Tags: Гейденштейн

Александр Тюрин о событиях конца Ливонской войны

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Война и мир Ивана Грозного".

Во время первого штурма Пскова осаждающие понесли большие потери. Погиб командир венгерских наемников Гавриил Бекеш. Защитники города оценили польские потери в 5 тысяч человек, а пан Пиотровский, «на глазок», в полтысячи. Истина, наверное, находится где-то посередине. Защитникам города отражение первого штурма обошлось в 863 человека. Русские горожане и ратники показали Баторию, что будут «За Псков град бится с литвой до смерти без всякие хитрости».
28 октября вражеские войска предприняли вторую попытку взять Псков. На этот раз они наступали со стороны реки Великой. На реке уже стоял уже крепкий лед (кстати, еще один пример похолодания климата во второй половине XVI века). «О Боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром: мне в Польше никогда не случалось переносить такого… Не знаю, что будет далее с нами; говорят люди, что это не морозы, а заморозки», — пишет в этот день Пиотровский, дуя на пальцы и растирая уши.

Третьего ноября, после беспрерывной пятидневной бомбардировки города, происходит новый вражеский приступ. Поляки через замерзшую реку Великая подходят к разрушенному участку стены, но отброшены плотным огнем псковского гарнизона.
«Не знаю, кто-то из наших пустил в город стрелу со сломанным острием; русские обратно пустили ею в наш лагерь, с надписью: „худо стреляете, бл…“», — сообщает пан Пиотровский забавную подробность.
[Читать далее]
Параллельно с осадой Пскова войска Стефана Батория пытались овладеть Печерским монастырем, который защищал отряд стрельцов численностью около 300 человек, под командованием стрелецкого головы Нечаева, и тамошние монахи.
Польская артиллерия разрушила часть монастырской стены, но штурм, предпринятый 28 октября немецкими наемниками, захлебнулся. Среди врагов, попавших в плен к стрельцам, был племянник куряндского герцога Готарда Кетлера. Несмотря на посылку венгерских подкреплений, Печеры врагам взять не удается. «Тамошние монахи творят чудеса храбрости и сильно бьют немцев», — признается Пиотровский.
Неудача ждала Батория и под Изборском, где были разбиты венгерские отряды. Польские войска безуспешно осаждали Врев, Владимирец, Дубков, Вышгород, Выборец, Опочку, Гдов и Кобылье Городище.
Однако мадьяры берут приступом Мальский монастырь, где убивают всех, и монахов, и местных жителей, укрышихся за монастырскими стенами.
«Освободители» терзают псковскую землю. «Происходит много убийств и грабежей мирных сельских жителей, на них охотятся с большим азартом в лесах, забыв об охоте на диких зверей», — вскоре засвидетельствует иезуит Поссевино, прибывший на территорию, захваченную поляками. «Кто его (Ивана) поступки сравнит с делами этого войска, тот найдет, что там больше боятся Бога», — иезуит сравнивает московитов с поляками, и сравнение не в пользу последних.
Через 150–250 лет спустя потомки ливонских аристократов, шведско-финляндских баронов и литовских панов, ливших русскую кровь в ливонскую войну, дружно войдут в состав российского дворянства, станут ядром вестернизированного правящего класса. Только изменится ли их отношение к русскому народу? К потомках тех стрельцов и крестьян, что бились против них на последнем этапе ливонской войны, которую можно без всяких натяжек назвать отечественной войной?
До наступления настоящих русских морозов отбит 31 приступ поляков на Псков — так что польским историкам, в данном случае, не следует сетовать на «генерала Зиму». Русскими воинами и горожанами совершено 46 вылазок против врага.
При защите города погиб славный донской атаман Михаил Черкашенин, человек достойный романа, герой Молодинской битвы. «Убили Мишку Черкашенина, а угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам». Но в нашем отечестве собственных героев как-то не принято ценить, нечесанный он, сиволапый, разве ж его можно сравнить с блистательными панами?
А вот пан С. Пиотровский выражал удивление по поводу стойкости защитников Пскова. «Не так крепки стены, — писал он, — как (их) твердость и способность обороняться». К его мнению присоединялся иезуит Антонио Поссевино, несколько раз побывавший в окрестностях осажденного Пскова. «Русские решительно защищают свои города, — писал отец-иезуит, — женщины сражаются вместе с солдатами, никто не щадит ни сил, ни жизни, осажденные терпеливо переносят голод».
Русские обороняются не как рабы — рабы сдают города, как делали это римские невольники в годы крушения империи. Не стоит за каждым псковитянином заградотрядовец-опричник.
Шестого ноября обстрел Пскова был прекращен, также как и осадные работы, от холодов противник забился в палатки и уцелевшие избы. Эти холода польские участники похода описывали, как ужасные и нестерпимые, но, видимо, речь идет о климатической норме для северо-западной России того времени. Усилилась активность русских партизан, которые перехватывали польских мародеров, или, как их еще можно назвать, снабженцев. «Много гибнет наших фуражиров, так что в течение одной недели в разных местах погибло их несколько сотен», — сообщает Пиотровский. Наемники, мягко выражаясь, посылают в задницу эту войну, ведь им задерживают выплату денег. Мысли польских панов заняты уже не осадой, а дележкой хлебных должностей в ливонских городах и польских воеводствах. Вообще, при прочтении записок польских воинов о псковском походе, бросается сперва в глаза их кураж. Для них война — это приключение, игра с хорошими материальными призами. Русские для них — охотничья добыча, не совсем люди. Но когда война превращается в тяжелый ратный труд, требующий постоянной стойкости, психологической устойчивости, силы духа, то польские бойцы, от жолнеров до ясновельможных панов, ломаются. А русские воины — нет.
Первого декабря Стефан Баторий отъезжает в Литву (повторяя в кратком варианте зимний отъезд Наполеона из России в 1812 г).
Командование армией король передает гетману Яну Замойскому, выпускнику падуанского университета. На совести этого высокообразованного человека, любящего цитировать римских классиков, была уже великолукская резня. (Сколько еще выпускников западных университетов будет заливать кровью Россию, ставя русских за пределами гуманизма, преподанного им европейскими профессорами.) Этот пан отличается просто-таки нечеловеческим упорством и зверской принципиальностью в отношении завоевания России.
В конце 1581 г. военные действия идут в Ливонии, Новгородской области, на верхней Волге.
Туда проникают отряды Христофора Радзивилла, профессионального разорителя Филона Кмиты и пана М. Гарабурды (королевского секретаря).
Вражеская конница под командованием Х. Радзивилла, состоящая в основном из черкасов, проходит окрестностями Ржевы Володимеровой и достигает городков Зубцова и Старицы в тверской земле. С ней действует перебежчик 1560-х годов Умар Сарыхозин.
Сам Иван Грозный в это время с семьей и сыном-младенцем находился в Старице. Литовские командиры знали о местоположении царя и явно ставили целью его захват.
Вражеская конница сожгла деревни поблизости от его старицкой резиденции царя, так что Иван мог видеть зарево пожаров. Факты всегда опровергают назойливо повторяемые байки псевдориков о боязливости царя. Иван Васильевич отослал жену с младшим сыном, а сам с 700 стрельцов и дворян стал готовиться к отражению нападения. Однако поляки и литовцы убоялись русских сил, состредоточенных под Ржевой, и ушли к Пскову на соединение с королевским войском. Удивительно, но некоторые современные российские историки, как например Волков В. А., радуются лихости панских набегов и ставят их в пример неповоротливым московитам.
В том же году состоялся большой ногайский набег. Вместе с ногайцами во вторжении участвовали крымцы и азовцы. Численность нападавших доходила до 25 тысяч человек. В июне 1581 г. крымские послы уведомили шведского короля, что захватили в России 40 тысяч пленных. Ногайский князь Урус продал прибывшего к нему царского посла Девочкина в рабство в Бухару. Перед нами практически идиллическое единение христианейших королей Европы с азиатскими кочевниками.

Четвертого января 1582 была осуществлена успешная вылазка псковичей против поляков, стоящих станом у Пскова.
А пятого января в Яме Запольском было заключено десятилетнее перемирие между русскими и поляками.
Это не помешало хитроумным полякам девятого января совершить диверсию против псковского воеводы И. П. Шуйского. «Полонянник» приносит воеводе взрывное устройство, замаскированное под ларец с дарами от большого гуманиста пана Замойского. Русские проявляют предусмотрительность и терракт срывается. Но пана Замойского, столь почитаемого в Польше, стоит, хотя бы за это, переименовать в пана Помойского.
Четвертого февраля, несолоно хлебавши, интернациональные рати уходят от Пскова.
Польское завоевание России захлебнулось. Несмотря на финансовую поддержку Германской империи, на наличие мощных союзников в лице Швеции и Османской империи, король Стефан Баторий решил больше не освобождать русских от власти «тирана».
«Народ не только не возбуждал против него (царя) никаких возмущений, но даже высказал во время невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще мало». Польский писатель-пропагандист Гейденштейн, написавший так много лжи о русских, тем не менее сообщил этот простой факт, потому что оный лишил победы короля Батория и его европейское воинство. Польский пропагандист удивлялся: «Как могла… существовать такая сильная любовь к нему (Ивану Грозному) народа». Не смог Гейденштейн не отметить другой важный факт: «В характере рассматриваемого нами племени (русских), кроме верности к князю, можно отметить еще крайнюю выносливость при всякого рода трудах, при голоде и при других тягостях, а также презрение к самой смерти».
Если бы Гейденштейн был хоть слегка мыслителем (а не только пропагандистом), то понял бы, что эти факты отменяют и многословную ерунду, которую он написал на тему «рабства», якобы присущего московитам. Никакой раб не будет сражаться до последнего, презирая саму смерть.
Вообще западные пропагандисты, бывает, настолько погружаются в параллельное пространство инфомационных конструкций, которое они сами создали, что превращаются в аутистов. И столкновение аутистов с грубой реальностью заканчивается плачевно для них самих. Польско-литовское быдло в конце XVIII века и не подумало защищать свою гордую «республику», так, как это делали русские во Пскове в конце XVI столетия. И гонористый польский пан во время «разделов Польши» не показал и десятой доли той силы духа, какую проявили русские служилые люди в конце Ливонской войны…
Согласно условиям мира Россия выводила войска из Ливонии, вместе с ними должно было уйти и русское гражданское население, которое проживало во многих ливонских местностях уже более 20 лет.
Факт наличия многочисленного русского населения в ливонских городах показывает, что Иван Грозный ставил неизменной задачей освоение и заселение присоединенных земель представителями русских низших сословий. Для Петра и его наследников такой задачи не было. Им было достаточно инкорпорации в российскую знать аристократов из присоединеных провинций. Вот почему, даже вернув Прибалтику и Западную Карелию в состав российского государства, императоры не стали возвращать туда русское население.
...Ливонская война — гораздо больше наша война, чем, скажем, европейские войны Александра I. И те ратники — не только биологические наши предки. Они воевали и погибали за нашу страну.
Мы должны четко осознавать, что не только царь проиграл в войне. Проиграл русский народ. И после Ливонской войны наши предки будут снова и снова прорываться к Балтике и отвоевывать у поляков Белую Русь.
Даже после Плюсского мира Иван IV не считал войну бесповоротно проигранной.
Ведь кончилась она фактически тремя поражениями западных войск, у Пскова, Лялиц и Орешка. Разъединение Речи Посполитой и Швеции, неизбежное из-за столкновения интересов в Ливонии, должно было изменить соотношение сил в нашу пользу.
Многие земли, захваченные шведским королем в ливонскую войну, Россия вернет себе уже в войну 1590–1595 гг., не смотря на отвлекающие набеги крымцев. И в той войне опять отличится князь Дмитрий Хворостинин. Проживи Иван на 10 лет побольше, этого бы случилось в его царствование. Кстати, после своего поражения, шведы будут предлагать царю Борису Годунову совместно разгромить и разделить Польшу, разлагаемую внутренним нестроением. Если бы на месте крайне миролюбивого царя Бориса был бы царь Иван, то, скорее всего, так бы оно и случилось. Но Борис Годунов сохранил мир, а вместе с тем и внутриконтинентальную замкнутость русского хозяйства, что и привело к катастрофе Смутного времени.
Потеряв, по вине феодальной верхушки, победу в войне, Россия уже не могла предотвратить приход Смутного времени.
Россия осталась бедным земледельческим обществом; как пишет С. М. Соловьев: «Без развития города, без сильного промышленного и торгового движения, государством громадным, но с малым народонаселением, государством, которое постоянно должно было вести тяжелую борьбу с соседями, борьбу не наступательную, но оборонительную».
Россия вступила в следующий век с полным набором системных ограничений. Цепь неурожаев 1601–1604 гг., продолжившихся и в конце 1600-х (это был, наверное, пик малого ледникового периода) погрузил страну в хаос.
Смутным временем по полной программе воспользовались поляки и шведы — без которых Русь не дошла бы до такой страшной степени разорения. «Логистика» пожирания Руси разрабатывалась польско-литовскими магнатами, к которым потом присоединился польский король, а затем и шведский монарх. Смута начала XVII века не была революцией или восстанием низов, как Пугачевщина. Ее вели интервенты и одичавшее военное сословие, дети боярские и казаки. И прекращена она была с помощью тех ресурсов, организационных и социальных факторов, которые ввел в русскую жизнь Иван Грозный. Смута не развалила Россию на кусочки, потому что феодальный сепаратизм был выкорчеван Иваном Васильевичем.
Результатом неудачи в Ливонской войне будет нарастание мобилизационного характера хозяйственной и военной жизни России, который и приведет, в середине XVII века, к легальному прикреплению владельческих крестьян к земле.
Историк С. М. Соловьев из бедности производительных сил государства выводит и огромные социальные тяготы, которые принуждено будет нести русское общество:
«Государство бедное, мало населенное и должно содержать большое войско для защиты растянутых на длиннейшем протяжении и открытых границ… Главная потребность государства — иметь наготове войско, но воин отказывается служить, не выходит в поход, потому что ему нечем жить, нечем вооружиться, у него есть земля, но нет работников. И вот единственным средством удовлетворения этой главной потребности страны найдено прикрепление крестьян, чтоб они не уходили с земель бедных помещиков, не переманивались богатыми, чтобы служилый человек имел всегда работника на своей земле, всегда имел средство быть готовым к выступлению в поход».
Лаконично и четко классик выводит: «Прикрепление крестьян — это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении».
Фактически дворяне будут «прикреплены» к службе, а крестьяне к обеспечению этой службы. Только так Россия сможет победить Европу.
Первых крупных успехов добьется Алексей Михайлович, отвоевав Приднепровье. Петр I и Екатерина II, создав непобедимое войско, войдут в Европу, чего не удалось Ивану. Однако ценой этого станет своего рода «западное иго». Русская знать, победившая на войне ливонско-финляндское баронство и польско-литовское шляхетство, проигрывает им мир. От западных соседей наша аристократию позаимствует отношение к русскому крестьянству.
Воспользовавшись династическим хаосом и крушением традиционной московской государственности, случившимися в результате западнических реформ Петра, дворяне освободятся от службы и превратят крестьян из государственных работников в своих личных — по примеру Речи Посполитой и Ливонии. И хотя лишь половина крестьянского населения России попадет в узы личного крепостничества, оно, ненужное верховной власти, причинит огромный вред именно верховной власти…
Иван создал бы, в случае успеха, государство русского народа, мультиэтническое и мультконфессиональное, но национальное, на манер европейских, гомогенное по правам и обязанностям, по культуре. Петр, одолевший Швецию, и петербургские императоры 18 века создали страну, скрепленную привилегиями окраинных провинций (Ливонии, Литвы, Финляндии) и коропоративной солидарностью знати, с культурным и мировоззренческим расколом верхов и низов…


Александр Тюрин о Великолукской резне

Из книги Александра Владимировича Тюрина "Война и мир Ивана Грозного".

26 августа польские войска, численностью в 35 тысяч человек, приступили к осаде Великих Лук.
Осажденные совершали отчаянные вылазки, по время одной из них даже захватили королевское знамя. Только за второе сентября враг потерял около 200 человек. Защитники гасили огонь на стенах, оборачиваясь мокрыми шкурами. Открытые пожары удавалось тушить, но деревяные конструкции стен продолжали тлеть.
Пятого сентября пожар охватил большую часть города и воеводы согласились на капитуляцию.
Однако венгры, а за ними поляки, после входа в город, начали резню пленных и местного населения.
Как свидетельствует пан Л. Дзялынский: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей… Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых так и молодых, женщин и детей… Все заняты были убийствами и грабежом, так что никто не тушил пожар. Огонь охватил всю крепость и спасать более было нечего. Когда огонь дошел до пороха, то наших погибло разом 200 человек; 36 пушек сгорело и несколько сот гаковниц, несколько тысяч ружей и других ценных вещей; денег, серебра и шуб весьма много, так что нашим мало досталось, кроме разве платья и денег, взятых с убитых. Приехавши в лагерь, гетман приказал ударить в барабан, чтобы сходились к нему ротмистры с товарищами; когда они явились, гетман, принесши благодарение сперва Господу Богу, благодарил потом всех за то, что исполнили свой долг, постарались о том, что свойственно хорошим мужам и воинам, обещал милости и награды от короля, а они поздравляли гетмана с победой, затем пропели Те Deum, а после слушали обедню». Поляки пели, наверное, хорошо, как и подобает образцовым католикам, ничего, что стояли при этом на трупах русских женщин и детей.
Польское воинство столь увлеклось резней и грабежом, что пропустило момент, когда огонь добрался до арсенала — пороховой запас взорвался, уничтожив сотни грабителей.
Поляками был изрублен даже пленный воевода Иван Воейков, причем, по лукавым словам Гейденштейна, потому что испугался, что враги начнут пытать его также, как это делают московиты.
Лицемерие польского писателя порой поражает — человек обвиняет Московию в применении пыток, в то время как в современной ему Европе один только перечень пыточных орудий и видов пыток занимает нескольких десятков страниц. Менее искушенные в пропаганде паны Л. Дзялынский и С. Пиотровский свидетельствует о постоянном применении пыток по отношению к пленным русским во время походов Стефана Батория.
И гарнизон, и население Великих Лук были уничтожены полностью — около 10 тысяч человек.
Мы, по широте своей душевной, по нежной любви к «цивилизующему» нас Западу, забыли великолукскую резню. Большинство российских историков, живописующих на десятках страниц репрессии Ивана Грозного, не уделяют ей ни строчки, в лучшем случае — одно короткое предложение. К примеру, видный грозновед Р. Скрынников в своем широко известном труде «Иван Грозный», в издании 1975 года, еще скупо сообщает: «Королевские наемники учинили резню среди пленных», а вот в издании 2006 года выкидывает и это предложение. Вряд ли таково было требование издательства, просто научная совесть российских историков обладает сильной парусностью, а ветер с Запада у нас давно уже довлеет над собственно российским ветром. Вот и Н. Карамзин, отец-основатель российской истории, написал о заключительном этапе ливонской войны: «Никогда еще война не велась с большей умеренностью и гуманностью по отношению к земледельцам и мирным гражданам». Имеются ввиду, конечно, гуманность польско-литовско-венгерско-немецких ратей. Даже тянущийся к объективности историк С. Цветков пускает слезу над Стефаном Баторием, якобы пускающим слезу при виде горы великолукских трупов. Комментарии, в принципе, излишни. Любим мы поляков, любим шведов, любим Запад безответной любовью, не хотим их огорчать. Но, будьте уверены, что поляки никогда бы не простили деяние в духе великолукской резни, если бы мы его совершили на польской территории. И до сего дня снимали бы душещипательные фильмы, и писали бы трогательные книги на тему невинных женщин и детей, замученных восточными варварами…

Рейнгольд Гейденштейн об Иване Грозном

Из "Записок о Московской войне" польского дипломата Рейнгольда Гейденштейна:

Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки, и как могла сохраниться необычайная верность его к своим государям. Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще очень мало. Много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю, даже с опасностью для себя, величайшим наградам.

А может, разгадка в том, что жестокости существовали исключительно в воображении автора?


Дружить со мной в социальных сетях: Добавить в друзья ВКонтакте Добавить в друзья на Facebook Добавить в друзья в Одноклассниках