сознательно присматривался к этому страшному разврату и узнал о причинах его.





А. И. Матюшенский о рокомпотной продажной любви. Часть V

Из книги Александра Ивановича Матюшенского «Половой рынок и половые отношения». В начале - конец предыдущей темы, не поместившейся в прошлый пост.

Весь цикл развращения невинной женщины иногда заканчивается в течение 1-2 лет.
Еще быстрее карьера тех, которые начинают не с замужества, а с сожительства с любовником. Таких в таблице 41, или около 37%. В предыдущих главах мы указывали на очень распространенное явление сожительства с горничными. Цифра эта, полагаем, достаточно ясно говорит, каковы последствия этого сожительства.
Затем идут «проданные», «пьяные», «обманутые», «продавшиеся», всего 27 женщин, или более 24%. Для всех этих, очевидно, существует одна причина — деньги. Разница только в том, что за одних деньги взяты кем-то другим, другие взяли сами, третьи с помощью подкупленных пособников опоены вином, четвертые не без участия таких же продажных пособников обмануты. Но главным рычагом были везде деньги, обилие денег у одних и полное отсутствие их у других. Для одного рубль — огромная сумма, а другой имеет возможность сорить рублями, как прахом земным. Поэтому последний действует хладнокровно, с известным расчетом, а у первого с первого же момента кружится голова от неожиданного дождя рублей. Словом, как и вообще в жизни народов, главным злом является неравенство распределения капиталов...
[Читать далее]
По сословиям обитательницы домов распределяются так: крестьянок — 137, мещанок —46 и дворянок —1.
Это значит, что в огромном большинстве попадают в дома терпимости приезжие женщины, в особенности деревенские жительницы; т. е. крестьянки, которых в таблице и отмечено 137, или 74,4% всего количества. Объясняется это именно тем, что на них больше всего влияет кажущаяся выгодность ремесла проститутки, а также и вся обстановка жизни.
В самом деле, если сопоставить серую трудовую жизнь крестьянской женщины, задавленной нуждой, привыкшей на каждую копейку смотреть с благоговением, с видимой роскошью обстановки проститутки, то приходится сознаться, что соблазн слишком велик, почти непреодолим. Для горожанки уже легче противостоять соблазну, так как ей более или менее известна не одна показанная сторона жизни, а и внутренняя, она видела или слышала от других, что в жизни проститутки не одни цветы, а есть и тернии. Это и подтверждается таблицей, показывающей всего только 46 мещанок, или 25% всего количества.
Неестественный порок
Сношение с малолетними и с особями одного пола… относится уже к области неестественного порока. Тут уже страсть выливается в болезненные формы, выходя за пределы здорового и нормального удовлетворения естественной потребности.
Но это только начало потусторонней страсти. Болезнь, развиваясь, не останавливается на этом. Извращенная фантазия пресыщенного и обессиленного пороком человека идет дальше. Она стремится победить физическое бессилие, заменяя одни органы другими и создавая, таким образом, нездоровую атмосферу половых настроений, в которых человек и живет, как в пьяном угаре...
Социальное неравенство классов, являющееся прямой причиной существования проституции, в данном случае говорит только нам, что в нем, в этом социальном неравенстве заложена гибель не только рабов, но и господ. Праздность и чрезмерное питание, не регулируемое здоровым трудом, отдают этих последних во власть таких пороков, которые ведут ни к чему иному, как к самоуничтожению.
Класс, дошедший до извращения удовлетворения половых потребностей, не может существовать; он сам кладет предел своему существованию. Его историческое завтра отмечается ничем иным, как смертью. Признаки наступления этого завтра мы видим и сейчас. Так называемые старые роды, аристократические и буржуазные, в большинстве случаев производят потомков с явными признаками вырождения. Больше того, быть дегенератом становится почти обязательным для природного аристократа. Поэтому те, которые «по несчастью» случайно родились от здоровых родителей, стараются симулировать дегенерацию, чтобы таким образом воочию пред всеми показать и доказать свое аристократическое происхождение. Сам класс, значит, признал, что его потомками могут быть только дегенераты. А если в известном субъекте нет ясных признаков вырождения, то и аристократизм его происхождения сомнителен, в нем значит, есть кровь постороннего класса, кровь плебея, так как только отсюда может еще выходить здоровое потомство…
Праздность — мать всех пороков. Это прописная истина, которую нам приходится дополнить разве тем, что в числе детей праздности первенцем является половое извращение, порок самый скверный и в тоже время самый гибельный для человеческой семьи.
Праздная фантазия, постоянно подогреваемая избытком неиспользованных физических сил, ищет все новых и новых интересов в области полового вожделения. И если Сафо культивировала лесбосскую любовь, то мужчины в свою очередь додумались до возможности обходиться без помощи женщины.
…если на юге и востоке этот порок захватывает достаточно широкие круги населения, от магната аристократа до самого маленького буржуа, — то в северных странах мужеложство культивируется исключительно в высших кругах аристократов или претендующих на аристократизм. Это привилегия больших бар, в особенности занимающих исключительно высокое положение, за которыми идут и их рептилии, вроде известного в Петербурге князя...
Но это их домашнее дело, не выходящее за пределы данной социальной группы, и поэтому к нашему вопросу имеющее только косвенное отношение.
К сожалению, половые извращения этим не ограничиваются. В большинстве случаев пресыщенный человек обращается к услугам бедных, голодных людей.
Вот какую картинку мы находим в газете «Сегодня». «В 3-4 часа ночи разврат уже догорает на Невском проспекте.
Остаются только одни «головешки» —десятка два оборванных, иззябших несчастных «жриц любви», от которых отказался последний пьяненький рябчик — приказчик или половой из трактира.
Они уныло бродят по улице, попыхивая папироской и с замиранием сердца думая о завтрашнем дне.
Завтра—голод. Ругань «хозяйки». Побои, жестокие побои «кота», который придет за выручкой и ничего не получить.
В это время появляются на Невском маркизы де-Сад.
Обыкновенно это очень прилично одетые господа, по большей части в цилиндрах и с моноклями.
Заметив одиноко бродящую девушку, франт подходит к ней и презрительно цедит сквозь зубы:
— Э-э... скучно, милая?
Девушка изображает на своем испитом, затасканном лице обворожительную улыбку.
— Конечно, скучно, — говорит она, — вдвоем завсегда веселее...
Франт еще презрительнее пожимает плечами и говорить морщась:
— Ну, какое с тобой веселье. Дурнушка ты, почти урод...
А вот это, если хочешь:
Он показывает хлыст и небрежно роняет — 15 ударов два рубля!
Бедная жрица любви начинает раскидывать мозгами.
Ей все равно быть битой. Если она отвергнет предложение франта, ее завтра будет истязать ее покровитель. Будет топтать ногами, колотить чем попало и по чем попало.
Уж лучше быть исколоченной хлыстом франта... Полусоглашаясь, она спрашивает:
— А вы не больно?
— Нет-с, больно... Очень больно! — говорит он...
Девушка все-таки соглашается, и начинается торг.
3-4 рубля обыкновенно удовлетворяют обе стороны, и за эти деньги франт покупает право на истязание несчастной жертвы голода.
Начинается истязание.
Маркиз де-Сад, понятно, сечет свою жертву не просто, а со всякими фокусами.
Иногда он входит в блок с «хозяйкой», и тогда над жертвой начинают издеваться.
Ее секут на полу, на кровати, на табурете. Секут хлыстом, ремнем, розгами.
Девушка кричит — ей завязывают рот. В промежутках ее спаивают коньяком и пивом.
Дворник слышит задушенный крик, свист розог, но рубль закрывает ему глаза и уши.
К утру совершенно пьяную, всю в рубцах и кровавых подтеках, девушку бросают на кровать.
Однако к вечеру она уже опять припудрена, подрумянена, одета с убогим шиком, который требуется для улицы, и готова к новым ласкам или истязаниям.
Между дамами Невского есть уже такие, которые поймав вас за рукав, сразу предлагают:
— 3 рубля хлыстом, а ежели ремнем, то два...
Есть, говорят, такие артистки, которые так «выделали кожу», что свободно переносят 25—30 ударов хлыстом.
— Вам с криком или без крика? — спрашивают они нанимателя.
И сообразно с этим ставят цену.
Обыкновенные проститутки, у которых кожа еще чувствительна, завидуют им страшно (!).
— Хоть от скверных болезней застрахованы! —  говорят они вздыхая. — Рубцы заживут. Кожа не платье, которое зашивать нужно, если порвется. Она сама заживает...
Число маркизов де-Сад заметно прогрессирует за последнее время.
В 3-4 часа их можно видеть везде на Невском: у пассажа у Николаевского вокзала, у Аничкина моста.
Между ними молодые франты, солидные мужчины средних лет, с брюшками; попадаются даже седовласые старички.
Они шныряют по улице, заглядывая под шляпки и присматриваясь к лицам, на которых заметнее и рельефнее видна печать голода».
Картина характерная для существующих социальных отношений. Полное пресыщение тут ищет своего антипода — безнадежно голодного человека, над которым и проявляет власть денег, — проявляет в полной мере, не стесняясь никакими границами.
Жестокость! Но не одна жестокость, а с примесью большой дозы болезненной страсти, которая и ставится целью в дикой картине истязания женщины.
Хлыст как средство для достижения полового удовлетворения не составляет новости. Это всегдашний спутник полового бессилия, хотя применяется и различно.
Тут мы видим истязание женщины, которым и достигается удовлетворение бессильного истязателя. Но известна и другая форма, когда женщину ставят в положение истязательницы: она сечет своего нанимателя и тем доводит его до возбуждения.
Таков удел пресыщенных людей. Им приходится хлыстом выбивать из себя способность сношения с женщиной.
Но это средство слишком радикальное и не всем по силам. А поэтому болезненная фантазия и ищет выходов в другой стороне, именно в созиданий известной обстановки для разврата и в замене обессилевших органов другими, предназначенными природой совсем для других функций.
Порнографический клуб
Мы заимствуем описание этого клуба из газеты «Столичное Утро». Целью этого клуба как раз именно и служит создание возбуждающей атмосферы, в которой страдающий половым бессилием субъект доводит себя до такого состояния, в котором удовлетворение получается помимо соответствующих органов.
Иначе говоря, весь человек превращается в один сплошной половой орган.
Вот какова обстановка такого превращения.
Автор описывает клуб, как очевидец.
«Мой знакомый повел меня в конспиративный «Храм Эроса».
Мы вошли в роскошно обставленную приемную, где меня снабдили карточкой, именовавшей меня почетным гостем «Эротического клуба...».
Общий зал, куда мы вступили из приемной, поразил меня своим великолепием...
В зал волнами переливался розовый полумрак, отчего обнаженные фигуры на гравюрах приобретали жизненность и создавали приторную, липкую атмосферу скрытого разврата.
Возможно, что в данном случае не обошлось без психологической подкладки, потому что содержание гравюр не выходило пока за пределы обычных изображений мужского и женского тела.
По залу взад и вперед прогуливались дамы в умопомрачительных туалетах и мужчины в официальных смокингах и сюртуках…
Публика все прибывала.
Появились паралитики-старички, юноши, не уступавшие дряхлостью старичкам, кое-где мелькнули три-четыре розовых мальчишеских физиономии.
Но преобладали, несомненно, женщины.
Они буквально затопили морем кружев и шелка весь зал, и отдельные группы мужчин редкими черными островками выделялись среди разноцветных полутонов дамских нарядов.
Мимо меня проскользнул 14-летний толстый мальчуган, с каким-то виноватым видом следовавший за испитым чахлым мужчиной.
Я удивленно посмотрел на моего спутника.
— Неужели? — мелькнула в голове отвратительная мысль.
— Крылья, — спокойно улыбнулся мой знакомый.
Наконец дверь в другой конец фойе распахнулась, и струя бледно-синего света ворвалась в фойе.
Публика хлынула в открытую дверь.
Мы вошли вслед за всеми.
Кровь ударила мне в голову, и жгучий стыд буквально переполнил все мое существо.
Прямо предо мной в глубине комнаты чуть ли не полстены занимала задрапированная голубой кисеей картина.
Изображалась гнусная сцена утонченнейшего парижского разврата. Реализм бил вовсю. Детали, видимо, сладострастно смаковались «опытным» художником. Наглым цинизмом дышал каждый мазок кисти.
Я отвернулся и в глаза мне ударило еще болеe отвратительное зрелище.
Сотни раскрасневшихся, потных лиц, дышащих последней степенью страсти, налитые кровью глаза, искрящиеся тупым, безумным блеском взоры. Каждая жилка трепетала в этих животных физиономиях, искаженных отвратительным чувством извращенного сладострастия.
Трудно сказать, что производило болеe грязное ощущение: картина ли или разгоряченная ею публика?
— Выйдем отсюда! — шепнул я своему спутнику, также, видимо, слегка возмущенному этим зрелищем.
— Да, марка чересчур высока! — пробормотал он, увлекая меня сквозь толпу в боковую дверь.
— Посидим в библиотеке, а потом прямо пройдем в концертный зал.
В библиотеке мы очутились одни...
— Неужели снаружи ничто не обличает характера библиотеки? — подумал я и сам устыдился своей наивности.
В углу, слегка прикрытая тяжелой бархатной портьерой, белела гипсовая фигура обнаженного мальчика с цинично сложенными руками…
Мы вошли в огромный полутемный зал…
На сцену выпорхнули две танцовщицы в совершенном почти дезабилье.
Начался танец.
Гибкие, изящные телодвижения, томная грация и дурманящая прелесть страстных порывов вдруг бесстыдно нарушились неприкровенным цинизмом, грязной пошлостью, отвратительным до тошноты жестом.
Танцовщицы изогнулись в диком кричащем изгибе, и вдруг из-за сцены с легкостью серн выскочило четверо мальчиков, — весенние, красивые, стройные, — совершенно обнаженные.
И как ни красиво гармоничное сочетание молодых, изящных, свежих фигур, — чем-то тайно гнусным, бесстыдно отвратительным повеяло от этого восточного сладострастного танца, возбуждавшего истерические вскрикивания в объятом сумраком зале.
Но танцы окончились.
На сцену вышла костлявая изможденная фигура юноши. Он был совершенно гол.
— Лектор эстетики, — шепнул мне мой спутник.
Отвратительная фигура сухопарого юноши бесстыдно стала на краю сцены.
Я отвернулся. Слишком циничен был вид молодого профессора.
Длинно, скучно и отвратительно повествовал лектор об аномалиях своего противного тела, явившихся следствием неестественных половых желаний: кружилась голова и подступало что-то к горлу от цинично откровенной речи бесстыдного юноши.
Наконец он окончил.
На сцене появился «небезызвестный беллетрист-поэт».
Трудно передать всю ту массу пошлости, цинизма и карамазовщины, которую рекомендовал поэт, как новый путь в литературе, искусстве и в чувствованиях современного человека.
Нет! Лучше обойти эту проповедь!
Концертное отделение было закончено.
— Ваша программа закончена, — обратился ко мне мой спутник, — Гостям нельзя долее оставаться здесь. Но если вы хотите увидеть дальнейшее, я попрошу об этом председательницу общества и хозяйку дома баронессу Ш...
Я махнул рукой. Цинизм атмосферы до такой степени обдал меня со всех сторон, что я чувствовал себя на веки погрязшим в липкой массе скверны.
— До конца, так до конца! — сказал я.
Спутник мой вернулся от председательницы.
— Позволила. Пойдемте в мой кабинет, —  сказал он, — обращаясь ко мне и к сидевшей рядом с ним красивой женщине южного типа.
Я не помню, что произошло. Несомненно, на меня опьяняюще подействовал не столько выпитый ликер, сколько все виденное.
Но в кабинете моего спутника я помню такую картину.
В купальном костюме полулежит в кресле мой знакомый. У него на коленях в самом откровенном виде сидит приглашенная им женщина. А против нее сладострастно улыбается эротическая старческая физиономия.
Из чувства элементарного стыда я лишен возможности полнее описать эту сцену. Достаточно того, что главным действующим лицом являлся старичок — vis a vis.
У меня закружилась голова от отвращения.
Я выскочил из кабинета моего знакомого в библиотеку.
Грязное до тошноты отвратительное ощущение объяло меня от головы до ног. Противно было прикосновение собственной своей руки.
И вдруг открылась дверь, и в библиотеку выскочил голый измятый мальчик. Истерзанный вид его, помутневшие глаза, дрожащие руки и вся пошатывающаяся, измученная фигура слишком ясно говорили в чьей власти он был.
Я собрал последние силы и вышел из этого гнусного омута разврата.
Отцы, матери, учителя и воспитатели, берегитесь! В программу общества включено: начать с осени пропаганду эротических идей среди учащихся обоего пола».
(«Стол. Утро», № 45—1907 г.).
По поводу этого описания «порнографического клуба» нам остается сказать только несколько слов, которые вместе послужат заключительными словами для всей нашей работы. Порнографический клуб, а вернее, просто притон противоестественного разврата, является венцом тех отношений людей, на которых держится капиталистический строй. Постепенно в своем развитии этот строй одних порабощал и обессиливал, а других возводил по лестнице могущества и власти, поставив, наконец, их в такое положение, что и самое порабощение не требует от них никаких усилий. У них, таким образом, все есть и все дается без труда, не исключая и власти.
Отсюда, они потеряли значение в жизни даже и в качестве властителей. Система строя действует сама, без их участия. А они оказались совершенно ненужными в общей производительной работе, оказались «лишенными труда», как их антиподы лишены прав. А лишенный труда неминуемо теряет цельность и крепость организма; развитее его организма идет в одну сторону и именно в ту, с которой к нему предъявляются требования.
В данном случае эти требования определяются традиционным: «вино и женщины!» — что в свою очередь сводилось к половым наслаждениям. В продолжение веков эти наслаждения были обычным режимом жизни, что естественно и повело к переутомлению, за которым, как уже указано выше, последовало начало вырождения класса. На сцену уже выступает потомство, которому естественные сношения с женщиной недоступны. Требуется порнографический клуб, иначе говоря, требуется учреждение для самоубийства. И в это учреждение идут, не могут не идти, так как иного смысла существования нет. Для них в обществе нет иного дела, и убийственный клуб — только логический и естественный конец всей истории господства одних и рабства других. Жизнь, сама природа, мстит господам за муки и страдания рабов и приводит их в порнографический клуб, как в историческую могилу, в которой они и найдут свой бесславный конец.


Акт об обыске у Ягоды

1937 года, апреля 8 дня. Мы, нижеподписавшиеся, комбриг Ульмер, капитан госуд. безопасности Деноткин, капитан госуд. безопасности Бриль, ст. лейтенант госуд. безопасности Березовский и ст. лейтенант госуд. безопасности Петров, на основании ордеров НКВД СССР за №№ 2, 3 и 4 от 28 и 29 марта 1937 года в течение времени с 28 марта по 5 апреля 1937 года производили обыск у Г. Г. Ягода в его квартире, кладовых по Милютинскому переулку, дом 9, в Кремле, на его даче в Озерках, в кладовой и кабинете Наркомсвязи СССР.
В результате произведенных обысков обнаружено:
1. Денег советских 22 997 руб. 59 коп., в том числе сберегательная книжка на 6180 руб. 59 коп.
2. Вин разных 1229 бут., большинство из них заграничные и изготовления 1897, 1900 и 1902 годов.
3. Коллекция порнографических снимков 3904 шт.
4. Порнографических фильмов 11 шт.
[Читать далее]
5. Сигарет заграничных разных, египетских и турецких 11 075 шт.
6. Табак заграничный 9 короб.
7. Пальто мужск. разных, большинство из них заграничных 21 шт.
8. Шуб и бекеш на беличьем меху 4 шт.
9. Пальто дамских разных заграничных 9 шт.
10. Манто беличьего меха 1 шт.
11. Котиковых манто 2 шт.
12. Каракулевых дамских пальто 2 шт.
13. Кожаных пальто 4 шт.
14. Кожаных и замшевых курток заграничных 11 шт.
15. Костюмов мужских разных заграничных 22 шт.
16. Брюк разных 29 пар
17. Пиджаков заграничных 5 шт.
18. Гимнастерок коверкотовых из заграничного материала, защитного цвета и др. 32 шт.
19. Шинелей драповых 5 шт.
20. Сапог шевровых, хромовых и др. 19 пар
21. Обуви мужской разной (ботинки и полуботинки), преимущественно заграничной 23 пары
22. Обуви дамской заграничной 31 пара
23. Бот заграничных 5 пар
24. Пьекс 11 пар
25. Шапок меховых 10 шт.
26. Кепи (заграничных) 19 шт.
27. Дамских беретов заграничных 91 шт.
28. Шляп дамских заграничных 22 шт.
29. Чулок шелковых и фильдеперсовых заграничных 130 пар
30. Носков заграничных, преимущественно шелковых 112 пар
31. Разного заграничного материала, шелковой и др. тканей 24 отреза
32. Материала советского производства 27 отрезов
33. Полотна и разных тканей 35 кусков
34. Заграничного сукна 23 куска
35. Отрезов сукна 4 куска
36. Коверкот 4 куска
37. Шерстяного заграничного материала 17 кусков
38. Подкладочного материала 58 кусков
39. Кож разных цветов 23
40. Кож замшевых 14
41. Беличьих шкурок 50
42. Больших наборных куска беличьих шкурок 4
43. Каракулевых шкурок 43
44. Мех — выдра 5 шкурок
45. Чернобурых лис 2
46. Мехов лисьих 3
47. Мехов разных 5 кусков
48. Горжеток и меховых муфт 3
49. Лебединых шкурок 3
50. Мех — песец 2
51. Ковров больших 17
52. Ковров средних 7
53. Ковров разных — шкуры леопарда, белого медведя, волчьи 5
54. Рубах мужских шелковых заграничных 50
55. Мужских кальсон шелковых заграничных 43
56. Мужских верхних рубах шелкового полотна заграничных 29
57. Рубах заграничных «Егер» 23
58. Кальсон заграничных «Егер» 26
59. Патефонов (заграничных) 2
60. Радиол заграничных 3
61. Пластинок заграничных 399 шт.
62. Четыре коробки заграничных пластинок ненаигранных
63. Поясов заграничных 42
64. Поясов дамских для подвязок заграничных 10
65. Поясов кавказских 3
66. Носовых платков заграничных 46
67. Перчаток заграничных 37 пар
68. Сумок дамских заграничных 16
69. Юбок 13
70. Костюмов дамских заграничных 11
71. Пижам разных заграничных 17
72. Шарфов разных, кашне и шарфиков заграничных 53
73. Блузок шелковых дамских заграничных 57
74. Галстуков заграничных 34
75. Платьев заграничных 27
76. Сорочек дамских шелковых, преимущественно заграничных 68
77. Кофточек шерстяных вязаных, преимущественно заграничных 31
78. Трико дамских шелковых заграничных 70
79. Несессеров заграничных в кожаных чемоданах 6
80. Игрушек детских заграничных 101 комплект
81. Больших платков дамских шелковых 4
82. Халатов заграничных шелковых, мохнатых и др. 16
83. Скатертей ковровых, японской вышивки заграничных, столовых — больших 22
84. Свитеров шерстяных, купальных костюмов шерстяных заграничных 10
85. Пуговиц и кнопок заграничных 74 дюж.
86. Пряжек и брошек заграничных 21
87. Рыболовных принадлежностей заграничных 73 пред.
88. Биноклей полевых 7
89. Фотоаппаратов заграничных 9
90. Подзорных труб 1
91. Увеличительных заграничных аппаратов 2
92. Револьверов разных 19
93. Охотничьих ружей и мелкокалиберных винтовок 12
94. Винтовок боевых 2
95. Кинжалов старинных 10
96. Шашек 3
97. Часов золотых 5
98. Часов разных 9
99. Автомобиль 1
100. Мотоцикл с коляской 1
101. Велосипедов 3
102. Коллекция трубок курительных и мундштуков (слоновой кости, янтарь и др.),
большая часть из них порнографических 165
103. Коллекция музейных монет
104. Монет иностранных желтого и белого металла 26
105. Резиновый искусственный половой член 1
106. Фотообъективы 7
107. Чемодан-кино «Цейс» 1
108. Фонари для туманных картин 2
109. Киноаппарат 1
ПО. Приборов для фото 3
111. Складной заграничный экран 1
112. Пленок с кассетами 120
113. Химических принадлежностей 30
114. Фотобумаги заграничной — больших коробок 7
115. Ложки, ножи и вилки 200
116. Посуда антикварная разная 1008 пред.
117. Шахматы слоновой кости 8
118. Чемодан с разными патронами для револьверов 1
119. Патрон 360
120. Спортивных принадлежностей (коньки, лыжи, ракеты) 28
121. Антикварных изделий разных 270
122. Художественных покрывал и сюзане 11
123. Разных заграничных предметов (печи, ледники, пылесосы, лампы) 71
124. Изделия Палех 21
125. Заграничная парфюмерия 95 пред.
126. Заграничные предметы санитарии и гигиены (лекарства, презервати вы) 115
127. Рояль, пианино 3
128. Пишущая машинка 1
129. К.-р. троцкистская, фашистская литература 542
130. Чемоданов заграничных и сундуков 24
Примечание: Помимо перечисленных вещей, в настоящий акт не вошли разные предметы домашнего обихода, как-то: туалетные приборы, зеркала, мебель, подушки, одеяла, перочинные заграничные ножи, чернильные приборы и др.
Комбриг Ульмер
Капитан ГБ Деноткин
Капитан ГБ Бриль
Ст. лейтенант ГБ Березовский
Ст. лейтенант ГБ Петров.
ЦА ФСБ. Ф. Я-13614. Т. 2. Л. 15-20