Tags: Витте

Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Документы, часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Телеграмма министра внутренних дел красноярскому губернатору Соколовскому
Прошу вас разобрать подробно виновность почтово-телеграфных мятежников. Всех примкнувших к преступному союзу и заведомых забастовщиков прикажите уволить от службы без прошений. Зачинщиков и подстрекателей посадить в тюрьму и предать военному суду за бунт против верховной власти. Принять вновь на службу можно лишь тех забастовщиков, которые не принадлежали к союзу и действовали по малодушию. Все без исключения члены революционных и стачечных комитетов должны быть посажены в тюрьму, причем главные виновные подлежат преданию военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

[Читать далее]Телеграмма министра внутренних дел командующему войсками Сибирского военного округа ген. Сухотину
…необходимо избегать арестов и истреблять мятежников на месте или немедленно судить военным судом и казнить. Никто ареста не боится и потому настоятельно нужно сокрушить мятеж так, чтобы больше никогда ничего подобного не повторилось. Особенно заслуживают кары телеграфисты и инженеры.
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору
Командированные в Читу лица разберут все подробности происходившего мятежа. До прибытия этих лиц прошу сделать по всей области следующие распоряжения: 1) начальника округа Данилевича устранить от должности; 2) начальника читинской конторы и всех зачинщиков, подстрекателей и членов почтового союза посадить в тюрьму; 3) почтовую контору и управление округом поручить временно вполне благонадежным лицам; 4) всех забастовщиков и членов союза уволить от службы и выселить из казенных квартир; 5) оставить можно только тех, которые бастовали по малодушию. Кроме того взять под стражу всех членов революционных комитетов, стачечных комитетов и главных революционеров без различия званий. Также распорядиться со всеми чиновниками и служащими по выборам, которые содействовали мятежу или виновны в попустительстве...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору.
Ввиду объявленного в области военного положения все митинги, сборища и шествия должны быть запрещены. Газеты революционного содержания подлежат запрещению. С нарушителями спокойствия и порядка расправляться силою оружия решительно и без всяких колебаний. Виновных в сопротивлении властям и насилиях предавать военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Из «Воспоминаний» графа Витте
…получаю телеграмму от главнокомандующего Линевича приблизительно такого содержания: «В действующую армию прибыло из России 14 (хорошо именно помню эту цифру — четырнадцать) анархистов-революционеров для того, чтобы производить возмущение в армии»... Сказанную телеграмму я представил его величеству и получил ее обратно с резолюцией: «Надеюсь, что они будут повешены».

Письмо Николая II М. Ф. Романовой
Моя дорогая мама!
Это первое мое письмо к тебе в этом году.
В прошлый четверг я решительно не имел возможности написать тебе, так как я был особенно занят и кроме того должен был послать длинное письмо графу Воронцову. К счастью, он теперь поправился и стал действовать энергично — сейчас же все там пошло лучше. Вообще, слава богу, положение сделалось несравненно спокойнее.
В Прибалтийских губерниях Орлов и моряки: Рихтер и барон Ферзен — действуют великолепно, замирение уже близко, кроме части Курляндии, куда эти отряды подходят с разных сторон.
На юге России совсем тихо, кроме небольших беспорядков в Полтавской губ. В Сибири тоже лучше, но еще не кончена чистка железной дороги от всей дряни.
Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил, — из России послан Меллер-Закомельский с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина Ренненкампф, ему навстречу. Обоим поручено восстановить порядок на станциях и в городах, хватать всех бунтовщиков и наказывать их, не стесняясь строгостью. Я думаю, что через две недели они съедутся, и тогда в Сибири сразу все успокоится.
Там на железной дороге инженеры и их помощники — поляки и жиды; вся забастовка, а потом и революция была устроена ими при помощи сбитых с толку рабочих.
Семеновский полк вернулся 31 декабря. Мин явился и завтракал с нами; он рассказывал много интересного, а также и грустного. Он, как всегда, был в духе и благодарил от имени полка за то, что их послали в Москву усмирять мятеж. Дубасов особенно просил произвести Мина в генералы, что я и сделал, конечно, назначив его в свиту...
В Финляндии очень подняли головы социалисты со времени октябрьской забастовки, и сенат не особенно этим доволен...
Витте, после московских событий, резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать.
Я никогда не видал такого хамелеона или человека, меняющего свои убеждения, как он.
Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит; он окончательно потопил самого себя в глазах всех, может быть, исключая заграничных жидов...
Дурново — внутренних дел — действует прекрасно; я им тоже очень доволен… 
Горячо тебя любящий твой старый Ники.
Царское село, 12 января 1906 г.


Петербург, министру внутренних дел.
Вновь назначенный начальник Сибирской дороги позволял себе заявлять служащим, что он никого увольнять не будет, хотя бы о том просило их ближайшее начальство. Его деятельность начальника Екатерининской и Закавказской дорог достаточно известна с отрицательной стороны. Желательно немедленно его увольнение. Сибирская дорога в беспорядке, рабочие в Челябинске ввели самовольно 8-часовой день; рядом самаро-златоустовские работают 9 часов. Необходимо уволить начальника участка тяги Сибирской Крупышева. Желательно увольнение служащих в районе челябинского отделения, агитаторов забастовок: Кронида Тульникова, Федора Егорова, Фому Поплавского, Семена Осокина, Романа Пивкина, Ивана Роголева, Федора Дубовицкого; арестование Моисея Ицковича, студента-практиканта Леонида Селихова, Виктора Пороховщикова, Михаила Янина и его жены, Ивана Машинского, Лаврентия Белышева, Петра Князева, Владимира Маржиевского, Александра Шулова, Степана Струнина, Виктора Ломовского, Александра Агаркова, Петра Монкевича, Федора Журина, Александра Боровских, Михаила Калинина, Павла Вержбицкого, Василия Пермякова, Федора Дубовицкого, Станислава Соболевского, Ольги Гирш...
Меллер-Закомельский.
6 января 1906 г.

Петербург, начальнику генерального штаба.
На Сибирской дороге меньше порядка, неудачный выбор начальника дороги. В мастерских введен самовольно 8-часовой рабочий день. На Самаро-златоустовской рядом работают 9 часов...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, коменданту станции.
В поезде № 11 едут буйные запасные; арестовать начальника эшелона на 30 суток, водворить порядок самым энергичным образом, пропустить почтовый поезд.
После трех часов выехал из Челябинска. Положение в Челябинске вполне благонадежное. Всякие беспорядки рабочих сибирских мастерских будут легко усмирены надежной охраной станции, сотней оренбуржцев и вообще надежным окрестным казачьим населением. Арестованы жиды доктора, возвращавшиеся из Манчжурии...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, начальнику станции.
Поездом № 57 едет эшелон 4-го Сибирского корпуса. На ст. Шумиха разбил поленьями стекло последнего вагона нашего поезда и ушел, ослушавшись приказания остановиться. Требовать выдачи виновных для предания их военному суду. Если виновные не будут найдены — арестовать начальника эшелона на 30 суток...
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Согласен с мнением ген. Сухотина о желательности упразднения госпиталей, продовольственных и дезинфекционных пунктов... Закрытие всех этих учреждений принесло бы немалую экономию казне, дало бы более полезное назначение прислуге, которую приходится назначать от Сибирского корпуса, и избавило бы от жидов врачей, развращающих солдат.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Весьма неудачный выбор начальника Самаро-златоустовской дороги. Вернее всего он из жидов, служит и вашим и нашим. Инженеры Косовский, Клейн, Нюберг, Хегстрем, сильно скомпрометированные в революционном движении, до сих пор не уволены. Служащие Сибирской дороги поляки, жиды политически неблагонадежны...
Меллер-Закомельский.

Омск, командующему войсками.
Все нежелающие работать 9 часов уже уволены начальником дороги и сделаны распоряжения об удовлетворении их следуемыми им деньгами, и деньги эти всюду приготовлены. На ст. Иланской рабочие отказываются получить расчет. Нахожу вполне правильным желание начальника дороги, чтобы все рабочие, не желающие подчиняться распоряжению о 9-часовом труде и вслед затем уволенные н замешанные в антиправительственном движении, были выселены из района Сибирской дороги.
Прошу ваше превосходительство дать строжайшее приказание жандармскому ротмистру Свету, не отличающемуся особой распорядительностью, о полном очищении ст. Иланской.
Меллер-Закомельский.

Верхнеудинск, командиру Верхнеудинского полка.
Предлагаю вам оказать полное содействие жандармам по аресту бегущих из Читы и всех неблагонадежных и обезоружению рабочих и населения, кроме казачьего. Всякие беспорядки прекращать самыми энергичными мерами, не стесняясь употреблением оружия.
Меллер-Закомельский.

Царское село, его величеству.
Сибирской и Забайкальской дороги все служащие, телеграфисты-рабочие почти сплошь революционеры... Необходимы строгие меры. На станции Мысовая расстрелял трех телеграфистов, двух членов комитетов, двух пропагандировавших среди эшелонов запасных...
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Газета «Веркнеудинский листок» отличается антиправительственным направлением, глумлением над начальствующими лицами, призывом армии к бунту. Приказал арестовать редактора-издателя, типографию опечатать, издание прекратить. О возбуждении против него уголовного преследования телеграфировал прокурору Иркутской судебной палаты. Товарищ прокурора верхнеудинский Архангельский бездеятелен и неблагонадежен; то же можно сказать и о многих лицах судебного ведомства — либералы, сочувствующие революционерам.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Нахожу необходимым расстрелять ген. Холщевникова, явно примкнувшего к шайке бунтовщиков...
Меллер-Закомельский.

Иркутск, военному генерал-губернатору ген. Данилевичу.
Пусть на станциях знают, что за малейшее покушение на мой поезд все будет разнесено.
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Расстрелял четырех телеграфистов и трех служащих стачечного комитета...
Меллер-Закомельский.

Андриансвка, ген. Ренненкампфу вслед.
Министр внутренних дел просит передать вам телеграмму:
«Не имея сведений о получении ген. Холщевниковым моих указаний, прошу вас по прибытии в Читу привести в исполнение: 1) самым суровым образом расправиться с почтово-телеграфными мятежниками, особенно начальником читинской конторы, который является руководителем мятежа и принимал участие во всех революционных действиях; 2) не менее сурово распорядиться с городской думой и членами комитетов, причем последние все без исключения подлежат самое малое аресту и высылке в отдаленнейшие места Якутской области; 3) закрыть все революционные газеты, запечатать типографии, арестовать издателей и редакторов; 4) устранить, если признаете необходимым, от должностей губернатора, вице-губернатора, других чиновников, явно потворствовавших революционерам; 5) то же самое проделать по всей Забайкальской линии; 6) строжайшим образом наказать всех телеграфистов, которые осмелились задерживать высочайшие и другие правительственные депеши.
Полагаю, что заслуживают самого тяжкого наказания одинаково с зачинщиками, причинявшими столько вреда почтово-телеграфной забастовкой».
Меллер-Закомельский.

Письмо графа Витте Николаю II
Ваше императорское величество! Генерал Меллер-Закомельский доносит, что Чита сдалась без боя. Но неужели все это дело тем и кончится? Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных и прежде всего губернатора ген. Холщевникова.
Статс-секретарь граф Витте.
23 января 1906 г.

Выдержки из газетной статьи «Суд идет» («Даурский вестник» № 34 от 17 февраля 1906 г.)
...был послан в Сибирь в Забайкалье барон Меллер-Закомельский...
Орлом пролетел он по Сибирской дороге, оставив много сирот и вдов, покрыв свой победный путь кровью, слезами и грудой расстрелянных тел. Свято исполнял приказ «патронов не жалеть».
Грозный судья скоро очутился у священного озера Байкал. Дикая могучая природа, полное безмолвие и безлюдие Саянских гор и всех попутных станций поразили барона: «Где же забастовщики? Где ваши подчиненные?» — спрашивает он у одного из начальствующих. «Убежали в горы», — был ответ. «Ха-ха-ха! Трусы, а еще думали ввести в России демократическую республику, ха-ха!» — хохочет барон. «Ха-ха»! — вторят богатыри солдаты. «Ха-ха!» — подхватывает ветер хохот и несет его по широкому простору замерзшего озера, по горам и долам, вслед беглецам, завязшим в ущельях в глубоком снегу.
Едет далее. Там, где богатыри успеют поймать крамольников — расстреляют, где нет, откуда они убежали — там отвечают за беглецов бедные женщины, принимая незаслуженную порку нагайками. Хорошо поработали богатыри на Мысовой, Хилке и Могзоне, хорошую память оставили о себе!..
Среди гор вьется бесконечной блестящей лентой железная дорога, и по ней тихо двигаются три поезда с богатырями-экзекуторами Меллер-Закомельского. Сам он спит безмятежным сном святого младенца, но помощники его бодрствуют и готовы кинуться быстрыми ястребами на предполагаемых злодеев. Тихо, плавно пристают поезда к маленькой изящной, ст. Грушевая... Из вагона вылетает окруженный телохранителями-богатырями ясный сокол князь X. — правая рука барона. Несется в телеграф. Видит двух телеграфистов, почему-то не убежавших в горы, грозно задает им вопрос: «Вы кто?» — «Телеграфисты». — «Расстрелять их!» Помертвевших от испуга телеграфистов подхватили солдаты и куда-то повели. Князь X. влетает в контору; видит перепуганного дежурного помощника начальника станции. Громогласно, не спрашивая даже, кто он, приказывает своей охране: «Выпороть его!» Поезда отправляются далее.
Вагон-теплушка. Свеча еле-еле освещает бледные, измученные двухдневной голодовкой лица арестованных «государственных преступников». Запекшиеся от мучительной жажды губы шепчут что-то тихое, жалобное. В небольшом вагоне их сидит 34 чел., не считая охраны.
Тесно, грязно и мрачно.
Сидя на грязном полу, подвернув под себя ноги, тревожно дремлют они. При каждом толчке, малейшем шорохе вскакивают на ноги и странно смотрят на дверь и часовых. Глаза их глубоко ввалились, зрачки блестят ярким сумасшедшим блеском. Жутко смотреть им в глаза: «Господи! да хотя бы скорее расстреляли!» — шепчет дряхлый старик-телеграфист, арестованный и избитый за то, что нашли в телеграфе комитетскую телеграмму, в которой по линии объявляли о бойкоте конторщика... Один преступник, взятый в деревне Кеноне за то, что бил жену, и попавший в разряд политических, обратился к часовому солдату с добродушной, простой, глуповатой физиономией: «Так значит меня расстреляют?» — «Ну, конечно». — «Без суда?» — «Какой тебе суд? Наш генерал судит в двадцать четыре секунды». — «Да за что же меня расстреляют? Ведь я такой же политический преступник, как вот эти мои старые сапоги...» — «Да я вижу, что вас всех нужно отсюда выгнать в шею — какие вы арестанты? Преступники!.. Ха-ха-ха... Посмотрите на этого мальчика, ехал он к отцу домой без билета, у него арестантская рожа? Ха-ха!.. Умора с вами, ха-ха!»
Солдат долго хохочет. От смеющегося лица его веет русскими широким полевым простором. Перед арестантами — мужик, добрый, милый, в своей простоте и откровенности не лишенный юмора. Наивность такого мужичка доходит до смешного. Как легко и возможно выработать из него человека-зверя.
«Слушай, — обращается он к одному из четырех арестованных солдатиков-пехотинцев, отставших от поезда, потому что они бегали по поручению начальника эшелона в лавочку за покупками — ты говоришь, что плохо было на войне?» — «Да, хорошего мало — сидели голодные, ели сухари с червями. Потому, видишь ли, что ежели сухарь плохо засушен, так в нем заводятся черви, но мы все ели, да еще хвалили... и вот теперь за мучения, за полтора года страданий попал в число политических преступников». — «Да ты не бойся, я слышал, что назначено расстрелять двенадцать человек». — «Кого?» — послышались вопросы. — «Да не знаю, право, Может быть, и более, ну, а выпороть, так выпорют вас всех». — «Утешил!» — вмешался в разговор другой солдат. — «Приятель, скажи, как вы ехали и кого били?» — «Кого били? Да кто попадется под руку. Вот на станции Иланская была потеха! — Засели слесаря в депо. Мы их окружили — да и давай пулями угощать, а они нас... Ну, и дали же мы им жару! Многих перебили, многих штыками перекололи. Знаешь? Я удивился одному слесарю: вот живучий же! Мы его восемь человек нагнали, штыки в него всадили — он упал и снова поднялся, мы его еще раз, да насквозь прорешетили, а он все бьется и извивается, аж жутко стало»...
Гробовая тишина в теплушке... Никто не дышит.
«А вот еще: на одной станции, не помню какая, расстреливали мы здоровенного мужика. В стороне жена и шесть человек детишек, один другого меньше, жалобно так заливаются слезами. Я, глядя на них, заплакал, за это хорошую оплеуху получил. Привязали мы его к столбу, крепко-накрепко, аж веревки в мясо ушли. Прицелились да как «бахнем». Все пули ему попали прямо в голову — от нее остался только кусок кровавого мяса. Но что удивительно! вот сила же была!— когда мы его «ухнули», то он так рванулся с разбитой головой, что даже веревки лопнули, а он сделал два шага вперед — упал... А в Слюдянке телеграфиста пороли, так тот богу душу отдал — кто же виноват? Зачем такой жиденький был»...
Кто-то зарыдал тяжело, истерично. Все молчат, слушая рыдания, а они долго, долго не унимаются...
Ночь. Все арестанты и часовые дремлют. То тут, то там по углам кто-то во сне плачет... Ветер, стучась в люки вагонов, о чем-то шепчет. И чудится в этом шепоте грозная речь:
—   Суд идет над мучителями! Неизбежный суд общественной совести...
А. Белый.

Петербург, начальнику генерального штаба.
…генералы, подобные Линевичу, Казбеку, Холщевникову, Путяте, Румшевичу и прочие могут погубить армию и государство; надо их расстреливать, а не каких-то ж.-д. запасных солдат.
Меллер-Закомельский.

Иркутск, временному генерал-губернатору.
Ген. Ренненкампф не счел нужным видеться со мною; ему как младшему следовало приехать ко мне... Не осуждал и не критиковал его действий, но нахожу совершенно неуместным, что он позволил себе осуждать мои в телеграммах, становящихся известными по линии... Весьма жаль, что Ренненкампф и Сычевский вступили в Чите в продолжительные переговоры с революционерами и только, узнав то, что могли узнать и раньше, что они желают республики, предъявили им какой-то ультиматум. Читу надо было разгромить, и если бы мастерские и взлетели на воздух и был бы от того убыток казне, ничтожный сравнительно с громадными убытками, причиненными ранее революционерами, зато впечатление было бы огромное, и революция надолго бы стихла. Теперь повторилось в Чите то же, что в Иркутске и Красноярске, — бескровное подавление бунта, о чем столь основательно сожалел ген. Сухотин. До сих пор никто из виноватых не казнен и даже еще не предан суду. Лучше расстрелять нескольких человек теперь, чем сотни через год; впечатление гораздо сильнее. Теперь на Забайкальской дороге от Иркутска до Читы полный порядок, виновные арестованы или бежали. Не то слышно про дорогу за Читою до Манчжурии, где проехал Ренненкампф. Какие лица могли ему жаловаться на мой произвол, — не понимаю; передал ему в Чите около 30 чел. арестованных, из них несколько главарей. Не взятые с оружием в руках главные преступники, а члены комитетов и революционных организаций.
Меллер-Закомельский.

Омск, ген. Сухотину.
Сообщите, куда, зачем едет Гродеков? Жаль, что в Чите кончилось, как в Красноярске, благодаря переговорам Ренненкампфа и Сычевского с делегатами социал-революционеров и социал-демократов. Бескровные подавления мятежа не действуют подавляюще на мятежников...
Меллер-Закомельский.

Запрос Государственной думы по поводу расправы ген. Меллер-Закомельского с ж.-д. рабочими.
Г-ну председателю Государственной думы
Срочное заявление.
7 января на ст. Иланской Сибирской ж. д. были арестованы жандармской полицией и препровождены в канскую тюрьму телеграфисты Дудировский, Политов и г-жа Остромецкая. Обвинения к ним до 29 января предъявлено не было. Означенные лица в конце февраля г-ном судебным следователем 4-го участка Красноярского окружного суда были из-под стражи освобождены, а постановлением от 15 марта дело их направлено в порядке 277 ст. устава уголовного судопроизводства на прекращение за отсутствием состава преступления.
12 января 1906 г., через пять дней после ареста вышеозначенных лиц, рабочие и мастеровые депо ст. Иланской в числе около 500 чел. прибыли около полудня в г. Канск (30 верст от ст. Иланской), попросили к себе командира Томского полка г-на Борисова и предложили ему стать на страже исполнения высочайшей воли, выраженной в манифесте 17 октября о неприкосновенности личности, и освободить незаконно арестованных 7 января на ст. Иланской лиц.
Полковник Борисов заявил, что затрудняется исполнить просьбу рабочих, и предложил запросить об этом г-на командующего войсками ген. Сухотина. Рабочие согласились и тем же порядком, мирно, на поезде прибыли вечером в Иланскую.
Через час после приезда ж.-д. администрация уведомила рабочих, что со стороны Красноярска едет высшее ж.-д. начальство с ген. Меллер-Закомельским для выяснения нужд рабочих Сибирской ж. д. и что для переговоров нужно выбрать трех депутатов.
Рабочие в числе около 1 тыс. чел. (тут были и жены и дети их) собрались в деповское здание и, избравши трех депутатов во главе с машинистом г-ном Щербиной, послали их на перрон ждать начальство для переговоров.
Около 10 час. вечера 12 января на ст. Иланскую прибыл отряд Меллер-Закомельского, немедленно разогнал по команде офицера «убрать эту сволочь» стоявшую на перроне публику и депутатов и с двумя жандармами-проводниками устремился к тому зданию, где собрались рабочие, окружил его цепью, и часть солдат с офицерами вошла в помещение и открыла огонь пачками.
Убитых по сведениям администрации не более 25 (по подсчету рабочих около 50), раненых тяжело свыше 70. Большая половина раненых направлена в красноярскую губернскую больницу.
Арестовано и препровождено в тюрьму в гг. Канск и Красноярск около 150 чел.
На другой день утром в полуверсте от станции, за семафором, найдено еще 7 трупов в одном месте.
К арестованным рабочим было предъявлено обвинение жандармской полицией по статье, гласящей «вооруженное сопротивление»; все эти арестованные числились в тюрьме за Меллер-Закомельским, и через три месяца с небольшим их разослали на время военного положения по разным глухим углам Енисейской губ., где они до сих пор терпят страшную нужду и буквально голодают.
После учиненного массового убийства Меллер-Закомельский со ст. Тинской (150 верст от Иланской) телеграфировал в Петербург, что на ст. Иланской он со стороны рабочих встретил упорное вооруженное сопротивление, что произошел бой, рабочие усмирены и что потерь во вверенной ему части нет. 
Мы, нижеподписавшиеся, члены Государственной думы, предлагаем запросить г-на военного министра:
1) известны ли ему преступные действия ген. Меллер-Закомельского в том виде, в каком они изложены в настоящем заявлении, 2) и приняты ли меры к привлечению ген. Меллер-Закомельского к судебной ответственности за преступные его действия на ст. Иланской Сибирской жел. дор.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. министру путей сообщения
…организован летучий отряд-поезд для усмирения бастующих запасных и арестования ж.-д. агитаторов; сегодня в Иланской арестовано 15 мастеровых и машинистов и 3 телеграфиста...
После удаления агитаторов предъявляю ультиматум по всей линии о 9-часовом рабочем дне в мастерских и депо...
Ивановский.
Тайшет, 8 января 1906 г.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. в Петербург начальнику управления железных дорог
Вчера приехал на ст. Зима, где до вчерашнего дня царил полный произвол служащих революционеров; произвол этот прекратился с приходом на станцию летучего отряда, который арестовал наиболее опасных агитаторов; вчера и третьего дня арестованы из старших служащих начальник 22-го участка пути инженер Широков, ревизор движения 16-го участка Янсон, врачи Никаноров и Нечаев, помощник начальника ст. Тулун Крюков и Барецков, учитель Гродков, заведующий общежитием школы Крушинский, священник церкви ст. Зима, машинисты, мастеровые и мелкие служащие разных служб, главные вожди однако бежали. Вчера устранил от службы врача больницы Иннокентьевской Михайловского за дерзкий телеграммой призыв всех врачей дороги к обсуждению поступка судебного следователя, арестовавшего телеграфиста, лежавшего в больнице. Летучий отряд усиленно арестует буйных солдат... Хотя революционные очаги и потушены, но сильное недовольство по поводу многочисленных арестов и требование 9-часового дня дадут еще себя знать... Однако, имея в виду твердое решение начальника края восстановить порядок и прибытие постепенно на линию войск, можно думать, что таковой вскоре будет восстановлен.
Ивановский.

Телеграмма полковника Сыропятова в департамент полиции.
С 8 января произвожу по всей линии аресты стачечных комитетов и других лиц, причастных к революционному движению; в Красноярске руководил арестами и всем делом временный генерал-губернатор. От Красноярска до Иннокентьевской командирован мною для арестов особый отряд с пулеметами под руководством начальников отделений ротмистров Маматкази и Татаринова; отряд этот уже произвел аресты до ст. Зима включительно и прибудет на ст. Иннокентьевскую одновременно со мной; о числе арестованных донесу по получении точных сведений начальников отделений и по окончании ликвидации; аресты вызвали забастовки рабочих на ст. Омск и Иланской; на первой после рассеяния рабочих, собравшихся на незаконную сходку, прикладами и дополнительного ареста 12 главарей рабочие стали на работу.
Сыропятов.


Коковцев о Витте

Недавно постил отрывки из воспоминаний царского министра графа Витте. Теперь принимаюсь за мемуары другого министра и графа - Владимира Николаевича Коковцева (Коковцова). И первым делом хочу поделиться сведениями, которые он сообщает в своей книге "Из моего прошлого" о том же Витте.

Во время доклада Витте Государю, Плеске сидел в маленькой приемной с дежурным флигель-адъютантом и вел самый обыкновенный разговор. Доклад длился очень долго и собеседник Плеске заметил даже: «как бы не задержал Ваш Министр Государя с завтраком, этого здесь не любят».
Витте вышел из кабинета Государя с весьма смущенным лицом, подал Плеске руку я сказал ему только: «я подожду Вас на пароходе». Когда Плеске вошел в кабинет, Государь посадил его против себя к окну и без всякого вступления, самым простым тоном сказал ему:
«Сергей Юльевич принял пост Председателя Комитета Министров, за что Я ему очень благодарен, и Я решил назначить Вас Управляющим Министерством Финансов».
Смущенный такой неожиданностью, Плеске нисколько времени молчал, а затем сказал, что он не имеет достаточно слов, чтобы выразить свою благодарность за оказываемое доверие, но очень опасается, что не сумеет его оправдать, так как здоровье его очень неважно, да он и не обладает многими свойствами, без которых пост Министра ему будет не под силу. На это Государь сказал ему: «Но Вы обладаете тем преимуществом, которым не обладают другие – моим полным к Вам доверием и моим обещанием во всем помогать Вам. Я думал сначала дать Вам возможность побывать в Сибири и назначить Вас уже после Вашего возвращения, но так будет лучше, Вы успеете съездить в Сибирь и в качестве Министра, когда сами выберете подходящий момент».
Никаких разговоров больше не было, и Государь простился со словами: «до будущей пятницы, после чего Я сам скоро уеду на отдых в Крым».
На пароходной пристани Плеске застал Витте мирно беседовавшим с кем-то из моряков, но когда они вошли на яхту и сели в каюту, Витте не удерживался более и разразился, нимало не скрываемым неудовольствием. Плеске не передал мне отдельных слов и выражений, но я хорошо помню из его рассказа, что Витте и не подозревал об увольнении его от должности Министра и совершенно не был к этому готов.
[Читать далее]
Он сказал Плеске, что весь его очередной доклад был выслушан с полнейшим вниманием, все одобрено и утверждено. Витте закончил все очередные вопросы испрошением указаний решительно обо всем и представил Государю отдельный экземпляр Шифра для сношения с Ним во время пребывания Его в Ливадии и просил разрешения телеграфировать по всем срочным вопросам и уже собирался встать и откланяться, как Государь, в самой спокойной и сдержанной форме, сказал ему: «Вы не раз говорили мне, что чувствуете себя очень утомленным, да и немудрено устать за 13 лет. Я очень рад, что имею теперь возможность предоставить Вам самое высокое назначение и сделал уже распоряжение о назначении Вас Председателем Комитета Министров.
Таким образом, мы останемся с Вами в постоянных и самых близких отношениях по всем важнейшим вопросам. Кроме того, я хочу показать всем мое доверие Вашему управлению финансами тем, что назначаю Вашим преемником Плеске. Надеюсь, что это доставит Вам только удовольствие, так как Я хорошо помню, как часто Вы говорили о нем в самых сочувственных выражениях, да и со всех сторон я слышу о нем только одно хорошее, его очень любит и моя матушка».
– Вы понимаете – сказал Витте, – что меня просто спустили. Я надоел, от меня отделались, и мне следует просто подать в отставку, что я, конечно, и сделаю, но не хочу сразу делать скандала.
В конце сентября или в самых первых числах октября того же года, под конец нашего пребывания в Париже, мы с женою собирались уже в обратный путь домой. За день или за два до отъезда, – мы жили тогда в Отель д’Альбани, на рю де-Риволи – к нам зашел покойный Я. И. Утин и сказал, что только что встретил на улице Витте, который, узнавши, что я здесь, сказал ему, что очень хотел бы меня видеть.
Я отправился по указанному мне адресу, в Отель Вестминстер на rue de la Paix, где жил и Утин, и спросил консьержа, дома ли Витте. Тот ответил мне, что никакого Витте у них нет но есть господин Еттив (те же буквы, читаемые с конца), – «что, впрочем», прибавил он, – «одно и то же».
Я застал его дома, также как и его жену и его беседа носила характер прямого обвинения Государя в неискренности и самого раздраженного отношения к увольнению его с поста Министра Финансов. На мой вопрос: когда думает он вернуться обратно, он сказал мне, что не принял еще никакого решения, так как ждет некоторых разъяснений о своем увольнении, ибо, – прибавил он, – «до меня доходят слухи о возможности моего ареста по требованию Плеве, благодаря проискам которого я и уволен».
Я старался обратить весь разговор в шутку, в него вмешалась М. И. Витте и сказала, между прочим, «как Вы должны благодарить судьбу за то, что не попали в Министры Финансов и остались на таком прекрасном, спокойном месте, как должность Государственного Секретаря». Витте прибавил к этому, – «если бы я только предполагал, что меня уволят, я, конечно, указал бы Государю на Вас, как на единственного подходящего кандидата, так как Плеске не справится и ему все равно сломят шею, да к тому же он тяжко болен и не сможет оставаться на этой должности».
Я нимало не сомневаюсь, что он поступил бы как раз наоборот и ни в каком случае не сказал бы ни одного слово в мою пользу, как не говорил, вероятно, ничего доброго про меня, когда я занимал пост Министра Финансов.

...
В его характере всегда было немало склонности к довольно смелым заявлениям.
Самовозвеличение, присвоение себе небывалых деяний, похвальба тем, чего не было на самом деле, не раз замечались людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение и часто это происходило в такой обстановке, которая была даже невыгодна самому Витте.
Я припоминаю рассказ его спутника в поездке его в начале 1903 года в Германию для выработки и заключения торгового договора с Германией. Этот рассказ 10 лет спустя был дословно повторен мне тем же Князем Бюловым в Риме при свидании моем с ним в апреле 1914 года, когда я был уже не у дел.
Витте вел часть переговоров лично и непосредственно с Князем Бюловым в его имении в Нордернее.
При переговорах присутствовал, с русской стороны, один Тимирязев. Они тянулись долгое время и вечерние досуги проводились обыкновенно среди музыки и пения.
Княгиня Бюлова, итальянка по происхождению, сама прекрасная певица и высокообразованная женщина, постоянно просила Витте указывать ей, что именно хотелось бы ему услышать в ее исполнении. Ответы его поражали всех своею неожиданностью; было очевидно, что ни одного из классиков он не знал и отделывался самыми общими местами.
Тимирязев, сам прекрасный пианист, – постоянно старался выручать своего патрона тем, что предлагал сыграть то, что особенно любит его шеф, и тогда не раз происходили презабавные кви-про-кво: Витте спорил, что играли Шуберта, когда на самом деле это был Шопен, а по части Мендельсона он всегда говорил, что его можно разбудить ночью и он без ошибки скажет с первой ноты, что именно сыграно.
Верхом его музыкального хвастовства было, однако событие, рассказанное мне по этому поводу тем же спутником Витте В. И. Тимирязевым. Княгиня Бюлова как-то спросила Витте за обедом, на каком инструменте играл он в его молодые годы.
Он ответил, не запинаясь, что играл на всех инструментах, и когда хозяйка попыталась было сказать, что такого явления она еще не встречала во всю свою музыкальную жизнь, то Витте без малейшего смущения парировал ее сомнение неожиданным образом, сказавши, что это в Германии музыкальное образование так специализировалось, что каждый избирает себе определенный инструмент, тогда как в их доме все дети играли на всех инструментах, почему он и мог при поступлении в университет в Одессе организовать чуть ли не в одну неделю первоклассный оркестр из 200 музыкантов, которым он дирижировал во всех публичных концертах.
После этого рассказа, заключил Тимирязев, разговоры на музыкальные темы по вечерам и за обедами как-то прекратились, и сама хозяйка, со свойственным ей тактом, переводила разговоры на иные, более упрощенные темы.

...
За это же лето 1912 года случился небольшой эпизод, о котором полезно упомянуть, хотя бы для характеристики некоторых людей того времени и того, как ограждали свои личные интересы такие строгие судьи других, каким был хотя бы Граф Витте, по напечатанным мемуарам которого все были или глупы, ничтожны или корыстолюбивы, и только он один был бескорыстен.
Перед самой моей поездкой в апреле месяце в Ливадию, как-то днем, во время моих обычных докладов и занятий, приехала Графиня Витте и в самых любезных выражениях стала говорить о том, что только я один могу помочь ей и ее мужу, находящимся в совершенно безвыходном положении. Она заявила мне, что им буквально нечем жить, и они должны спешно принять какое-нибудь решение: либо покинуть государственную службу и принять место с большим окладом в одном из банков, либо уехать окончательно заграницу и зарыться в каком-нибудь ничтожном городке Германии. По ее словам, первое решение всего более улыбается ее мужу и ей самой, но она слышала, что по моему же докладу Государь отнесся неодобрительно к такому решению, и потому на мне лежит до известной степени долг помочь им увеличением содержания настолько, чтобы бывший Министр Финансов, спасший Россию от гибели, человек, заключивший мирный договор с Японией на таких условиях, о которых никто не смел и мечтать, не жил как нищий и отказывал себе во всем.
Я обещал доложить обо всем Государю, но сказал, что для меня необходимо видеться лично с Гр. Витте, дабы потом не было с его стороны каких-либо нареканий на то, что я сделал что-либо без его прямого ведома.
Мы расстались самым сердечным образом. Графиня Витте горячо благодарила меня, сказавши, что она никогда не сомневалась в моем благородстве, и что она уверена в том, что я и не подозреваю, как почитает меня ее муж, который постоянно говорит обо мне в самых нежных выражениях и твердит всем и каждому, что величайшее счастье для России иметь во главе правительства именно меня.
На другой день я получил от нее письмо, которое сохранилось в немногих моих бумагах, которые удалось спасти от полного разгрома моей квартиры. Вот оно:
Понедельник 16 апреля 1912 г.
Дорогой Владимир Николаевич!
Я рассказала мужу об нашем дружеском разговоре; он был смущен, что надоедаю Вам, и сказал: раз Его Величество ему изволил сказать, что Он его положение устроит, то Сергей Юлиевич должен уверенно ждать решения Государя.
Что же касается материального положения, то увеличение его казенного содержания его никоим образом устроить не может. Материальное положение могло бы быть облегчено только единовременной выдачей нескольких сот тысяч рублей, и тогда он мог бы быть спокоен. Понятно, муж был бы очень рад повидаться с Вами и переговорить, но боится отнимать Ваше драгоценное время своими мелкими личными делами, зная, как Вы заняты.
От всего сердца желаю Вам счастливого пути и прекращения всех мерзких интриг, которые направлены против талантливого и умного Председателя Министров и Министра Финансов.
Благодарю Вас, дорогой Владимир Николаевич, за Ваши постоянное дружеское и доброе отношение к нам.
Искренно Вам преданная
М. Витте.
(ldn-knigi – дополнение из - „Профиль“ 21.04.1997 N 15:
«…В наследство супруге, Сергей Витте оставил три дома -- в Петербурге (на Каменном острове), в Брюсселе и Биаррице, а также десятки миллионов рублей! в банках Берлина и Лондона. После 1917-го семья Витте эмигрировала..».)
Получивши это письмо и не успевши еще ни ответить, ни даже протелефонировать Гр. Витте, я получил от него на другой же день запрос по телефону о том, когда он может заехать ко мне до моего отъезда в Ливадию.
В тот же день он был у меня перед самым моим обедом. Начал он разговор с того, что его жена была у меня без его ведома, так как он решил сам никого о себе не просить, тем более, что ему известно, что его близкие друзья говорили о его невыносимом положении Государю, и последний ответил, что хорошо об этом осведомлен и будет говорить с Министром Финансов. Если же Его Величество этого до сих пор не сделал, то очевидно не желает, и следовательно бесполезно Ему надоедать разве, что «Вы возьмете мое дело в руки и поможете мне выйти из такого положения, при котором я буквально доедаю последнее, что у меня осталось, а жить на нищенское жалованье, после отнятой аренды, т. е. на какие-то 24.000 рублей в год, я давно уже отвык».

Алексей Щербаков о Витте

Из книги "Петр Столыпин. Революция сверху".

[Ознакомиться]
«Витте выкроил себе на Дальнем Востоке целое царство, имеющее все атрибуты самостоятельного государства, как то: собственное войско, именовавшееся Заамурской пограничной стражей и прозванное обывателями по имени жены Витте Матильдиной гвардией, собственный флот, а главное, собственные финансы, так как благодаря прикрепленной ко всем этим предприятиям маске частного дела государственными средствами, на которые они действуют, Витте распоряжается без соблюдения сметных и иных правил расходования казенных сумм».
(В. И. Гурко)


...

Витте в экономике придерживался либеральных принципов. То есть он рассчитывал исключительно на частных предпринимателей.
«В соответствии с этим и программа экономической политики Витте была лишь программой деятельности данной минуты и отличалась той простотой концепции, которая ему вообще была свойственна. Сводилась она, в сущности, к одному накоплению наличных денежных средств в государственной казне и накоплению частных капиталов в стране. Сознавая, разумеется, что лучшим средством пополнения государственных средств является оживление хозяйственной жизни страны, к этому оживлению он и стремился, но единственный способ этого оживления он видел в развитии промышленности, и притом промышленности крупной, т. е. именно той, которая служит источником накопления частных капиталов».
(В. И. Гурко)
Это вызывало много возражений, причем с разных сторон. На затеи Витте очень нехорошо смотрели консерваторы. Наиболее умные из них отлично понимали – чем больше будет набирать силу промышленный капитал, тем больше его представители будут стремиться получить свой «кусок власти». Что и случилось. Одна из причин революции 1905 года – это как раз стремление промышленников пробиться туда, где принимают государственные решения. Зря что ли «капитаны индустрии» финансировали революционеров? Суть проста – они раскачают лодку, а потом придем мы.
О своих интересах Витте тоже не забывал. Он являлся не только государственным деятелем, но и весьма успешным бизнесменом. Благо тогда государственным служащим не запрещалось заниматься частным предпринимательством. И тут никакого противоречия не было. С точки зрения либерализма – что хорошо для крупного бизнеса – хорошо для государства. А такая точка зрения порой ведет к очень неприятным последствиям. Так, Русско-японская война началась – в том числе – и из-за безответственных авантюр российских предпринимателей на Дальнем Востоке. Значительную роль там сыграл Витте.
Но Отто Юльевич шел дальше. Одним из способов развития промышленности он видел привлечение иностранного капитала. Он считал:
«Русская промышленность выиграет не только от притока денег, но и от более опытной, искусной и смелой иностранной предприимчивости. Кроме того, зарубежные капиталисты будут заинтересованы в судьбе своих инвестиций в периоды политических осложнений в России».
Знакомые идеи? К нам потекут инвестиции, иностранцы построят заводы, создадут рабочие места…
Здесь Витте был радикален. Он открыл зеленый свет, в том числе и иностранному банковскому капиталу. Капитал этот был в значительной степени еврейский – именно поэтому Витте проходит как «агент жидомасонов».
И ведь результат и в самом деле вышел интересный…
В 1910 году иностранные банки в металлургии владели 88% акций, 67% из этой доли принадлежало парижскому консорциуму из трех банков, а на все банки с участием русского капитала приходилось 18 % акций. В паровозостроении 100% акций находилось в собственности двух банковских групп – парижской и немецкой. В судостроении 96% капитала принадлежало банкам, в том числе 11% – парижским. В нефтяной промышленности 80%) капитала было в собственности у групп «Ойл», «Шелл» и «Нобель». В руках этих корпораций было 60% всей добычи нефти в России и 3/4 ее торговли.


...

Так дело шло и после ухода Витте с политической сцены. В номере «Петербургских ведомостей» за 2 января 1910 года описывается новогодний прием Николая II, на который были приглашены богатейшие люди России. Там приведен список из двадцати человек, где промышленные магнаты перечислены по размеру богатства. Российских граждан в этом списке… трое! Путилов (№12), заводчик Менашов (№13) и грузинский князь Дато Чиквани (№20). А вот первая тройка – Нобель, Ротшильд, Зингер… Вы верите в то, что их очень волновало процветание России?
Итак, инвестиции просто рекой текут. Но! Те, кто контролирует банки, контролирует промышленность. А следовательно – государственную политику. Потому что устроить при таком раскладе внеочередной кризис – задача очень простая. Но ведь и российскую экономику западные предприниматели отнюдь не рвались развивать…

...

Стоит отметить, что именно Витте посадил Россию на французскую «долговую иглу». Позиция также знакомая по недавнему прошлому. Дескать, мы на эти деньги построим предприятия, а они-то останутся. Да только во многом именно эта долговая игла привела к тому, что Россия оказалась накрепко привязана в своей политике к Франции. И в конце концов ввязалась в совершенно ненужную ей мировую войну.