Tags: Атеизм

Настольная книга атеиста

Взято с Пикабу.

Расскажу ещё про одну книгу, очень помогшую мне понять окружающий мир и просветлившую моё сознание. Было мне тогда лет 25. Я приехал в гости к знакомым на дачу, и обнаружил опять-таки на чердаке странную зелёную книжицу с жутким названием "Настольная книга атеиста". Название очень пугало, т.к. был разгар 90-х, и все мы прекрасно знали, что атеизм - это сатанизм. Атеисты - это мракобесы, поднявшие руку, о ужас, на самого Господа Бога, нашего создателя и нашего Спасителя. Что может быть вообще хорошего в человеке, живущего без Бога в душе? Он же тебя может запросто взять и убить, или в лучшем случае обокрасть. Ведь его ничего не сдерживает. Он не боится, что попадёт в ад за свои грехи, а значит свободен от любых ограничений, его никогда не будут мучить угрызения совести и никакие нормы морали ему не указ. Ведь он отверг десять заповедей Господних, а значит злее и подлее нету существа, чем атеист. Чему же тогда может научить добропорядочного человека подобная книжица, кроме человеконенавистничества и богохульства?

[Читать далее]

Я открыл первую страницу, и увидел авторский состав этого богопротивного творения - там были доктора наук, академики, члены-корреспонденты, доценты, а возглавлял весь этот чудовищным шабаш некий академик Сказкин. И что, они все грабят и убивают, не моргнув глазом? Этот вопрос очень заинтересовал меня, я взял книжку в руки и пошёл к хозяевам дома.

Я показал книгу своим знакомым и поинтересовался, могу ли я взять её почитать на некоторое время. Хозяйка дома, увидев название, громко запричитала - убери её немедленно с моих глаз долой, а лучше пойди сожги её во дворе, чтобы даже упоминания не было об этой мерзости. Её испуг только воодушевил меня, и я решил во что бы то ни стало прочитать эту книгу.

Меня с детства волновали некоторые острые вопросы, на которые никто не мог дать вразумительного ответа, и нет-нет, да и закрадывался червь сомнения насчёт всего божественного:

1. Почему люди молятся Господу, но он помогает крайне редко.

2. Почему бандиты носят огромные золотые кресты на груди, ходят в церковь, молятся, но Господь никак не может сделать так, чтобы они не бандитствовали.

3. Если Ленин и Сталин были сатанистами, убившими миллионы невинных младенцев, то кто тогда такой Гитлер? Посему выходило, что он меч господень, с помощью которого Господь решил разобраться с демонами-большевиками, и покарать русский народ, отвергнувший Господа, ломавший церкви и массово расстреливавший святых отцов. Была даже информация, что большевики в монастырях отрезали монахиням груди. Но если Гитлер святой, то почему его так не любят?

4. В 90-е годы русский народ, наконец, вспомнил про Бога. Стали открываться всё новые и новые церкви, святые отцы вели проповеди по телевизору. В центре Москвы, наконец, было уничтожен богомерзкий бассейн «Москва», а на его месте восстановлен Храм Христа Спасителя. Но почему же стала зашкаливать преступность? Ведь если все кругом опять верят в Бога, боятся ада, то почему они насилуют, грабят и убивают?

5. Как так получилось, что образованные советские люди, многие с высшим образованием, вдруг в одночасье стали молиться Богу, читать гороскопы и заряжать воду от Кашпировского? Ведь ещё каких-то пять лет назад, моя мать покупала собрание сочинений Ленина, а отец смеялся, когда я задувал прабабушкину лампаду, зажжённую по поводу очередного праздника.

Это были самые животрепещущие вопросы, также была ещё масса других менее серьёзных:

- почему люди, верящие в Аллаха, убивают за веру верующих в Христоса и наоборот (как раз шла война в Чечне), и каждый уверен в своей правоте. Какая религия всё-таки истинная? как не ошибиться с выбором, чтобы не загреметь в ад?

- зачем люди ходят молиться именно в церковь? Неужели Господь услышит мою молитву только там, если он всевидящий?

- зачем вообще нужно молиться, если Господь и так знает всё про всех и хочет всем помочь?

Ну и так далее, список можно продолжать. В школе сначала говорили, что Бога нет, затем те же учителя с началом 90-х стали говорить, что Он всё-таки есть. Учитель литературы доказывал мне на перемене, что конец света будет в 1999 году, т.к. 999 это не что иное, как перевёрнутые 666 – число зверя, а молодая учительница истории говорила, что сразу видит есть ли у человека бессмертная душа (а у некоторых, выходит, её может не быть).

Итак, вопросов было много, ответов на них не было, а церкви росли как грибы после дождя. Я никак не мог понять, хорошо это или плохо, надо ли мне молиться и ходить в церковь? И какому Богу лучше молиться, чтобы на 100% попасть в рай?

Как же было удивительно, что такой небольшой и неказистый томик разрешил все эти вопросы, сберёг кучу времени и денег, и самое главное научил понимать людей и чего от них ждать.

В первой части книги описывается история мировых религий на разных континентах, а также затрагиваются вопросы атеизма в древние времена. Да-да, и в древние времена были люди, сомневающиеся в правдивости религиозных мифов. Эту часть можно не читать, если нет особого интереса к видам религий и её истории.

Во второй части начинается самое интересное. Здесь подробно разбираются материальные и психологические предпосылки к возникновению религии. В результате эволюции мозга человек научился мыслить образами, а затем отделять образ от самого предмета. Это было ключевой особенностью высшей нервной деятельности, лёгшей в дальнейшем в основу мистического мировоззрения. Здесь же рассматривается такое явление, как мистицизм, т.е. дуализм представления об окружающем мире. Для мистически мыслящего человека есть как бы два мира, один мир – это материальный, окружающий его мир, а другой мир – невидимый, потусторонний, населённый неведомыми духами и силами, но могущими вступать в контакт с человеком и оказывать на человека материальное влияние. Далее из книги становится ясно, что любая религия – это всего лишь навсего разновидность мистицизма, и если у человека мистическое мировоззрение, то он готов поверить в любой, самый чудовищный и немыслимый бред. Теперь стало ясно, почему верующие с такой лёгкостью способны с одной стороны молиться иконам и воображаемому существо на небе, а с другой стороны ходить к знахарям, «постигать» мир с помощью йоги, читать гороскопы и заряжаться от мощей «святых». Ведь это проявления одного и того же – мистицизма.

Следующие главы посвящены психологии верующего. Здесь мы узнаём причины возникновения религии, главная из которых – это страх. Страх перед болезнями, страх перед голодом, страх потерять работу, просто страх перед своим будущим – всё это благодатная почва для религии. Становится понятным, почему советские люди с такой лёгкостью поверили в барабашек, в бога и прочих кащеев бессмертных. Ведь в 90-е годы появился капитализм, а значит появился страх. Страх, ложась на благодатную почву мистицизма, подкреплённый средствами буржуазии приводит неокрепшую психику к религии, и ещё недавние советские инженеры, высмеивавшие дремучих бабок, сами превратились в дикарей, воздевающих руки к небу, прося помощи у невидимого божества. Приведу небольшую цитату из книги:

"Может показаться парадоксальным, но в нашу эпоху огромных завоеваний человеческого разума мистика не только удерживает свои позиции, но и укрепляет их в западных странах. Это — проявление духовного кризиса буржуазного общества, порожденного общим кризисом капитализма. В условиях общей неустойчивости, неуверенности в завтрашнем дне, бесперспективности существования жители западных стран видят единственный для себя выход в мистических переживаниях. А буржуазные государства оказывают всяческую поддержку современным магам и чародеям, затемняющим сознание трудящихся, мешающим им увидеть реальные процессы, происходящие в обществе.

Именно поэтому статистика свидетельствует о росте мистических настроений в западном мире. Десятки тысяч астрологов, медиумов, колдунов открыто действуют в США, ФРГ, Италии, Франции и других буржуазных странах. Они объединяются в мистические общества, официально регистрируемые властями, издают свои газеты и журналы, созывают конференции, симпозиумы, съезды. На Западе существуют целые фирмы, занимающиеся бизнесом на мистике. Там не в диковинку гадательные автоматы на улицах, справочные бюро, толкующие сны. Регулярно печатаются в периодических изданиях гороскопы, за которыми следят миллионы людей, пытающихся заглянуть в будущее, узнать свою судьбу.

Известно, что к знаменитым гадалкам обращаются видные политические деятели, бизнесмены. В крупнейших буржуазных издательствах выпускается огромное количество литературы, пропагандирующей теософию, антропософию, прочие «оккультные науки»."

Это писалось в советской книге в 1987 году! Ничего не напоминает?

Далее рассматривается влияние религии на психику верующего. Как ни странно, но это далеко не безобидно. Верующий человек соизмеряет все свои поступки не окружающим себя обществом и близкими, а с вымышленным существом и текстами, написанными от имени этого самого вымышленного существа. То, что я сделал, оно будет одобрено моим божеством или нет – вот лейтмотив поведения верующего. А не то, как его действия способны повлиять на окружающих. Верующий не задумывается, плохи или хороши его поступки по отношению к людям, самое главное для него – одобрение невидимого существа из потустороннего мира и соответствие их неким текстам, написанным непонятно кем и непонятно когда.

Что в общем-то подтверждается историей религиозных войн, когда верующие в одного и того же бога, резали друг другу глотки похлеще папуасов, т.к. одни по мнению других немного не так трактуют божественные тексты. Становится понятным, откуда у верующих людей столько злобы и нетерпимости к тем, кто, по их мнению, не соответствует тому, что думает их вымышленный божок.

В следующих главах показывается, как верующий человек портит свою жизнь, загромождая её совершенно бессмысленными ритуалами. Как коверкается жизнь верующего вследствие того, что он посвящает её не себе, не близким, а вымышленному монстру, который так никогда и не услышит молитв, так никогда и не внемлет красочным ритуалам и ролевым играм, потому что является вымыслом. Вместо того, чтобы заниматься полезными для общества и личности делами – образовываться, заниматься спортом, посвящать себя близким, верующий совершенно впустую расходует огромные средства и бесполезно тратит своё личное время.

Дальше показано, что религия в антагонистических обществах служит эксплуататорским классам, т.к. дурманит головы трудящимся, мешая правильному пониманию природы и общественных законов. Обещая райские кущи в загробном мире за страдания в мире реальном, религия как нельзя лучше соответствует интересам буржуазии. Именно поэтому в 90-е годы началась массированная религиозная пропаганда и строительство культовых сооружений.

А как же религиозная мораль? Почему же она не помогает преодолеть преступность и несправедливость? И тут книга даёт ответы – возможность замолить свои грехи, откупиться деньгами или снять с себя ответственность за совершённые злодеяния с помощью магических ритуалов и заклинаний, всё это ни в коей мере не ограничивает верующего при совершении преступлений, а напротив, провоцирует его на это. Ведь всегда можно в случае чего покаяться, в крайнем случае уйти в монастырь или пожертвовать энную сумму на строительство храма. И грехи будут отпущены.

Только атеист является по-настоящему высокоморальной личностью, т.к. соизмеряет свои поступки с окружающими себя людьми, а не с вымышленным чудищем. Атеист боится общественного порицания, а не мифической божьей кары в загробном мире, которую можно избежать путём ритуалов. Что в полной мере доказывает статистика по тюрьмам в США: 99% осужденных являются верующими, и только 1% атеистами. Т.е. преступления совершаются в основном верующими людьми.

И, уже в конце книги, показаны основные пути преодоления религии. Вскрыв социальные корни религии в классовом обществе, основоположники марксизма–ленинизма доказали, что для преодоления религии необходимо в первую очередь уничтожить социальный строй, основанный на эксплуатации человека человеком, т. е. совершить социалистическую революцию.

От себя: книгу скачал. Надеюсь, самое интересное вскоре выложу.




Шульгин об СССР. Часть IV

Из книги Василия Витальевича Шульгина "Письма к русским эмигрантам".

…мы направились… к Днепру. Здесь было то, что я хотел увидеть, — огромный строительный комбинат, фабрика жилищ.
— Если бы, — говорит инженер, — мы продолжали по-старинному складывать кирпичик к кирпичику, то у нас просто не было бы надежды справиться с тем, что называется жилищной проблемой. Вы знаете сколько жилищ унесла война? Спрос на жилплощадь растет неудержимо и притом по двум основным причинам. Механизация сельского хозяйства освобождает рабочие руки. Естественно, люди стремятся на фабрику, на новые предприятия, а значит, в города, а значит, подай им жилища. С другой стороны, горожане природные, так сказать, требуют просторных удобных жилищ. Это ставит перед нами, инженерами, весьма трудную проблему. Надо устоять перед этим двойным натиском, т. е. построить столько, чтобы предложение сравнялось со спросом.
Инженер продолжал:
— Так вот я и говорю, что если бы строили старыми способами, то не было бы надежды выгресть против стремительного течения. Нас сносило бы вниз. Но мы перешли к новым методам.
— Водитель, остановитесь на минутку. — Машина стала. Инженер продолжал:
— Вот смотрите.
Я увидел лебедку. Много лебедок — подъемных кранов. Эти стальные птицы напоминали страусов в пустыне. Или, лучше сказать, неких доисторических чудовищ. Наука восстановила их размеры: эти птички, стоя на земле, могли бы клевать людей через окно 4-го этажа.
Чем же занимаются здесь стальные птицы XX века?
[Узнать]Они, опустив шею, ищут что-то на земле. Схватив добычу, они поднимают ее на воздух и, повернувшись на месте, опускают снова.
— Что они делают?
— Они подымают части домов, стены и перекрытия, так называемые блоки, и опускают их на грузовики. Грузовики мчатся в места стройки. Там такие же лебедки снимают части домов с грузовиков и ставят их на место, сначала на фундамент, а потом на стены, все выше и выше. Присмотритесь. Вот лебедка взяла кусок стены с прорезанными окнами; другая — с отверстием для двери; третья тащит голый блок, т. е. часть стены без окон и дверей.
— Размер их?
— Блоков? Примерно 2×3 метра. А кирпич, ну, вы знаете размер кирпича. Складывать дом по кирпичу — это муравьиная работа. При помощи стальных гигантов мы идем гигантскими шагами в смысле складывания домов. Перед вами огромный комбинат, он готовит блоки, которые в современном строительстве заменяют кирпичи.
Инженер продолжал:
— Киев не отстает в этом деле от других городов страны. И все же мы недовольны. Надо строить скорей! Надо найти способы, методы, чтобы усилить гонку сооружений.
Я рискнул заметить:
— Чтобы усилить гонку сооружений, надо ослабить гонку вооружений.
— Конечно! Поэтому-то наше правительство, — продолжал инженер, — и ведет такую последовательную и упорную борьбу за всеобщее разоружение. Если мир этого добьется, мы сможем все средства вкладывать в строительство городов и сел.
— Если вы меня спросите, — заметил инженер, — какая часть средств тратится всеми государствами на вооружение, я не сумею вам ответить, но это громадные средства. И если бы правители всех стран бросили их на улучшение человеческой жизни, то результаты могли бы быть действительно сказочными. Люди строили бы не дома, а дворцы. Они превращали бы целые страны в цветущие сады, пустыни — в моря и соленые, негодные озера — в плодородные земли. Сахара стала бы одним сплошным оазисом.
Словом, все то, что не мог бы предвидеть ни Жюль Верн, ни вообще какой-либо изобретательнейший фантаст наших дней, все это стало бы реальностью.
Инженер так красиво и убедительно говорил о сказочной эпохе, которая могла бы осуществиться, но на пути которой еще стоят мрачные чудовища, что как-то захотелось увидеть сказку без если. Сказку, которая бы как-то освежила нервы, постоянно напрягаемые, волшебными, но вместе с тем и суровыми перспективами. Словом, захотелось для отдыха и перемены увидеть просто сказку.
Оказалось, что это возможно. И в этот же вечер в театре имени Шевченко я смотрел балет «Лесная песня», поставленный по сказке Леси Украинки. Но я назвал бы этот балет странно звучащим именем — «Чуть-чуть».
Подлинная поэзия этот балет! Танцоры превосходны…

Когда входишь в Лавру, острые впечатления вихрятся вокруг. Крутые спуски и подъемы. Каштаны большой старости; старинные здания церковного стиля. Красота прошлого, обаяние ушедшего…
…весь храм имеет совершенно иной вид, чем в XI веке. Однако мозаика, та самая мозаика, которая была положена на эту восточную стену в 1038 году, сохранилась до удивительности. Золотой фон сияет так, как будто он сделан сегодня.
— Как это может быть?
Молодой ученый, дававший объяснения (их можно бы назвать лекциями), ответил на мой вопрос примерно так:
— Мы обнаружили, изучая мозаику Софийского собора, высокую технику мастеров, ее изготовивших, благодаря чему она блестяще сохранилась до наших дней. Недавно, проводя реставрационные работы, мы очистили и отмыли мозаику, и теперь она предстала во всей своей неувядаемой свежести…
Две древние святыни Киева, наиболее в былое время почитаемые, превращены в музеи и тщательно в таком виде сохраняются и изучаются. Но в этом случае уважили не веру, а старину. Третий же памятник не старины, а искусства, оставили для верующих, здесь происходят богослужения.
Я был в этом храме в конце 1925 года, когда нелегально побывал в трех столицах России. Тогда я с грустью отметил, что замечательные религиозные картины, запечатленные на стенах собора, приходят в упадок. Это происходило потому, должно быть, что храм плохо отапливался и сырость грозила уничтожить живопись великих мастеров искусства, как Васнецов и другие.
Сейчас в октябре 1960 года я был несказанно обрадован, войдя во Владимирский собор. Этот храм светлый, хорошо освещается окнами.

Необычайно сложно, запутано и противоречиво положение христианской религии во всем мире вообще, а православной церкви в особенности.
Высшие иерархи русского православия, находящиеся в «рассеянии», т. е. в эмиграции, требуют, чтобы меч поддержал крест. Некоторые из них даже благословляют свою паству на звериную войну, на жестокости, каких еще не видел свет, на поголовное истребление целых народов. Во имя чего? Во имя торжества веры христовой. Но ведь Христос, кротчайший из самых кротких, провозгласил, что Бог есть Любовь. Каким же образом можно проповедовать атомную войну во имя Христа?
Как странно, как невероятно сложились обстоятельства! Если посмотреть правде прямо в глаза, то выходит, что душевный мир, то есть мир с самим собой, христианский иерей обрел под крылом атеизма.
Вот, например, этот батюшка, с которым я столкнулся случайно здесь, в Киеве, под сводами этого дивного храма, так любовно оберегаемого верующими. Когда он молится «о мире всего мира у Господа просим» и хор отвечает ему: «подай, Господи», то и он и все верующие соединяются в одном чистом устремлении к Христу.
Но когда эти же слова провозглашаются за океаном в иных православных храмах, то они звучат убийственным укором правящим службу священнослужителям и едкой насмешкой над их паствой, над молящимися, над верующими христианами.
Не надо иметь острого зрения, чтобы сквозь дым кадильный видеть, кто тут «правит бал», и не надо иметь тонкого слуха, чтобы явственно слышать торжествующий дьявольский хохот.
Атеисты — это не сатанисты. И мне лично атеист, требующий мира во всем мире во имя Человеколюбия, куда ближе, чем архипастыри христианских церквей, благословляющие верующих на атомную войну.
Чему учит Христос? Человеколюбию. А атеисты? Зовут ли они истреблять людей во имя своей доктрины, или, наоборот, выше своего учения, которому глубоко преданы, ставят прежде всего спасение всех людей, без различия мнений, от надвигающейся вселенской катастрофы?
Если так, то не в этом ли ключ к неписанной конституции, согласно которой верующие Владимирского собора ладят с правящими киевскими атеистами?

В некоторых эмигрантских газетах, объявивших мне войну, пытались заподозрить и то обстоятельство, что я в 1925 году поехал искать своего пропавшего без вести сына. По их мнению, это было только предлогом, выдуманным московскими чекистами с целью заманить меня в Советскую Россию. Сейчас я могу заявить. В октябре 1960 года мне удалось побывать в гор. Виннице. И там я нашел врача, который подтвердил, что в 1925 году действительно Вениамин Шульгин, мой сын, находился в психиатрической лечебнице, именно там, где я предполагал, что он должен быть, но в 1925 году мне не удалось этого установить.
И если уж приходится рассказывать общественности о моих семейных делах, то необходимо отметить выступление в печати Татьяны Билимович. Насколько я знаю, она напечатала ряд статей в разных эмигрантских газетах, выступив в мою защиту. К сожалению, этих газет я не получил, а узнал о выступлении Татьяны Александровны из статьи Вейнбаума в «Новом Русском Слове». Из этой статьи Вейнбаума я заключил, что племянница каменно верит в своего дядю, за что я ей благодарен. Она находит, что в моем открытом письме есть и «возмутительное» и «отвратительное», и поэтому она утверждает, что меня заставили так написать. Она думает, что ее дядя не мог написать «возмутительного» и «отвратительного». Я отвечаю ей той же каменной верой, но как же согласить это несогласимое?
Дело в том, что идейные убеждения Татьяны Билимович характерны и для других эмигрантов. Эти люди, если можно так выразиться, танцуют от печки. Их миросозерцание, сформировавшееся главным образом в эпоху гражданской войны, застыло на этом этапе. Застыло, как непререкаемость, на всю жизнь и потому, если находится человек, который говорит: «Да ведь что было, то было, но ведь пришло же новое, другое», они отвечают: «Нет, нового, другого нет и не может быть».
Ну, а если это может быть? Тогда «возмутительное» и «отвратительное» перестает таковым быть, потому что это правда. И мой дружеский и родственный совет Татьяне Билимович подумать над этим.
К великому моему сожалению, моя дорогая племянница и другие дорогие мне и не дорогие, безнадежно отстали от жизни. Но нет ничего безнадежного для тех, кто исполнится решимости пересмотреть свои заблуждения, которые им казались святыми убеждениями. Сейчас они не только потеряли святость, но просто влекут их в адскую бездну.
Теперь перейдем к другому стану, стану, который желает войны. Я должен сказать, что мне тут, в Советском Союзе, говорили, что таковые существуют, но я этому не верил и отвечал, что этого не может быть. Не может быть, чтобы люди желали в настоящее время войны, сопряженной ужасами термоядерных бомб. Но я ошибался. Я должен признать, что ошибался. Таковые люди, как я теперь убедился, есть. И этот стан эмиграции представляется мне просто непонятным. Я разберу его более подробно.
Итак, я не верил, что бесноватые существуют. Я убедился в противном. Тут, кстати, я должен сказать несколько слов Войцеховскому. Но я не причисляю его к числу бесноватых. Нет, Войцеховский не бесноватый и не потому, что в своем «Открытом письме» он делает мне некоторые комплименты, а по другим причинам. Но, между прочим, он в одном отношении безусловно неправ.
В упомянутом письме он говорит: «…Нас, эмигрантов, Вы обвиняете в желании войны, даже в ее подготовке, как это ни смешно и как ни странно такое обвинение…»
Как же так?
Я приведу неопровержимые свидетельства о том, что часть русской эмиграции желает и требует войны. Эти неопровержимые свидетельства собраны в статье Г. Женина, помещенной в газете «Русский Голос» от 5 марта 1961 года под заголовком «Даешь войну». Из этой статьи я приведу некоторые данные, хотя и без разрешения автора, но я думаю, что он это мне не поставит во зло.
Журнал «Родина», редактор Б. Солоневич, в одном из номеров (95) собрал высказывания ряда известных общественных, церковных и политических деятелей эмиграции:
«Атомная бомба… поистине менее опасна, чем нравственное разложение» (председатель синода Русской Православной церкви за рубежом митрополит Анастасий).
«Мирное сосуществование с коммунизмом невозможно… Я считаю рискованным теперь утверждать, что коммунизм может быть уничтожен без применения силы оружия» (претендент на Российский престол великий князь Владимир).
«Свободный мир и, в частности, США обязаны вооружаться… Только прямой удар по Красному Кремлю разрешит все вопросы мира и безопасности» (председатель Российского политического комитета — Б. Сергиевский).
«Меч должен быть обнажен и обнажен будет. Свободный мир за оружие возьмется. Мы не боимся войны. Мы ищем ее и готовимся к ней. Предоставим церкви проповедовать науку любви Христа, а мы, профессиональные военные, должны морально и технически готовить себя в кадры будущих национальных вооруженных сил» (генерал Хольмстон-Смысловский, белый генерал, сражавшийся в последнюю войну на стороне немцев).
«Мы, национальная эмиграция, стараемся внушить народам Запада необходимость вооруженной борьбы, которая только и может избавить всех от страшного призрака коммунизма… С коммунизмом можно бороться только огнем и мечом» (командир русского охранного корпуса из Югославии — полковник Рогожин).
«Без войны я не вижу абсолютно никакого выхода и поэтому я хочу войны. Ничего не поделаешь.
«Да здравствует война!»» (бывший редактор русской газеты в Аргентине — И. Солоневич).
Самое показательное для психики бесноватых находим в другой статье Г. Женина, помещенной в газете «Русский Голос» от 2 апреля 1961 года под заглавием «Не люди, а звери». Он комментирует статью, подписанную условно инициалами АПК, помещенную в журнале «Родина» № 99.
Вот выдержка из нее:
«Из всяких христианско-гуманитарных соображений свободный мир с облегчением приветствовал бы полное и совершенное уничтожение всей России. И не нужно особенно негодовать и возмущаться… Россия теперь заражена бациллами большевизма. Лечить Россию поздно… Нужно, следовательно, ампутировать ее от всего остального мира любой ценой, пока еще не поздно. Если 200 миллионов большевиков будут уничтожены, мир вздохнет с облегчением. Ну что же — это и иллюзорно и жестоко, но все-таки понять это рассуждение и можно и нужно».
Итак, С. Л. Войцеховский должен признать, что есть русская эмиграция, которая открыто и даже исступленно, упиваясь своим собственным безумием, зовет термоядерные бомбы упасть с неба на головы человечества. Но, может быть, С. Л. Войцеховский просто этих статей Г. Женина не читал и не слыхал высказываний тех лиц, о которых он упоминает в своей статье? В таком случае мой совет их прочесть и отгородиться от этой части русской эмиграции решительно и твердо.
Но сейчас я вижу С. Л. Войцеховского среди поджигателей войны, так как он совместно с Б. К. Ганусовским выступил с открытым письмом и тем самым как бы солидаризировался с этого рода мыслителями. Ведь Б. К. Ганусовский в газете «Новое Русское Слово» пишет:
«Нормальным состоянием человечества является война, а не мир. До тех пор, пока люди остаются людьми со всеми их достоинствами и недостатками, до тех пор войны будут оставаться нормальным явлением».
Этим «изречением» Б. К. Ганусовский не только присоединяется к тем, кто желает сейчас третьей мировой войны, термоядерной, но узаконяет войну на вечные времена. Так было, так будет. Всегда друг друга люди резали и будут резать дальше…
Вместе с тем я припоминаю один эпизод, который дает ключ к пониманию Ганусовского. Он, по его собственным словам, был офицером в так наз. «власовской армии» и притом в частях, действовавших во время войны в Югославии.
Я жил тоже в Югославии, в одном маленьком городке Сремски Карловцы. Там я не видел ни четырех с половиной миллионов, о которых будто бы Власов говорил немецкому командованию, ни 42-х тысяч кавалеристов, о которых говорит Ганусовский. Я видел вот что. Однажды в Сремски Карловцы вошла примерно сотня всадников. В них легко было узнать русских казаков. Спешившись, они остановились на площади. Кто они такие? Мы не знали. Я был крайне удивлен появлением здесь русской кавалерии. Лица у этих людей были неприятные, но ничего звериного они не делали. Наоборот, покупали фрукты на базаре. И я даже некоторым помог в качестве переводчика. С ними был и офицер, с лицом не казачьим. Он подошел ко мне, сказал:
— Вы эмигрант?
— Да.
Он улыбнулся и сказал:
— Ну, как Вы нас находите?
Я ответил:
— Рад, что казаки не грабят.
Он посмотрел на меня каким-то особым взглядом и сказал так:
— Я не казак, хотя и командую ими, я петербуржец. Грабить нам нечего, у нас денег много. — И прибавил пониженным голосом. — Но мораль…
Я спросил:
— Какая?
Он ответил:
— Ужасающая.
На этом разговор прервался. И я его не понял. Но через несколько дней стали доходить со всех сторон слухи. И сербское население просто было в отчаянии. Они говорили:
— Вы подумайте, и это руссы.
Всем известно, что сербы до конца оставались русофилами. И то, что им легче было перенести от немцев, было нестерпимо переносить от русских. Они объясняли» что те казаки, которые прошли через Сремски Карловцы, избрали себе специальность: вешать людей на всех окрестных бандерах (столбах).
Тогда я вспомнил петербуржца и его слова об ужасающей морали.
А теперь я думаю после письма Ганусовского, что вот это и были те самые власовцы, которыми он командовал, находясь в кавалерийском корпусе немецкого генерала фон Панвица. И теперь мне до конца понятна природа Ганусовского, выражающаяся в доктрине: «…Нормальным состоянием человечества является война, а не мир».




Роберт Тресселл о капитализме. Часть IV

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Хотя они смеялись и шутили, говоря на эту тему, не следует думать, что они на самом деле сомневались в истинности христианской религии, − хоть они и были воспитаны родителями − христианами, и получили «образование» в христианских школах, никто из них не разбирался в христианской религии настолько хорошо, чтобы по-настоящему веровать или не веровать. Самозванцы, получившие жизненные удобства, прикинувшись учениками и последователями Сына плотника из Назарета, слишком хитры, чтобы поощрять у обывателей стремление хоть в какой-то мере понять этот сложный вопрос. Они не хотят, чтобы люди что-нибудь знали или понимали. Они хотят, чтобы у людей была вера, чтобы верили они бессознательно, без понимания, вопреки очевидности. Долгие годы Харлоу и его приятелей «обучали христианской религии» в начальной школе, в воскресной школе, потом в церкви, а теперь они практически ничего не знали о ней. Но все равно они считали себя христианами. Они верили, что Библия − это слово господне, хотя и не знали, откуда она появилась, как давно существует, кто ее написал, кто перевел и сколько есть различных версий этой книги. Большинство из них были совершенно незнакомы с содержанием Библии. Но все равно они верили в нее…
[Читать далее]− Мне вот что смешно, − сказал Оуэн. − Дела у нас так плохи, что вы считаете, будто земля − это и есть ад, и в то же время вы консерваторы! Вы желаете сохранить существующую систему, которая превратила нашу жизнь в ад!..
Красс, помня о газетной вырезке из «Мракобеса», которая лежала у него в кармане, втайне радовался, что разговор принял такое направление. Он резко сказал Оуэну:
− На днях, когда мы рассуждали о причинах бедности, ты всем возражал. Все, мол, ошибаетесь! Но сам-то ты не можешь нам сказать, в чем причина бедности, верно?
− Думаю, что могу.
− Ты, конечно, уверен, − усмехнулся Красс, − что твое мнение самое правильное, а все остальные не правы.
− Да, − ответил Оуэн.
Послышался недовольный ропот; никому не понравилась такая категоричность, − но Оуэн тем не менее продолжал:
− Конечно, я считаю, что мое мнение верное, а все другие мнения, отличающиеся от моего, ошибочны. Если бы я не считал, что эти мнения ошибочны, я бы с ними соглашался. Если бы я считал ошибочным свое собственное мнение, я не отстаивал бы его.
− Но стоит ли об этом спорить каждый день? − сказал Красс. − У тебя свое мнение, у меня − свое, так пусть каждый и останется при своем собственном мнении.
Это высказывание было встречено одобрительным гулом, но Оуэн возразил:
− Мы не можем оба быть правы. Предположим, твое мнение верно, а мое нет, как же я узнаю правду, если мы никогда не будем высказываться?
− Ну, скажи, в чем же причина бедности? − спросил Истон.
− Существующая система, конкуренция, капитализм.
− Складно рассуждаешь, − гаркнул Красс, который не понимал значения этих слов, − а ты скажи все это на человеческом языке.
− Хорошо. Представим для краткости, − ответил Оуэн, − что какие-то люди живут в доме...
− Ну, ну, − посмеивался Красс.
− И предположим, что они постоянно болеют и что их дом построен кое-как. Стены пропускают влагу, крыша дырявая, водосточные трубы прогнили, двери и окна все в щелях, комнаты маленькие и неудобные, и в них постоянно гуляют сквозняки. Если бы вас попросили одним словом определить причину болезней этих людей, вы бы сказали: причина − этот дом. И ремонтные работы на скорую руку не сделают этот дом пригодным для жилья. Единственное, что можно сделать, − снести его до основания, и затем построить новый. Ну, так вот, все мы живем в доме, называемом Властью Денежного мешка, а в результате многие из нас страдают от болезни, которая называется бедностью. В современной системе столько пороков, что подновлять ее бессмысленно. В ней все несправедливо и плохо. Единственное, что с ней можно сделать, − это полностью уничтожить ее и построить совершенно новую систему. Надо искать выход из положения.
− Мне кажется, ты именно этим и занимаешься, − ехидно заметил Харлоу. − Пытаешься найти выход из положения, а ответа Истону так и не даешь.
− Да! − со злостью крикнул Красс. − Почему ты, черт возьми, не отвечаешь на вопрос? В чем причина бедности?
− И что, черт побери, неладно в современной системе? − спросил Сокинз.
− Как ее можно изменить? − добавил Ньюмен.
− И какая это будет система, которую, ты считаешь, нам надо вводить? − крикнул человек, сидевший на ведре.
− Нынешнюю систему нельзя изменить, − сказал Филпот. − Человек-он и есть человек, никуда от этого не деться.
− Хватит тебе о человеке, − крикнул Красс. − Пусть лучше ответит: в чем причина бедности?
− Черт с ней, с бедностью! − заявил один из новых подсобных рабочих. − С меня довольно этой чепухи. − Он встал и направился к дверям.
У последнего оратора на брюках пониже пояса были две заплаты, а кромка брюк была оборвана и обтрепана. До того как он поступил к «Раштону и К°», он маялся без работы месяца полтора. Все это время он и его семья влачили полуголодное существование, живя заработками его жены-поденщицы и питаясь объедками, которые она приносила из домов, где работала. Тем не менее этого человека вопрос о причинах нищеты не интересовал.
− Причин много, − сказал Оуэн, − но все они неотделимы от системы и являются ее частью. Чтобы покончить с бедностью, мы должны уничтожить ее причины, а для этого надо разрушить всю систему.
− И какие же это причины?
− Ну, во-первых, деньги.
Необычное это утверждение вызвало бурный взрыв веселья, в котором едва не потонули слова Филпота, заявившего, что слушать Оуэна − можно в цирк не ходить. Деньги − причина бедности!
− А я-то всегда думал, что я беден оттого, что мне их не хватает! − сказал человек в заплатанных брюках и вышел из комнаты.
− Во-вторых, − продолжал Оуэн, − земля, железные дороги, трамваи, газовые заводы, водопровод, фабрики и другие средства производства предметов первой необходимости и жизненных удобств являются частной собственностью отдельных лиц. Конкуренция среди дельцов...
− Но как ты это разъяснишь? − сердито перебил Красс.
Оуэн замялся. В его мыслях все было просто и ясно.
Причины бедности были настолько очевидны, что он удивлялся, как это здравомыслящие люди могут их не понимать. Но в то же время оказалось, что объяснить все это очень трудно. Он не мог подыскать слов, чтобы точно передать свои мысли. Слушатели были настроены враждебно, они не хотели ничего понимать, но желали спорить и высмеивать все, что он скажет. Они не знают, в чем кроются причины бедности, и не хотят этого знать.
− Что ж, я попытаюсь наглядно вам показать одну из причин, − сказал он наконец довольно запальчиво.
Он поднял выпавший из камина уголек, опустился на колени и стал рисовать на полу. Они следили за ним с интересом и в то же время с явным чувством превосходства и даже презрительно. Оуэн парень умный, конечно, думали его слушатели, дурак бы не смог так работать, − да только тронутый слегка.
Тем временем Оуэн нарисовал круг диаметром фута в два. В середине круга он изобразил два квадрата, один намного больше, чем другой. Эти квадраты он сплошь закрасил черным.
− Что же это означает? − насмешливо проговорил Красс.
− Не видишь, что ли? − подмигивая, ответил Филпот. − Он нам будет фокусы показывать! Вот сейчас что-нибудь перебежит из одного квадрата в другой, а мы и не заметим.
Закончив рисовать, Оуэн некоторое время молчал, огорченный неприязненными смешками и собственным неумением изложить свои мысли простым языком. Он пожалел, что ввязался в это дело. Наконец он заговорил, запинаясь и нервничая:
− Предположим, что этот круг, то есть пространство внутри окружности, представляет собой Англию.
− Да ну, а я и не знал, что она круглая, − хихикнул Красс − Говорят, это Земля круглая...
− Я же не говорю, что она круглая, я сказал: предположим, что круг представляет собой Англию.
− Так, понятно. Что ж, пожалуй, очень скоро мы начнем это себе представлять.
− Два черных квадрата, − продолжал Оуэн, − обозначают людей, которые живут в нашей стране. Маленький квадрат изображает несколько тысяч людей. А крупный − всех остальных, около сорока миллионов, то есть большинство.
− Мы не такие, черт побери, идиоты, чтобы считать, что большая часть людей − это меньшинство, − перебил Красс.
− Большее число людей, изображенных на рисунке крупным черным квадратом, работают и за свой труд получают деньги, кто больше, кто меньше.
− Только дурак станет работать даром, а? − сказал Ньюмен.
− Что ж, по-твоему, всем одинаково нужно платить? − крикнул Харлоу. − Ты считаешь, это справедливо, если мусорщик будет получать столько же, сколько маляр?
− Я говорю совсем не об этом, − ответил Оуэн. − Я пытаюсь объяснить вам, что я считаю одной из причин бедности.
− Заткнись, Харлоу, − вмешался Филпот, который слушал с интересом. − Не можем же мы все говорить разом.
− Конечно, не можем, − обиженно буркнул Харлоу, − но он, черт бы его взял, ужас как долго все объясняет. Никому и слова вставить нельзя.
− Для того чтобы эти люди могли существовать, − продолжал Оуэн, указывая на большой черный квадрат, − им, во-первых, надо где-то жить...
− Здорово! Вот никогда бы не подумал! − ехидно воскликнул человек на ведре.
Все засмеялись, а двое или трое вышли из комнаты, бросив на ходу:
− Чушь какая-то!
− Хотел бы я знать, кем он, черт побери, себя воображает? Может, учителем?
Оуэн продолжал, еще больше волнуясь:
− Жить в воздухе или в море они не могут. Люди − наземные животные, и они должны жить на земле.
− Что значит животные? − въедливо переспросил Слайм.
− Человек − это тебе не животное! − возмутился Красс.
− Нет, животные! − крикнул Харлоу. − Ступай в любую аптеку и спроси у хозяина. Он тебе сразу скажет...
− Эй, кончайте! − вмешался Филпот. − Пусть Оуэн говорит.
− Они должны жить на земле, а тут и начинаются все беды, потому что при теперешней системе большинство людей вообще не имеют права жить в этой стране! Страна принадлежит небольшой кучке людей, вот они здесь изображены маленьким черным квадратом. Если эти люди пожелают из соображений выгоды или по прихоти своей, они имеют полное право приказать любому человеку убираться куда глаза глядят!
Но они этого не делают. Они разрешают большинству оставаться на земле, но при одном условии − платить за то, что им позволили жить в своей родной стране. И плата так велика, что большинство людей часто лишают себя и своих детей не только удобств, но даже самого необходимого в жизни. У трудящихся квартирная плата поглощает, по минимальным подсчетам, около трети их заработка, ведь нельзя же забывать, что платить приходится постоянно, независимо от того, работает человек или нет. Если он задолжает в период безработицы, то потом, когда он снова найдет работу, ему придется платить вдвойне.
Большинство, о котором я говорю, занято тяжелым трудом и живет в бедности, чтобы меньшинство могло жить в роскоши, не работая, а, поскольку большинство в основном состоит из дураков, они не только соглашаются всю жизнь жить в беспросветном рабстве и нужде, чтобы платить тем, кто считает страну своей собственностью, но еще твердят при этом, что все эти законы абсолютно справедливы и что они благодарны меньшинству за то, что им вообще разрешили жить в этой стране.
Оуэн на секунду замолчал, и его слушатели тут же стали возмущаться.
− Ну и что из того, − закричал Красс. − Если у тебя есть дом и ты его кому-то сдал, ты, наверно, захочешь получить плату, не так разве?
− Я считаю, − запальчиво заговорил Слайм, у которого было несколько акций местной строительной компании, − если человек осторожен, бережлив, копит деньги, всю жизнь обходится малым, он может купить даже несколько домов, чтобы обеспечить себя в старости. И что же, по-твоему, выходит, их отобрать у него? Некоторым, − добавил он, − просто совести не хватает.
Почти у каждого нашлось, что возразить Оуэну. Харлоу в короткой, но выразительной речи, изобиловавшей кровожадными проклятиями и упоминаниями адских мук, протестовал против каких бы то ни было посягательств на священную частную собственность.
Истон слушал с озадаченной физиономией. Филпот растерянно таращил глаза на круг и два квадрата.
− Большей частью земли, − сказал Оуэн, когда шум утих. − владеют люди, не имеющие на нее абсолютно никакого морального права. Многие владения были добыты с помощью убийств и грабежа предками нынешних хозяев. Бывало так, что какой-нибудь король или принц, желая избавиться от надоевшей ему любовницы, дарил часть нашей земли какому-нибудь «благородному» джентльмену при условии, что тот женится на этой женщине. Огромные угодья были розданы отдаленным предкам нынешних владельцев за истинные и вымышленные заслуги. Вот послушайте, − продолжал он, доставая из записной книжки небольшую газетную вырезку.
Красс страдальчески покосился на кусок бумаги. Он вспомнил о вырезке, которую носил в собственном кармане. Он начинал опасаться, что ему вообще не представится сегодня случай ее продемонстрировать.
− «Знак благодарности.
Вчера исполнилось столетие битвы при Болкартридже. По установившейся традиции герцог Болкартридж вручил властям миниатюрный флаг, который он ежегодно дарит нашей стране в знак благодарности за право владеть крупными земельными угодьями, которые вместе с денежной суммой были пожалованы одному из его предков − первому носителю титула − за его заслуги в битве при Болкартридже».
Флажок − единственная плата, которую должен вносить герцог за пользование землями, приносящими ему несколько сотен тысяч фунтов стерлингов в год. Это небольшой трехцветный флаг на древке, увенчанном орлом.
Герцог Бланкмайнд также ежегодно дарит нашей стране небольшой кусочек раскрашенного шелка за то, что ему разрешено владеть той частью страны, которая была подарена − сверх жалованья − одному весьма отдаленному родственнику его светлости за интендантские заслуги в одной из битв в Нидерландах.
− Еще один пример − герцог Саусвард, − продолжал Оуэн. − Ему принадлежит множество земель из тех, что мы называли своими. Большинство его земель составляют конфискованные монастырские угодья, которые при Генрихе Восьмом были подарены предкам нынешнего герцога.
Справедливо или несправедливо то, что огромные пространства нашей страны были отданы вышеназванным людям, заслужили ли они такую награду или нет − для нас теперь безразлично. Но вот нынешние владельцы бесспорно этого не заслужили. Они даже не притворяются, что достойны этих благ. Они ничего не делали и ничего не делают, чтобы доказать свое право на владение этими поместьями, как они их называют. И по-моему, ни один человек в здравом уме не может считать справедливым то, что этим людям дозволено угнетать своих сограждан или же что их дети так же будут угнетать наших детей! Тысячи людей в этих поместьях трудятся и живут в бедности ради того, чтобы эти три человека и их семьи могли наслаждаться богатством и роскошью. Вы подумайте только, какая глупость! − воскликнул Оуэн, указывая на рисунок. − Все эти люди соглашаются работать до изнеможения, голодают, а помыкает ими, грабит их вот эта маленькая кучка!
Заметив признаки нарастающего неудовольствия, Оуэн поспешно закончил:
− Справедливо это или нет, но вы не можете отрицать: меньшинство владеет почти всеми землями у нас в стране, и в этом одна из основных причин бедности большинства населения.
− Что ж, это в общем-то верно, − задумчиво сказал Истон. − Плата за жилье − один из самых больших расходов в бюджете рабочего человека. Если ты без работы, ты можешь лишить себя чего угодно, но за жилье ты платить обязан.
− Так-то оно так, − раздраженно заметил Харлоу, − но тут есть за что платить деньги, ведь не думаешь же ты, что тебе дадут дом бесплатно.
− Ладно, мы согласны. Это несправедливо, − насмешливо сказал Красс. − Ну а дальше что? Как это все изменить?
− Верно! − торжествующе кричал Харлоу. − Вот в чем загвоздка! Как изменить? Да нельзя изменить!
− Можно это изменить или нельзя, справедливо это или не справедливо, тем не менее частная собственность на землю − одна из главных причин бедности, − повторил Оуэн. − Бедность возникает не потому, что люди женятся, и не из-за машин, и не из-за «перепроизводства», не от пьянства и не от лени, не возникает она и от «перенаселенности». Причина бедности − монополия, частная собственность. А это и есть наша современная система. Монополизировано все, что можно монополизировать. Захвачены все земли, все недра земные и реки, текущие по земле. Единственная причина, почему пока еще не захватили дневной свет и воздух, заключается в том, что это просто невозможно сделать. Если бы можно было построить газовые резервуары, вобрать в них всю атмосферу и сжать ее, это давным-давно бы сделали, и мы покупали бы воздух. И если эта на первый взгляд невыполнимая затея была бы завтра претворена в жизнь, вы бы увидели тысячи задыхающихся людей, не имеющих денег, чтобы купить себе воздуха, точно так же, как сейчас тысячи людей умирают от того, что у них нет других необходимых для жизни вещей. Вам бы повсюду встречались умирающие, которые твердили бы друг другу, что такие, как они, не могут надеяться получить воздух бесплатно. Большинство присутствующих, например, именно так бы решило. Ведь сейчас вы считаете справедливым, что кучка людей владеет землей, ее недрами и водами, а они нужны в такой же степени, как воздух. Точно таким тоном, как вы теперь говорите: «Это их земля», «Это их вода», «Это их уголь», «Это их железо», вы произносили бы: «Это их воздух», «Это их газовые резервуары, и разве могут такие, как мы, ожидать, что нам разрешат дышать бесплатно?» Владелец воздуха будет читать проповеди о равноправии и братстве и распинаться о «христианском долге» в воскресных номерах журналов, да еще без конца докучать молодежи, внушая строгие правила поведения. А люди между тем будут повсюду погибать от недостатка воздуха, который этот христианин закупорит в своих резервуарах. Но когда среди вас, задыхающихся, умирающих, найдется кто-то, кто предложит пробить в одном из резервуаров дыру, вы все наброситесь на него во имя закона и порядка и уж постараетесь, чтобы на нем живого места не осталось. Потом притащите его, окровавленного, в полицейский участок и отдадите в руки «правосудия» в надежде получить за свои труды несколько фунтов воздуха.
− А ты что, считаешь, хозяева должны пускать жильцов в свои дома бесплатно? − сказал Красс, нарушив наступившую было тишину.
− Конечно, − заметил Харлоу, прикинувшись, будто он внезапно перешел на сторону Оуэна, − по-моему, хозяин должен платить деньги арендатору!
− Разумеется, собственность на землю не единственная причина, − сказал Оуэн, игнорируя эти выпады. − Одна чудодейственная система порождает великое множество других. Работодатели, например, в такой же степени ответственны за нищету, как и лендлорды.
Это ошеломляющее известие было встречено глубоким молчанием.
− Ты хочешь сказать, что, если я без работы и хозяин дает мне какое-то дело, он причиняет мне вред? − спросил наконец Красс.
− Нет, конечно, − ответил Оуэн.
− Ну, так что же, черт побери, ты хочешь сказать?
− А вот что. Предположим, владелец хочет отремонтировать свой дом. Как он обычно поступает?
− Он идет к трем-четырем подрядчикам и спрашивает у них, сколько будет стоить эта работа.
− Да, и эти подрядчики так жаждут получить заказ, что снижают цену до минимальной, − сказал Оуэн. − И обычно заказ получает тот, кто назвал самую низкую цену. Удачливый подрядчик всегда выкрутится. Чтобы получить доход, он выполняет заказ кое-как, платит рабочим низкие ставки и выжимает из них все соки. Он требует от них, чтобы они выполняли двухдневную работу, а получали как за один день. В результате работа, для добросовестного исполнения которой двадцать человек должны трудиться в течение двадцати дней, делается наспех, как попало, в половину этого срока и вдвое меньшим числом рабочих.
А отсюда вывод: десять человек лишаются работы на один месяц, а десять других − на два месяца, и все потому, что работодатели готовы перегрызть друг другу глотки, чтобы получить заказ.
− И мы ничего не можем с этим поделать, ни ты, ни я, − сказал Харлоу. − Предположим, кто-нибудь из нас надумает не разрываться на части, а работать спокойно, выполнять только дневную норму, чем это кончится?
Никто не ответил, но ответ знали все. Хантер сразу же возьмет такого человека на заметку, и даже если Хантер этого не заметит, о его поведении без промедления доложит Красс.
− Тут ничего нельзя поделать, − мрачно сказал Истон. − Если один человек откажется работать, как все, найдется двадцать других, готовых занять его место.
− В какой-то степени мы можем изменить положение, если будем стоять все за одного. Если, например, все мы объединимся в союз, − сказал Оуэн.
− Я не верю в союзы, − возразил Красс. − Я считаю несправедливым, когда неквалифицированный рабочий получает такую же плату, как я.
− Они пьяницы, им бы только глотку пивом заливать, − заметил Слайм. − Потому и устраивают сборища в кабаках.
Харлоу ничего об этом не сказал. Когда-то он принадлежал к союзу, и ему было стыдно, что он оттуда удрал.
− Сделал этот союз что-нибудь хорошее? − спросил Истон. − Никогда об этом не слыхал.
− Он мог бы принести пользу, если бы в него входило большинство из нас. Но, в конце концов, не в этом сейчас дело. Можем мы облегчить свое положение или нет? Факты говорят, что нет. Но вы должны согласиться, что конкуренция работодателей − одна из причин безработицы и нищеты, потому что точно то же происходит в любом другом ремесле и в промышленности. Хозяева, которые конкурируют между собой, − это мельничные жернова, перемалывающие рабочих.
− Так ты считаешь, можно обойтись без хозяев? − усмехнулся Красс. − Или, по-твоему, хозяева сами должны работать как проклятые, а деньги отдавать нам?
− Я не понимаю, как это можно изменить, − заметил Харлоу. − Ведь должны же быть хозяева и кто-то должен следить за работой и обо всем думать.
− Можно это изменить или нет, речь не о том, − сказал Оуэн. − Частная собственность на землю и конкуренция работодателей − вот две причины бедности. Но, конечно, это всего лишь незначительная часть той большой общей системы, которая производит предметы роскоши и произведения искусства для избранных и обрекает большинство людей на пожизненные мытарства, а многие тысячи − на голод и вымирание. Такова система, которую все вы поддерживаете и защищаете, хотя вы не можете отрицать, что она превратила землю в ад.




Роберт Тресселл о капитализме. Часть III

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Мистер Хантер, как его называли только при встречах, а за глаза − лишь его собратья по храму Света озаряющего, где он был попечителем воскресной школы, он же Скряга или Нимрод, как его называли промеж себя рабочие, которых он тиранил, был старшим десятником, или «управляющим», фирмой, визитную карточку которой мы предъявляем читателю.
«РАШТОН И К°.
Магсборо
Подряды на строительные, отделочные и ремонтные работы, а также работы, связанные с погребением усопших.
Составление смет на капитальный ремонт зданий. Первоклассная работа по умеренным ценам».
Были еще младшие десятники, или «надувалы», но Хантер был десятником с большой буквы…
[Читать далее]Вышеописанный субъект работал на Раштона − никакого К° отродясь никто не видывал − уже пятнадцать лет. Иными словами, с того самого момента, когда Раштон основал фирму. Раштон сразу сообразил, что ему нужно подыскать помощника, который взял бы на себя всю тяжелую и неприятную работу, так чтобы сам он смог уделять свое время более приятным и более прибыльным занятиям. Раштон предложил Хантеру постоянную должность десятника с окладом два фунта в неделю и два с половиной процента с дохода. Хантер работал в ту пору по найму и собирался открыть собственное дело. Но предложение Раштона показалось ему заманчивым, и, не долго размышляя, он согласился, оставив мысль о собственном деле, и отдался новой работе целиком. Когда нужно было составить смету, Хантер определял объем работ и тщательно высчитывал их стоимость. А затем, когда условия фирмы принимались заказчиком, именно он руководил всеми работами и старательно выискивал возможности для обмана. Он выписывал глину вместо строительного раствора, а строительный раствор − вместо цемента, цинковые листы там, где были записаны свинцовые, масляную краску вместо лака, делал трехслойную окраску, когда было уплачено за пять слоев. Жульничество было своего рода манией этого человека. Он уже не мог без сожаления смотреть, когда что-либо делалось как следует. Даже в тех случаях, когда хорошо выполненная работа могла принести экономию, он по привычке пытался сплутовать. И если ему удавалось кого-нибудь надуть, он чувствовал себя на вершине блаженства. Если за работой наблюдал архитектор, Скряга или подкупал, или обманывал его. Иногда это ему удавалось, иногда − нет, но он, во всяком случае, пытался. Он следил за рабочими, запугивал их, подгонял, и все время его хищное око выискивало, чем бы еще их нагрузить. Его длинный красный нос вынюхивал во всех конторах всех городских маклеров, какие дома недавно проданы или сдаются внаем, и, побеседовав с новыми владельцами, Хантеру часто удавалось получить заказы на ремонтные работы или какие-либо переделки. Он вступал в сговор с прислугой и сиделками. За небольшое вознаграждение эти женщины извещали его, когда какой-нибудь несчастный страдалец отправлялся в мир иной, и тут же рекомендовали убитым горем родственникам обратиться к фирме «Раштон и К°». Такими методами Скряга часто ухитрялся, предварительно наведя справки о финансовом положении семьи покойного, пролезть в дом усопшего, вынюхивая, не может ли что-либо и здесь послужить интересам «Раштона и К°», и отработать таким образом свои жалкие два с половиной процента.
Скряга работал как каторжный, подгонял, интриговал, обманывал. Его стараниями жалованье рабочим было урезано до предела, а их дети были плохо одеты, плохо обуты, плохо питались и начинали работать с малых лет, потому что отцы не были в силах прокормить семью.
Пятнадцать лет!
Теперь Хантер понимал, что сделка с Раштоном была значительно выгоднее Раштону, чем ему. Во-первых, Раштон купил того, кто мог бы стать для него опасным конкурентом. Теперь, через пятнадцать лет, дело, созданное энергией Хантера, его неутомимостью и беспредельной хитростью, принадлежало «Раштону и К°». Хантер же в этой компании был всего-навсего служащим, которого можно было уволить в любую минуту, как простого рабочего. Разница заключалась лишь в том, что его полагалось предупредить за неделю, а рабочего − за час. Да еще обеспечен он был лучше, чем тогда, когда он начинал работать на фирму.
Пятнадцать лет!
Теперь-то Хантер понимал, что его просто-напросто использовали, но он понимал также, что отступать уже поздно. Ему не удалось скопить достаточно денег, чтобы успешно начать собственное дело, даже если бы у него хватило сил все начать сначала. А вот если бы Раштон уволил его теперь, Хантер был бы уже слишком стар, чтобы опять работать по найму. Кроме того, в своем стремлении услужить «Раштону и К°» и получить комиссионные он часто совершал поступки, вызывавшие такую ненависть конкурирующих фирм, что весьма сомнительно, чтобы ему дали хоть какую-нибудь работу. А если бы даже и дали, Скряга холодел при мысли, что ему пришлось бы стать на одну доску с рабочими, которых он запугивал и унижал. По этой причине Хантер в такой же степени боялся Раштона, в какой рабочие боялись его.
Скряга давил на рабочих, постоянно угрожая им увольнением, а их женам и детям − голодом. За его спиной стоял Раштон. Все время запугивая Скрягу, Раштон вынуждал его тратить еще больше энергии и усилий для успешного выполнения благородной задачи − дать возможность главе фирмы приумножить свои доходы.

Всю жизнь одно и то же: тяжелая работа в унизительных условиях. А единственным результатом этой работы являлось то, что он не голодал.
Будущее, насколько он понимал, было столь же безнадежным, как и прошлое, даже хуже, ведь настанет же день, если он к тому времени не умрет, когда он не в состоянии будет работать.
Он подумал о своем сынишке. Неужели и он превратится в раба, всю жизнь будет занят каторжным трудом?
Уж лучше бы он умер!
Думая о будущем своего ребенка, Оуэн чувствовал, как вскипает в нем ненависть к товарищам.
Это они − его враги. Ведь они не только спокойно, как домашний скот, относятся ко всему, что их окружает, нет, они еще к тому же защищают существующие порядки, высмеивают и отвергают любое предложение их изменить.
Это они − истинные угнетатели, те, кто говорит о себе: «Разве мы люди», кто, прожив всю жизнь в бедности и страданиях, считает, что все пережитое ими смогут пережить и дети, которых они произвели на свет.
Оуэн ненавидит их и презирает, потому что они примирились с тем, что их дети обречены на нищету и тяжкий труд, и сознательно отказываются шевельнуть пальцем, чтобы создать для своих детей лучшие условия жизни, чем те, в которых они находятся сами.
Оттого, что им безразлична судьба их детей, Оуэн не может создать нормальные условия жизни и для своего ребенка. Их апатия, их нежелание действовать мешают установить справедливую общественную систему, при которой те, кто создает своим трудом материальные блага, получали бы за это должное вознаграждение и уважение. А они вместо того, чтобы добиваться этого, унижаются, ползают перед своими угнетателями на коленях и заставляют своих детей делать то же самое. Да, это они − истинные виновники существования нынешней системы.
Оуэн горько усмехнулся. До чего же она нелепа, эта система! На работающих людей смотрят с презрением, их всячески унижают. Почти все, что они производят, отбирают у них. А плодами их труда пользуются люди, которые ничего не делают. Рабочие же гнут спины и раболепствуют перед теми, кто отнял у них плоды их труда, и по-детски благодарны им за то, что они уделяют им хоть что-то.
Стоит ли возмущаться тем, что богачи их презирают и топчут ногами. Они заслуживают презрения. Их и надо топтать. Они свыклись со своим положением и даже им гордятся.

Он торопливо шел по улице и вдруг заметил на крыльце пустующего дома какой-то небольшой темный предмет. Он остановился, чтобы получше его рассмотреть, и обнаружил, что это маленький черный котенок. Крошечное создание подошло к нему, начало тереться о его ноги, жалобно мяукать и заглядывать в лицо. Оуэн наклонился и поднял котенка. Когда его рука прикоснулась к худенькому тельцу, он вздрогнул. Шерсть котенка промокла, и можно было пересчитать все бугорки на его позвоночнике. Когда он его погладил, бедный котенок принялся отчаянно мяукать.
Оуэн решил взять его домой для своего мальчика, поднял, сунул себе под пиджак, и маленький найденыш сразу замурлыкал.
Это происшествие направило его мысли в новое русло. Если действительно существует всеблагой бог − в это верят множество людей или считают, что верят, − как могло случиться, что это беспомощное создание, сотворенное богом, обречено на муки? Оно никому не причиняло вреда и невиновно, что родилось на свет. Может быть, всевышний не знает о страданиях тех, кого сотворил? Если так, то он не всезнающ. Или господу известны их беды, но он не в силах им помочь? Тогда он не всемогущ. Может быть, господь может, но не хочет сделать жизнь своих творений счастливой? Тогда он не добр. Нет, немыслимо верить в существование единого, вездесущего господа бога. Никто в это и не верит, во всяком случае, никто из тех, кто из каких-то там своих соображений прикидывается учениками и последователями Христа. Есть антихристы, которые ходят и поют псалмы, служат длинные молебны и восклицают: «О, господи, господи», но они никогда не следуют его заветам, их жизнь проходит в постоянных преднамеренных нарушениях его заповедей и учения. Нет надобности призывать в свидетели науку или ссылаться на видимые несоответствия, нелогичность, абсурдность и противоречия на страницах Библии, для того чтобы доказать, что в христианской религии нет истины. Достаточно посмотреть, как ведут себя служители церкви.

− Знаешь, мама, я в последнее время все думаю, − помолчав, сказал мальчик. − Папа делает большую ошибку: ему не надо ходить на работу. По-моему, если бы он не ходил на работу, мы не были бы такими бедными.
− Почти все, кто работает, более или менее бедны, мой милый. Но если бы наш папа не работал, мы были бы еще беднее, чем сейчас. Нам бы нечего было есть.
− Но папа говорит, что у тех, кто ничего не делает, есть все что угодно.
− Это правда. Большинство людей, которые ничего не делают, имеют всего вдоволь. Но как ты думаешь, откуда они это берут?
− Не знаю, − ответил Фрэнки, в недоумении покачав головой.
− Ведь если папа не захочет идти на работу, или останется без работы, или заболеет и не сможет ничего делать, у нас не будет денег, мы ничего купить не сможем. Как же мы тогда будем жить?
− Я не знаю, − повторил Фрэнки, задумчиво оглядывая комнату. − Стулья наши никто не купит, кровать продать нельзя, твой диван тоже, ты, правда, можешь отнести в ломбард мой бархатный костюмчик.
− Ну, даже если бы кто-нибудь и купил наши вещи, денег, которые мы за них получим, хватит ненадолго. А что мы будем делать потом?
− Наверно, жить без денег, как в тот раз, когда папа уехал в Лондон. Но как же достают деньги те люди, которые никогда не работают? − спросил Фрэнки.
− А по-разному, есть множество способов. Помнишь, когда папа уехал в Лондон, нам нечего было есть и мне пришлось продать кресло?
Фрэнки кивнул.
− Да, − сказал он, − помню. Ты написала записку, я отнес ее в лавку. Потом сюда пришел старик Дидлум и заплатил за кресло. А потом старик Дидлум прислал свой фургон и кресло увезли.
− А ты помнишь, сколько нам за него заплатили?
− Пять шиллингов, − без запинки ответил Фрэнки. Ему были хорошо известны подробности этой сделки, потому что он часто слышал, как родители ее обсуждали.
− А какая цена стояла на кресле, когда через некоторое время мы увидели его в витрине?
− Пятнадцать шиллингов.
− Вот это и есть один из способов получать деньги не работая.
Несколько минут Фрэнки молча перебирал игрушки. Наконец он сказал:
− А другие способы?
− Люди, у которых уже есть деньги, делают так. Они находят людей без денег и говорят: «Идите поработайте на нас». Потом люди с деньгами платят рабочим ровно столько, сколько нужно, чтобы те не умерли с голоду. Когда рабочие закончат свое дело, их отпускают, а так как у них по-прежнему нет денег, они вскоре начинают голодать. Тем временем люди с деньгами забирают все, что сделали рабочие, и продают, выручая намного больше тех денег, что заплатили рабочим. Это еще один способ добывать деньги, не занимаясь полезным трудом.
− Неужели нельзя стать богатым как-нибудь иначе?
− Человек не может разбогатеть, не обманывая других людей.
− А как же тогда наш учитель? Он ведь ничего не делает.
− А тебе не кажется, что это нужная, полезная и очень трудная работа − ежедневно вас учить? Не хотела бы я быть на его месте.
− Да, наверно, от его работы в самом деле есть польза, − задумчиво сказал Фрэнки, − и она, конечно, трудная. Я заметил, что иногда у него очень озабоченный вид, а иногда он страшно сердится, если ребята не слушают на уроках.
Малыш снова подошел к окну, приподнял жалюзи и выглянул на пустынную, омытую дождем улицу.
− А как же наш священник? − спросил мальчик, отойдя от окна.
Хотя Фрэнки не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, дневная школа, где он учился, относилась к церковному приходу, и священник время от времени к ним заглядывал.
− Ну, он один из тех, кто действительно живет, не принося никакой пользы, и среди бездельников − священник хуже всех.
Фрэнки взглянул на мать с недоумением − не потому, что он был высокого мнения о священниках. Внимательно прислушиваясь к разговорам родителей, он, естественно, усвоил, насколько это было доступно его детскому пониманию, их взгляды. Недоумевал же он потому, что в школе их учили глубоко почитать священника.
− Почему, мам? − спросил он.
− А вот поэтому, сынок. Ты же знаешь, все красивые вещи, которые есть у бездельников, созданы руками тех, кто работает, верно?
− Да.
− И знаешь, что те, кто работает, вынуждены питаться самой скверной пищей, носить самую скверную одежду и жить в самых скверных квартирах.
− Да, − подтвердил Фрэнки.
− А иногда им вообще нечего есть, и нечего на себя надеть, и даже жить негде.
− Да, − повторил ребенок.
− Ну так вот, священник уверяет бездельников, что им и не надо работать. На то воля божья, чтобы они себе присваивали все, что создано работающими; из того, что он говорит им, получается, будто бог сотворил бедняков для пользы богачей. А потом он идет к рабочим и говорит им, что бог повелел им трудиться в поте лица своего и отдавать плоды своих трудов тем, кто ничего не делает. Он говорит, что рабочие должны быть благодарны господу богу и бездельникам за то, что им дают скудную пищу, лохмотья и стоптанные башмаки. Они не смеют роптать, что им так плохо живется на этом свете. Им, мол, надо подождать, пока они умрут, и тогда господь вознаградит их: впустит в то место, которое именуется раем.
Фрэнки засмеялся.
− А что будет с бездельниками? − спросил он.
− Священник говорит, что если они уверуют во все, что он им внушает, и дадут ему часть денег, которые они получают, господь бог и их вознесет на небо.
− А разве это справедливо, мам? − с возмущением спросил Фрэнки.
− Несправедливо. Но ты ведь знаешь: все, что он говорит, − неправда и не может быть правдой.
− Почему, мам?
− О, причин достаточно. Прежде всего, священник сам ничему этому не верит, он только притворяется. Например, он делает вид, будто верит Библии. Но если почитать Библию, то узнаешь совсем другое: Иисус сказал, что бог − наш отец, а мы его дети, что все люди на земле − братья. Но священник объясняет, что, хотя бог и говорит «братья», он на самом деле должен был сказать «господа и слуги». И дальше: Иисус сказал, что его последователи не должны думать о завтрашнем дне, копить деньги, они должны бескорыстно помогать нуждающимся. Иисус говорил своим последователям, что они не должны думать о собственных нуждах, что бог даст им все необходимое, если только они будут выполнять его заветы. Но священник заявляет, что и это ерунда. А еще Иисус говорил, что если кто-нибудь причинит зло его последователям, те не должны отвечать на это зло. Надо прощать причиняющих зло и молить бога, чтобы и он простил их. Но священник говорит, что это тоже ерунда. Он говорит, что мир не сможет существовать, если все мы будем поступать, как учил Иисус. Священник говорит, что тех, кто нас оскорбил, надо сажать в тюрьму, а если они чужестранцы − брать в руки оружие и убивать, сжигать их жилища. Как видишь, священник не верует на самом деле и не делает того, чему учил Иисус, он только притворяется.
− Но зачем он притворяется и говорит такие вещи, мам?
− А затем, что сам он хочет жить, ничего не делая, мой милый.
− И люди не знают, что он только притворяется?
− Некоторые знают. Большинству бездельников известно, что в словах священника нет правды, но они тоже притворяются, что ему верят, и дают ему деньги, потому что им выгодно, когда он убеждает рабочих, что они должны трудиться, не роптать и не раздумывать о своей жизни.
− Ну, а рабочие? Они этому верят?
− Почти все верят, потому что, когда они были еще маленькими, вот такими, как ты, их матери учили их беспрекословно верить каждому слову священника. Они говорили, что господь создал их для блага бездельников. И в школе их учили тому же, а теперь, когда они выросли, они и в самом деле поверили всему этому, и ходят на работу, и отдают тем, кто не работает, почти все, а себе и своим детям оставляют жалкие крохи. Потому-то дети рабочих так плохо одеты и часто голодают.

Раштон был, как говорится, продувная бестия, и характер у него − самый подходящий для джентльмена, который стремится преуспеть в жизни. Иными словами, он вел себя как свинья − агрессивно и эгоистично.
Никто не вправе осуждать его за это, ибо при существующей системе человек не может не быть в какой-то мере эгоистом. Мы должны быть эгоистичными: этого от нас требует Система. Мы должны быть эгоистами, в противном случае мы будем голодать, ходить в лохмотьях и в конце концов подохнем в канаве. Чем эгоистичней человек, тем больших успехов он добивается в жизни. В борьбе за существование выживают только эгоисты и ловкачи, остальных свирепо растаптывают. В нашей жизни никого нельзя осуждать за эгоизм, это вопрос самосохранения − или ты бьешь, или тебя колотят. Виновата Система. А чего заслуживают те, кто стремится утвердить эту Систему на веки вечные, это уже другой вопрос.

− Вот говорят, господь все сотворил для разумной цели, − заметил Харлоу, возвращаясь к первоначальной теме, − хотелось бы мне знать, какая, черт побери, польза от клопов, блох и прочих тварей.
− Они сотворены для того, чтобы приучить людей к чистоте, − ответил Слайм.
− Занятно, да? − продолжал Харлоу, не обращая на Слайма внимания. − Говорят, что все болезни происходят от мелких-мелких насекомых. Если бы господь не изобрел микробов рака или чахотки, то не было бы ни рака, ни чахотки.
− Это одно из доказательств, что бога не существует, − сказал Оуэн. − Если верить тому, что вселенная и все живое придумано и сотворено богом, то получается, что бог сотворил всех этих болезнетворных микробов специально для того, чтобы мучить собственные творения.
− Ты мне сказки не рассказывай, − оборвал его Красс. − Над нами есть творец, приятель, и тебе следует об этом помнить.
− Если не бог создал мир, то откуда же взялся мир? − подхватил Слайм.
− Я знаю об этом не больше тебя, − ответил Оуэн. − То есть ничего не знаю. Единственная разница между нами в том, что ты считаешь, будто ты что-то знаешь. Ты считаешь, будто тебе известно, что бог сотворил вселенную, и сколько у него ушло на это времени, и почему он ее создал, и как долго она существует, и каков будет конец света. Ты воображаешь также, будто тебе известно, что мы будем жить после смерти, куда мы отправимся и что нас там ожидает. Ты смиренно полагаешь, что знаешь абсолютно все. А на самом деле ты знаешь об этом не больше других, то есть не знаешь ничего.
− Это только ты так считаешь, − возразил ему Слайм.
− Если бы мы учились, − продолжал Оуэн, − нам было бы кое-что известно о вселенной, о законах ее развития. Но мы ничего не знаем о ее происхождении.
− Я тоже так считаю, дружище, − заявил Филпот. − Все это какая-то чертовщина, больше ничего тут не скажешь.
− Я к умникам себя не причисляю, − заявил Слайм, − но душу человеческую спасает истина в сердце, а не в голове. Сердце говорит мне, что мои грехи идут от первородного греха, ничего мне понимать не нужно, я только знаю, что счастье и спокойствие снизошли на меня с тех пор, как я стал христианином.
− Славься, славься, аллилуйя! − закричал Банди, и почти все засмеялись.
− С христианством твоим все ясно, − усмехнулся Оуэн. − У тебя есть основания величать себя христианином, да? Что же касается счастья, которое на тебя снизошло, хотя ты ничего не понимаешь, клянусь честью, я тоже не в силах понять, как ты можешь быть счастливым, если веришь, что миллионы людей страдают в аду, и я не в силах понять также, как тебе не стыдно, что ты счастлив при подобных обстоятельствах.




На что духовенство тратит деньги верующих

Из сборника статей «Диверсанты в рясах».  

Наша партия ставит перед каждым агитатором задачу вести повседневную антирелигиозную пропаганду в массах. Агитатор должен путем кропотливой разъяснительной ра­боты помогать верующим освободиться от религиозного дурмана и от влияния попов и сектантов. Для этого он дол­жен, во-первых, разоблачать религиозный обман, доказывать при помощи фактов и данных науки всю вздорность, анти­научность веры в бога и во всевозможные «чудеса»; во-вторых, помогать трудящимся усвоить материалистическое миропонимание; в-третьих, показывать им на фактах из исто­рии и из современности вредную, реакционную и контррево­люционную роль религии и духовенства; в-четвертых, показы­вать, опять-таки на фактах и из прошлого и из современной жизни, гнусный моральный облик служителей религиозного культа: низость, развратность, корыстолюбие этих лицемеров, ханжей, обманщиков, пользующихся доверчи­востью, суевериями и темнотой отсталых людей.
[Читать далее]В помощь агитатору при выполнении этой последней задачи мы здесь даем материал, в котором приводится целый ряд раскрытых в последнее время фактов о «святой жизни» церковных «пастырей» и о том, как они обирают верующих.
Советская власть, власть рабочих и крестьян, лишила духо­венство земельных угодий, богатства и власти; она отделила церковь от государства. Именно поэтому духовенство так ненавидит советскую власть и всячески пытается ей навредить.
Но оно знает, что старых времен не вернуть, и поэтому старается приспособиться, изыскать возможность и теперь вести паразитический образ жизни, обогащаться за счет трудящихся.
Очень часто верующие не подозревают, на какие «подвиги» способны «благочестивые старцы».
Проповедуя на словах всякие «христианские добродетели», эти лицемеры в рясах самым наглым образом обворовывают верующих.
На почве дележа церковных денег между попами и сек­тантскими проповедниками происходят драки, принимающие нередко изуверский характер. Скрывая шкурные причины своих драк, попы и сектантские проповедники рассказывают верующим басни о том, что дерутся они будто из-за «уста­новления христовой истины».
Ни на каких исповедях попы никогда не рассказывают и не расскажут сами о своей разгульной и развратной жизни, которую они ведут за счет трудовых денег обманутых ими верующих.
Один из «столпов» православной церкви, митрополит Сер­гий, в прошлом ближайший соратник Распутина, возглавля­ющий ныне так называемых тихоновцев, в результате «тихого и святого сподвижничества» скопил более 300 тысяч рублей.
На себя и проживающую вместе с ним монашку Сергий ежедневно расходует массу денег, покупая на эти деньги шампанское и прочее «монашеское зелие». Частенько в особняке Сергия происходили попойки с участием при­езжавших с периферии в Москву его подчиненных епископов.
Не так давно митрополит Сергий справлял свой «юбилей», на котором происходила очередная попойка. Ближайшие его подчиненные — попы, имеющие отношение к церковной кружке, преподнесли своему «благодетелю» бриллиантовый крест, за который ими было уплачено 6 тысяч рублей. Позднее выяснилось, что эти деньги были выкрадены ими из церковной кассы. Боясь разоблачения со стороны верую­щих, те же попы с ведома митрополита Сергия в графу расхода церковной книги вписали: «Израсходовано б тысяч рублей на благолепие храма».
Есть верующие, которые до сих пор слепо доверяются митрополиту Сергию, чтят его как «блаженного», не подо­зревая, на какие штучки способен этот матерый церковник.
Митрополит Сергий и созданная им «духовная канцелярия» из приближенных епископов и попов тайком от верующих установили себе огромные «заработки».
Приводим ведомость «заработной» платы, полученной митрополитом Сергием и его сподручными за 1936 год:

  1. Митрополиту Сергию Страгородскому за год 12 000   рублей

Ему же положения ради (!).............. 36 000.........

  1. Архиепископу Питириму Крылову 10 000       

Ему же положения ради (!).............. 28 000     

  1. Епископу Сергию Воскресенскому 10 000       

Ему же положения ради (!).............. 28 000.........

  1. Протоиерею Лебедеву..................... 8 000.........

Ему же положения ради (!).............. 24 000.........
Другой митрополит, Виталий, руководитель обновленческой или, как ее иначе называют, «живой» церкви, рассы­лает по своим приходам циркуляры с требованием собирать деньги с «верной паствы» в силу «оскудения» его кассы.
Этот старый монах в сане митрополита, алчный до денег, имеет сейчас в своей «оскудевшей» кассе около 300 тысяч рублей.
Год назад его «скромные сбережения» достигали 450 тысяч рублей, но «кое-что» он успел за это время порастратить.
Осенью 1936 года митрополит Виталий поручил своему секретарю — попу Адамову, бывшему члену «Союза рус­ского народа», — приобрести «авантажную» дачу, на которой он, «его преосвященство», вместе со своей братией после церковной службы мог бы «покуражиться» вдали от глаз верующих. «Преосвященный владыка» потребовал, чтобы на даче было не менее 6 «покоев» с мягкой мебелью («что подороже»), персидские ковры и бассейн для купанья. В заключение было предложено обнести дачу высоким забо­ром, покрасить забор масляной краской и вырыть под да­чей погреб, в котором иметь на «черный день» запас вина «высших сортов».
Приобретение этой дачи и обстановки обошлось более 100 тысяч рублей, причем эти деньги были, с позволения сказать, «позаимствованы» из церковной кассы.
Тот же митрополит Виталий однажды устроил банкет в честь одной из годовщин существовании обновленческой церкви. На следующее утро после банкета один из его участников, поп Зарин, умер. Его собутыльники с глубо­кой печалью на лице заявляли, что «батюшка отдал богу душу на своем подвижническом посту», а врачи путем вскры­тия его трупа констатировали, что батюшка «скончался от перепоя».
Ближайший сподвижник митрополита Виталия, митрополит Александр, слывущий среди своей братии за «отчаянного бабника», почти ежемесячно сверх положенного ему окла­да получает от Виталия тайком от верующих пособие по так называемым «семейным обстоятельствам», каждый раз в размере не менее 2 тысяч рублей.
Митрополит Виссарион Зорин, руководитель так назы­ваемой григорьевской церкви, заслужил среди своей братии репутацию «феодала» — и не без оснований: он посадил в московских церквах своих «опричников» для заведывания церковными ящиками и кружками. В частности в церковь «Сорока мучеников» он посадил свою жену, заядлую цер­ковницу Любимову, которая занималась спекуляцией све­чами, нещадно обирая при этом верующих.
В результате этих спекулятивных комбинаций митрополит Зорин нажил внушительный капитал — около 250 тысяч рублей.
Как установлено, деньги он расходовал на контрреволю­ционные цели и для удовлетворения «личных потребностей». Некоторым церковникам достоверно известно, что митро­полит Зорин ежегодно устраивал поездки по Волге в со­провождении целой свиты молодых «монашек», на содержа­ние которых он ежедневно тратил на пароходе более 500 рублей.
Митрополит Зорин, этот прожженный купец, гуляка в рясе, заказывал в ресторане парохода пироги, платя за них по 200 рублей и более, а за чистку сапог «жаловал» по 20 рублей.
В кладовой при своей квартире Зорин имел «запас» све­чей— около 150 пудов. Свечи были главным товаром купца-митрополита, за них он буквально драл шкуру с верующих, беря за каждый огарок вполне «божескую» цену — по рублю и больше.
Обворовывают верующих не только эти «духовные гене­ралы» — митрополиты и епископы.
Подчиненные им попы мало в чем уступают своим «вла­дыкам», а порой и превосходят их в механике выкачивания денег у доверчивых верующих.
Поп Кузьма Силичев, одно время являвшийся настояте­лем московской церкви «Иерусалимской», в прошлом трак­тирщик и содержатель публичного дома, занимался форменным грабежом верующих, устанавливая таксы за церковные «требы»: за погребение — 60 рублей, панихиду — 40 рублей, молебен — 35 рублей.
Не удовлетворяясь спекуляцией свечами, ладаном, прос­форами, попы в деревне настолько обнаглели, что пытаются вводить «религиозный налог» на верующих.
Из ряда вон выходящий факт имел место этой осенью в селе Клекотки, Горловского района, Рязанской области.
Группа верующих, возмущенная наглыми притязаниями местного попа Лисицына, обратилась с жалобой на него и приложила к своему заявлению в качестве вещественного доказательства письмо Лисицына, адресованное церковному совету.
В этом письме вконец зарвавшийся поп Лисицын пишет своей пастве: «Членам церковного совета: Василию Влади­мировичу, Никите Григорьевичу и Анне Федоровне. Ставлю вас в известность, что я уезжаю в Скопин и, может быть, безвозвратно к вам. Дорогие мои, если угодно вам, чтобы я был ваш, то прошу вас обеспокоиться и приложить свои хлопоты, как то: 1) собрать за праздник по всему приходу не менее 600 рублей и обязательно на этих днях и к воскресенью привезти эту сумму ко мне в Скопин и выдать на руки под расписку; вся эта сумма пойдет мне на покры­тие домашних расходов; 2) выдать мне расписку от церков­ного совета с обязательством уплачивать за меня все причитающиеся налоги; 3) обеспечить меня хлебом на год, в количестве 60 пудов муки и 20 пудов пшена и все это собрать в течение до 15 октября».
Далее поп Лисицын еще более цинично пишет: «Если согласны на мои условия, то приступайте к их осуществле­нию, а если нет, то можете ко мне не приезжать».
Один из верующих прихожан московской церкви «св. Николы», Герасимов, обратился в текущем году в Московский совет с заявлением, в котором разоблачает попа этой церкви Смирнова в том, что он вместе с церковным старо­стой систематически занимается воровством церковных де­нег. В заявлении приводится факт хищения попом Смирно­вым из несгораемого шкафа 18 тысяч рублей. В том же заявлении говорится, что поп Смирнов и другие попы московских церквей прибегают ко всякого рода жульниче­ству для того, чтобы скрыть свои доходы от налогового обложения.
В целях маскировки попы очень часто занимаются воров­ством денег из церковных касс при посредстве церковных старост, которых они для этой цели подбирают.
Староста церкви в Хамовниках Белозуб совместно с дьяко­ном Туриковым, по заданиям попов, воровали деньги из церковной кружки. В течение только 1936 года Белозуб и Туриков присвоили около 25 тысяч рублей церковных денег, которые были растрачены ими в течение месяца на по­пойки. Попы и церковные активисты, обманывая верующих, так же как и их «владыки», не ограничиваются тем, что бе­рут деньги прямо из церковных ящиков и кружек.
Примером в этом отношении может послужить группа попов и монахов в Смоленске, которая в 1937 году создала подпольный монастырь. Попы посадили в этот нелегальный монастырь монахов Новикова и Семенкова, монашку Дрестель, кулака-церковника Бавшина и, играя на религиозных предрассудках верующих, окружили этих проходимцев орео­лом «святых» старцев, якобы способных «исцелять» боль­ных. В результате этой провокации попам удалось привлечь в монастырь темных людей, проживающих в городе и окрест­ных деревнях.
Главным действующим лицом в монастыре был монах Никодим, о котором попы особенно усиленно распростра­няли слухи как о «святом» старце. Как впоследствии ока­залось, Никодим — кулак, бежавший из деревни от раску­лачивания, и притом сифилитик, но последнее обстоятельство нисколько не мешало ему приходить в непосредственное соприкосновение со своими жертвами и разыгрывать роль «исцелителя». Монах Никодим и другие подобные ему «отшельники» занимались прямым ограблением тех верую­щих, которые имели несчастье обращаться к ним за «помо­щью». В последнее время дело дошло до того, что монах Никодим, не удовлетворяясь добровольными приношениями, установил плату за посещение монастыря, причем брал он не только деньгами, но и натурой, преимущественно водкой. Обычно после «дневных трудов» эта шайка мона­хов вместе с попами по вечерам устраивала в монастыре попойки. При ликвидации монастыря наряду с иконами были обнаружены склад водки, золото, серебро и 26 тысяч рублей.
Подобная же группа монахов, возглавлявшаяся попом Гла­голевым, окопалась в одном из подмосковных районов. Они сочетали антисоветскую, провокационную агитацию с обма­ном верующих и выкачиванием у них денег. Авантюристы в рясе выдавали за «святого» некоего Пахомия Туркевича, игумена одного из бывших московских монастырей. Этот «святой» в специально оборудованной для него келье при­нимал посетителей и занимался «исцелением», причем своих посетительниц заставлял раздеваться донага. Туркевич награбил около 12 тысяч рублей и кроме того много золота. Деньги эти он предусмотрительно зашил в епитра­хиль, в которой совершал церковную службу, заставляя верующих прикладываться к епитрахили.
Ближайшая сподвижница Туркевича за участие в «исце­лениях» выручила около 6 тысяч рублей.
Вдохновитель этой группы жуликов, архиепископ Добросердов, бывший на счету у верующих как особо достойный «святитель» и «бессребренник», получал от Туркевича проценты и в результате этой авантюры скопил около 12 тысяч рублей. Монах Азарий Павлов из той же своры спрятал награбленные им деньги в иконы.
Поп московской греческой церкви Иоанн Попандопуло своим развратным поведением неоднократно вызывал скан­далы в церкви, доходившие очень часто до драк. Когда верующие окончательно убедились в том, что их «отец Иван» — вор и развратник, они потребовали его ухода из церкви. Не желая покидать доходного места, Попандопуло пошел «жаловаться» на верующих в отдел культов Моссовета и здесь пытался предложить взятку в сумме 3 тысяч рублей. Само собой понятно, что враг в рясе тут же был разоблачен.
Сектантские проповедники не отстают в обмане и обво­ровывании верующих от своих собратий по «божьей ниве».
На протяжении длительного времени один из руководи­телей московских сектантов «евангельских христиан», про­поведник Трубин, занимался тем, что во время молитвенных собраний обходил верующих с тарелкой, призывая их жертвовать на «божье» дело. Как оказалось, Трубин клал эти деньги в собственный карман.
Другой сектантский проповедник из лагеря баптистов, Тимошенко, награбил столько денег у верующих, что сам не знал, куда их израсходовать. Это выродок устраивал себе ванны из одеколона.
Прячась за спину верующих, обманывая и обворовывая их, многие епископы и попы часто превращают свои церкви в очаги разврата.
Весьма показательным в этом отношении является дело группы епископов и монахов, существовавшей в Москве и Рязани. Участники этой группы пытались оказывать свое тлетворное влияние на близко стоящих к ним верующих. Эти чудовища спаивали свои жертвы и таким путем тащили их на путь гнуснейшего разврата. Установлено, что в эту группу входили рязанский епископ Ювеналий Масловский и московские — архиепископ Питирим Крылов, епископ Клодецкий, Серафим Крутень — сын генерала, скрывавшийся под маской монаха, иеромонах Варнава и ряд других «высоко­поставленных» монахов.
Такова часть фактов, показывающая действительный моральный облик церковных и сектантских руководителей.
Многие из верующих, разочаровавшись в религии и видя антисоветские дела и разврат, царящий среди руководителей церкви и сектантства, отходят от церкви, порывая навсегда с религиозным дурманом.
Другая часть верующих колеблется, близкая к тому, чтобы в свою очередь порвать связь с церковью. Этой части верующих советская общественность должна помочь путем кропотливой и повседневной воспитательной работы.






Крупская о Ленине и других. Часть I

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

Мне запомнился один момент. Речь шла о путях, какими надо идти. Общего языка как-то не находилось. Кто-то сказал… что очень важна вот работа в комитете грамотности. Владимир Ильич засмеялся, и как-то зло и сухо звучал его смех — я потом никогда не слыхала у него такого смеха:
«Ну, что ж, кто хочет спасать отечество в комитете грамотности, что ж, мы не мешаем».
Надо сказать, что наше поколение подростками еще было свидетелями схватки народовольцев с царизмом, свидетелями того, как либеральное «общество» сначала всячески «сочувствовало», а после разгрома партии Народной Воли трусливо поджало хвост, боялось всякого шороха, начало проповедь «малых дел».
Злое замечание Владимира Ильича было понятно. Он пришел сговариваться о том, как идти вместе на борьбу, а в ответ услышал призыв распространять брошюры комитета грамотности.
Потом, когда мы близко познакомились, Владимир Ильич рассказал мне однажды, как отнеслось «общество» к аресту его старшего брата. Все знакомые отшатнулись от семьи Ульяновых, перестал бывать даже старичок-учитель, приходивший раньше постоянно играть по вечерам в шахматы. Тогда еще не было железной дороги из Симбирска, матери Владимира Ильича надо было ехать на лошадях до Сызрани, чтобы добраться до Питера, где сидел сын. Владимира Ильича послали искать попутчика — никто не захотел ехать с матерью арестованного.
Эта всеобщая трусость произвела, по словам Владимира Ильича, на него тогда очень сильное впечатление.
Это юношеское переживание, несомненно, наложило печать на отношение Владимира Ильича к «обществу», к либералам. Он рано узнал цену всякой либеральной болтовни.
[Читать далее]
Зимою 1894-1895 гг. я… учительствовала в Смоленской вечерне-воскресной школе…
Говорить в школе можно было, в сущности, обо всем, несмотря на то, что в редком классе не было шпика; надо было только не употреблять страшных слов «царь», «стачка» и т. п., тогда можно было касаться самых основных вопросов. А официально было запрещено говорить о чем бы то ни было: однажды закрыли так называемую повторительную группу за то, что там, как установил нагрянувший инспектор, преподавали десятичные дроби, разрешалось же по программе учить только четырем правилам арифметики.

Кто-то в воспоминаниях своих писал, что Владимир Ильич любил Фета. Это неверно. Фет - махровый крепостник, у которого не за что зацепиться даже…

Владимир Ильич изучал сибирскую деревню. Он мне рассказывал как-то об одном своем разговоре с зажиточным мужиком, у которого он жил. У того батрак украл кожу. Мужик накрыл его у ручья и прикончил. Говорил Ильич по этому поводу о беспощадной жестокости мелкого собственника, о беспощадной эксплуатации им батраков. И правда, как каторжные, работали сибирские батраки, отсыпаясь только по праздникам.
И еще был у Ильича способ изучать деревню. По воскресеньям он завел у себя юридическую консультацию. Он пользовался большой популярностью, как юрист, так как помог одному рабочему, выгнанному с приисков, выиграть дело против золотопромышленника. Весть об этом выигранном деле быстро разнеслась среди крестьян. Приходили мужики и бабы и излагали свои беды. Владимир Ильич внимательно слушал и вникал во все, потом советовал. Раз пришел крестьянин за двадцать верст посоветоваться, как бы ему засудить зятя за то, что тот не позвал его на свадьбу, где здорово гуляли. «А теперь зять поднесет, если приедете к нему?» — «Теперь-то поднесет». И Владимир Ильич чуть не час убил, пока уговорил мужика с зятем помириться. Иногда совершенно нельзя было разобраться по рассказам, в чем дело, и потому Владимир Ильич всегда просил приносить ему копию с дела. Раз бык какого-то богатея забодал корову маломощной бабы. Волостной суд приговорил владельца быка заплатить бабе десять рублей. Баба опротестовала решение и потребовала «копию» с дела. «Что тебе, копию с белой коровы, что ли?» — посмеялся над ней заседатель. Разгневанная баба прибежала жаловаться Владимиру Ильичу. Часто достаточно было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил.
Сибирскую деревню хорошо изучил Владимир Ильич, — он знал раньше деревню приволжскую. Рассказывал Ильич раз: «Мать хотела, чтобы я хозяйством в деревне занимался. Я начал, было, да вижу — нельзя, отношения к мужикам ненормальные становятся».
Собственно говоря, заниматься юридическими делами Владимир Ильич но имел права, как ссыльный, но тогда времена в Минусинском округе были либеральные. Никакого надзора фактически не было.
«Заседатель» — местный зажиточный крестьянин — больше заботился о том, чтобы сбыть нам телятину, чем о том, чтобы «его» ссыльные не сбежали. Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое «жалованье» — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось,      что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват — одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича и для его собаки, прекрасного гордона — Женьки, которую он выучил и поноску носить и стойку делать и всякой другой собачьей пауке. …мы перебрались вскоре на другую квартиру — полдома с огородом наняли за четыре рубля. Зажили семейно. Летом никого нельзя было найти в помощь по хозяйству. И мы с мамой вдвоем воевали с русской печкой. Вначале случалось, что я опрокидывала ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла. В огороде выросла у нас всякая всячина — огурцы, морковь, свекла, тыква; очень я гордилась своим огородом. Устроили из двора сад — съездили мы с Ильичом в лес, хмелю привезли, сад соорудили. В октябре появилась помощница, тринадцатилетняя Паша, худущая, с острыми локтями, живо прибравшая к рукам все хозяйство. Я выучила ее грамоте, и она украшала стены мамиными директивами — «никовды, никовды чай не выливай», вела дневник, где отмечала: «были Оскар Александрович и Проминский. Пели «пень», я тоже пела».

Во дворе жил поселенец — латыш-катанщик. Было у него 14 детей, но выжил один, Минька... Было Миньке шесть лет, было у него прозрачное бледное личико…

Наше хозяйственное обрастание все увеличивалось — завели котенка.
С утра мы брались с Владимиром Ильичом за перевод Вебба, который достал мне Струве. После обеда часа два переписывали в две руки «Развитие капитализма». Потом другая всякая работешка была... Поработав, закатывались на прогулки. Владимир Ильич был страстным охотником, завел себе штаны из чертовой кожи и в какие только болота не залезал… Владимир Ильич был страстным охотником, только горячился очень. Осенью идем по далеким просекам. Владимир Ильич говорит: «Знаешь, если заяц встретится, не буду стрелять, ремня не взял, неудобно будет нести». Выбегает заяц, Владимир Ильич палит…
Живучи в Москве, Владимир Ильич тоже охотился иногда последние годы, но охотничий жар у него уж значительно поубыл. Устроили раз охоту на лис, с флажками. Все предприятие очень заинтересовало Владимира Ильича. «Хитро придумано», — говорил он. Устроили охотники так, что лиса выбежала прямо на Владимира Ильича, а он схватился за ружье, когда лиса, постояв с минуту и поглядев на него, быстро повернула в лес. — «Что же ты не стрелял?» — «Знаешь, уж очень красива она была».
Поздней осенью, пока не выпал еще снег, но уже замерзли реки, далеко ходили по протоке — каждый камешек, каждая рыбешка видны подо льдом, точно волшебное царство какое-то. А зимой, когда замерзает ртуть в градусниках и реки промерзают до дна, вода идет сверх льда и быстро покрывается ледком, можно было катить на коньках версты по две по гнущейся под ногами наледи. Все это страшно любил Владимир Ильич.
По вечерам Владимир Ильич обычно читал книжки по философии — Гегеля, Канта, французских материалистов, а когда очень устанет — Пушкина, Лермонтова, Некрасова.
Когда Владимир Ильич впервые появился в Питере и я его знала только по рассказам, слышала я от Степана Ивановича Радченко: Владимир Ильич только серьезные книжки читает, в жизнь не прочел ни одного романа. Я подивилась; потом, когда мы познакомились ближе с Владимиром Ильичом, как-то ни разу об этом не заходил у нас разговор, и только в Сибири я узнала, что все это чистая легенда. Владимир Ильич не только читал, но много раз перечитывал Тургенева, Л. Толстого, «Что делать» Чернышевского, вообще прекрасно знал и любил классиков. Потом, когда большевики стали у власти, он поставил Госиздату задачу — переиздание в дешевых выпусках классиков. В альбоме Владимира Ильича, кроме карточек родных и старых каторжан, были карточки Золя, Герцена и несколько карточек Чернышевского.

Два раза в неделю приходила почта…
Переписывались обо всем — о русских вестях, о планах на будущее, о книжках, о новых течениях, о философии. Переписывались и по шахматным делам, особенно с Лепешинским. Играли по переписке. Расставит шахматы Владимир Ильич и соображает. Одно время так увлекался, что вскрикивал даже во сне: «Если он конем сюда, то я турой туда».
И Владимир Ильич и Александр Ильич с детства играли с большим азартом в шахматы. Играл и отец Владимира Ильича. «Сначала отец нас обыгрывал, — рассказывал Владимир Ильич, — потом мы с братом достали руководство к шахматной игре и стали отца обыгрывать. Раз — мы наверху жили —  встретил отца, идет из нашей комнаты со свечой в руке и несет руководство по шахматной игре. Затем за него засел».
По возвращении в Россию Владимир Ильич бросил игру в шахматы. «Шахматы чересчур захватывают, это мешает работе». А так как Владимир Ильич ничего не умел делать наполовину, не отдаваясь делу со всей страстью, то и на отдыхе и в эмиграции неохотно уже садился играть в шахматы.
Владимир Ильич с ранней молодости умел отбрасывать то, что мешало. «Когда был гимназистом — стал увлекаться коньками, но уставал, после коньков спать очень хотелось, мешало заниматься, бросил».
«Одно время, — рассказывал другой раз Владимир Ильич, — я очень увлекался латынью». «Латынью?» — удивилась я. — «Да, только мешать стало другим занятиям, бросил». Недавно только, читая «Леф», где разбирался стиль, строение речи Владимира Ильича, указывалось на сходство конструкции фразы у Владимира Ильича с конструкцией фраз римских ораторов — на сходство ораторских приемов, я поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей.

Владимир Ильич, смеясь, рассказывал, как малышки-девочки Радченко, Женюрка и Люда передразнивали его и Потресова. Заложив руки за спину, ходили по комнате рядом, одна говорила «Бернштейн», другая отвечала «Каутский»...

Из Москвы отвезла я свою мать в Питер, устроила ее там, а сама покатила за границу. По-пошехонски ехала. Направилась в Прагу, полагая, что Владимир Ильич живет в Праге под фамилией Модрачек.
Дала телеграмму. Приехала в Прагу — никто не встречает. Подождала-подождала. С большим смущением наняла извозчика в цилиндре, нагрузила на него свои корзины, поехали. Приезжаем в рабочий квартал, узкий переулок, громадный дом, из окон которого во множестве торчат проветривающиеся перины...
Лечу на четвертый этаж. Дверь отворяет беленькая чешка. Я твержу: «Модрачек, герр Модрачек». Выходит рабочий, говорит: «Я — Модрачек». Ошеломленная, я мямлю: «Нет, это мой муж». Модрачек, наконец, догадывается. «Ах, вы, вероятно, жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня книги и письма». Модрачек провозился со мной целый день, я ему рассказала про русское движение, он мне — про австрийское, жена его показывала мне связанные ею прошивки и кормила чешскими клецками.
Приехав в Мюнхен, — ехала я в теплой шубе, а в это время в Мюнхене уж в одних платьях все ходили, — наученная опытом, сдала корзины на хранение на вокзале, поехала в трамвае разыскивать Ритмейера. Отыскала дом, квартира № 1 оказалась пивной. Подхожу к стойке, за которой стоял толстенный немец, и робко спрашиваю господина Ритмейера, предчувствуя, что опять что-то не то. Трактирщик отвечает: «Это — я». Совершенно убитая, я лепечу: «Нет, это мой муж».
И стоим дураками друг против друга. Наконец, приходит жена Ритмейера и, взглянув на меня, догадывается: «Ах, это верно жена герра Мейера, он ждет жену из Сибири. Я провожу».
Иду куда-то за фрау Ритмейер на задний двор большого дома, в какую-то необитаемую квартиру. Отворяется дверь, сидят за столом: Владимир Ильич, Мартов и Анна Ильинична. Забыв поблагодарить хозяйку, я стала ругаться: «Фу, черт, что ж ты не написал, где тебя найти?»
«Как не написал? Я тебя по три раза на день ходил встречать. Откуда ты?» Оказалось потом, что земец, на имя которого была послана книжка с адресом, зачитал книжку.
Немало россиян путешествовали потом в том же стиле: Шляпников заехал в первый раз вместо Женевы в Геную; Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку.

Лондон поразил нас своем грандиозностью. …мы оказались в довольно-таки беспомощном состоянии. Думали, что знаем английский язык, так как в Сибири перевели даже с английского на русский целую толстую книгу — Веббов. Я английский язык в тюрьме учила по самоучителю, никогда ни одного живого английского слова не слыхала. Стали мы в Шушенском Вебба переводить — Владимир Ильич пришел в ужас от моего произношения: «У сестры была учительница, так она не так произносила». Я спорить не стала, переучилась. Когда приехали в Лондон, оказалось — ни мы ни черта не понимаем, ни нас никто не понимает. Попадали мы вначале в прекомичные положения. Владимира Ильича это забавляло, но в то же время задевало за живое. Он принялся усердно изучать язык. Стали мы ходить по всяческим собраниям, забираясь в первые ряды и внимательно глядя в рот оратору. Ходили мы вначале довольно часто в Гайд-парк. Там выступают ораторы перед прохожими — кто о чем. Стоит атеист и доказывает кучке любопытных, что бога нет... Рядом офицер из «Армии Спасения» выкрикивает истерично слова обращения к всемогущему богу, а немного поодаль приказчик рассказывает про каторжную жизнь приказчиков больших магазинов...
Изучал Владимир Ильич и Лондон. Он не ходил смотреть лондонские музеи — я не говорю про Британский музей, где он проводил половину времени, но там его привлекал не музей, а богатейшая в мире библиотека, те удобства, с которыми можно было там научно работать… Я помню один только музейчик, из которого Ильич никак не мог уйти — это музей революции 1848 г. в Париже, помещавшийся в одной комнатушке, — кажется, на rue des Cordilieres, — где он осмотрел каждую вещичку, каждый рисунок.
Ильич изучал живой Лондон. Он любил забираться на верх омнибуса и подолгу ездить по городу. Ему нравилось движение этого громадного торгового города. Тихие скверы с парадными особняками, с зеркальными окнами, все увитые зеленью, где ездят только вылощенные кэбы, и ютящиеся рядом грязные переулки, населенные лондонским рабочим людом, где посередине развешано белье, а на крыльце играют бледные дети, оставались в стороне. Туда мы забирались пешком и, наблюдая эти кричащие контрасты богатства и нищеты, Ильич сквозь зубы повторял: «Two nations!» (две нации)…
По каким только собраниям мы ни шатались! Раз забрели в социал-демократическую церковь. В Англии есть такие. Ответственный социал-демократический работник читал в нос библию, а потом говорил проповедь на тему, что исход евреев из Египта, это — прообраз исхода рабочих из царства капитализма в царство социализма. Все вставали и по социал-демократическим молитвенникам пели: «Выведи нас, господи, из царства капитализма в царство социализма». Потом мы еще раз ходили в эту церковь «Семи сестер» на собеседование с молодежью. Юноша читал доклад о муниципальном социализме, доказывая, что никакая революция не нужна, а социал-демократ, выступавший при нашем первом посещении церкви «Семи сестер» в роли попа, заявлял, что он уже 12 лет состоит в партии и 12 лет борется с оппортунизмом, а муниципальный социализм, это — чистой воды оппортунизм…
Всепоглощающее засилье мещанства мы могли наблюдать в семье нашей квартирной хозяйки — рабочей семье, а также на англичанах, дававших нам обменные уроки. Тут мы всласть изучили всю бездонную пошлость английского мещанского быта. Один из ходивших к нам на урок англичан, заведовавший крупным книжным складом, утверждал, что он считает, что социализм — теория, наиболее правильно оценивающая вещи. «Я убежденный социалист, — говорил он, — я даже одно время стал выступать как социалист. Тогда мой хозяин вызвал меня и сказал, что ему социалисты не нужны, и если я хочу остаться у него на службе, то должен держать язык за зубами. Я подумал: социализм придет неизбежно, независимо от того, буду я выступать или нет, а у меня жена и дети. Теперь я уже никому не говорю, что я социалист, но вам-то я могу это сказать».

Дня через два после приезда Бабушкина, придя в коммуну, мы были поражены царившей там чистотой — весь мусор был прибран, па столах постланы газеты, пол подметен. Оказалось, порядок водворил Бабушкин. «У русского интеллигента всегда грязь — ему прислуга нужна, а сам он за собой прибирать не умеет», сказал Бабушкин.

Нервы у Владимира Ильича так разгулялись, что он заболел тяжелой нервной болезнью — «священный огонь», которая заключается в том, что воспаляются кончики грудных и спинных нервов.
Когда у Владимира Ильича появилась сыпь, взялась я за медицинский справочник. Выходило, что по характеру сыпи это — стригущий лишай. Тахтарев — медик не то четвертого, не то пятого курса — подтвердил мои предположения, и я вымазала Владимира Ильича йодом, чем причинила ему мучительную боль. Нам и в голову не приходило обратиться к английскому врачу, ибо платить надо было гинею. В Англии рабочие обычно лечатся своими средствами, так как доктора очень дороги.

Мы с Владимиром Ильичом взяли мешки и ушли на месяц и горы...
Деньжат у нас было в обрез, и мы питались больше всухомятку — сыром и яйцами, запивая вином да водой из ключей, а обедали лишь изредка. В одном социал-демократическом трактирчике один рабочий посоветовал: «Вы обедайте не с туристами, а с кучерами, шоферами, чернорабочими: там вдвое дешевле и сытнее». Мы так и стали делать. Тянущийся за буржуазией мелкий чиновник, лавочник и т. п. скорее готов отказаться от прогулки, чем сесть за один стол с прислугой. Это мещанство процветает в Европе вовсю. Там много говорят о демократии, но сесть за один стол с прислугой не у себя дома, а в шикарном отеле — это выше сил всякого выбивающегося в люди мещанина. И Владимир Ильич с особенным удовольствием шел обедать в застольную, ел там с особым аппетитом и усердно похваливал дешевый и сытный обед.

Ильич в мае прочел в клубе «Пролетария» реферат на тему «Религия и рабочая партия», написал для № 45 «Пролетария» статью «Об отношении рабочей партии к религии» и для № 6 «Социал-Демократа» «Классы и партия в их отношении к религии и церкви». Эти статьи, особенно статья в «Пролетарии» имеют значение и по сию пору. В них со всей силой подчеркивается классовый характер религии, указывается на то, что в руках буржуазии религия — средство отвлекать массы от классовой борьбы, туманить их сознание. Нельзя проходить пассивно мимо этого фронта борьбы, недооценивать его. Но нельзя подходить к этому вопросу упрощенно, надо вскрывать социальные корни религии, брать вопрос во всей его сложности.
Вред религии понял Ильич еще пятнадцатилетним мальчиком. Сбросил с себя крест, перестал ходить в церковь. В те времена это было не так просто, как теперь.
Но особо вредной считал Ленин утонченную религию, очищенную от разных несуразиц, бросающихся всякому в глаза, очищенную от внешних рабских форм. Такая утонченная религия способна сильнее влиять. Такой утонченной религией считал он богостроительство, попытки выдумать какую-то новую религию, новую веру.

Лафарг и Ильич говорили о философии. «Скоро он докажет, – сказала Лаура про мужа, – насколько искренни его философские убеждения», и они как-то странно переглянулись. Смысл этих слов и этого взгляда я поняла, когда узнала в 1911 г. о смерти Лафаргов. Они умерли, как атеисты, покончив с собой, потому что пришла старость и ушли силы, необходимые для борьбы.

Ильич говорил: «Если не можешь больше для партии работать, надо уметь посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги».