Tags: Кропоткин

Чуковский о Кропоткине

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

Руманов говорил мне о Лебедеве, зяте Кропоткина: — Это незаметный человечек, в тени, — а между тем, не будь его, Кропоткину и всей семье нечего было бы есть! Кроп. анархист, как же! — он не может брать за свои сочинения деньги, и вот незаметный безымянный человечек — содержит для него прислугу, кормит его и т. д.
14 апреля 1968 г.
Кропоткина я первый раз увидел в читальном зале Британского музея. Он был невысокого роста, с широкой грудью, со спокойными глазами. Чувствовалась военная выправка. Все кругом называли его Prince Kropotkin. В читальном зале были тогда такие дощечки на ножках, вроде высокого столика. Утомленные читатели отдыхали у таких столиков. В то время я видел там одного из братьев Гранат (готовивших свой знаменитый словарь), Семена Венгерова (готовившего издание Шекспира и Байрона), видел Милюкова и Лазурского, — все устало становились у столика — через 2—3 минуты возвращались к прерванным трудам. Не то князь Кропоткин: он стоял статуарно, как памятник, немного позируя, позволяя человечеству глядеть на него с восхищением. Я не познакомился с ним, хотя у нас было много общих знакомых — Зин. Венгерова, Дионео (Шкловский).
Он был импозантен и респектабелен. При этом панически боялся шпионов. Отказался беседовать с Вл. Ф. Лазурским — смиренным приват-доцентом, бывшим учителем детей Льва Толстого, командированным в Лондон писать диссертацию о Стиле и Адиссоне.
— Это несомненный петербургский агент, — говорил он Дионео про Лазурского.
[Читать далее]
В 1917 году (кажется) Кропоткин по приглашению Керенского приехал в Россию и поселился на Каменном острове в доме бывшего голландского посла, который вернулся в Голландию. Дом вполне подходил к стилю Кропоткина: тоже был респектабелен и импозантен. Встретив меня как-то на Невском, Саша сказала:
— Папа очень хотел бы познакомиться с вами. Он читал ваши статьи о Некрасове. И какую-то статью в «Русском слове» (чуть ли не о Джеке Лондоне). Приемный день — воскресенье.
В первое же воскресенье с утра я поспешил на Каменный остров — в уютный и министериабельный домик голландца. В домике была небольшая зала, — тоже высокопарная и даже немного пугающая.
В зале уже было несколько молчаливых людей, ожидавших Петра Алексеевича. Его не было. Он был в Зимнем дворце, — «по приглашению Керенского».
Наконец возвестили: «приехал!» Через несколько минут он появился в дверях, широкогрудый, невысокого роста, с холеной бородой, благосклонный. Мы привстали, потом сели, и он стал обходить нас одного за другим и терпеливо выслушивать каждого. Не было бы ничего удивительного, если бы в руках у нас оказались прошения. Первый, к кому он подошел, был журналист-интервьюер. Кропоткин долго отвечал на его вопросы, потом вдруг рассердился и громко сказал, обращаясь ко всем:
— Какая это жалость, что ни один из русских репортеров не знает стенографии. У нас на Западе каждый газетный работник обязан знать стенографию. Иначе его не возьмут на работу. Меня, когда я въехал в Россию, встречало пять репортеров и ни один не знал стенографии. Я сказал Александру Федоровичу (Керенскому), что нужно возможно скорее открыть курсы стенографии для работников печати. Он обещал.
И князь важно разгладил бороду.
Потом он подошел к группе молчаливых «просителей». Они оказались американскими дельцами. Зная, что у нас неполадки с транспортом, они предлагают нам для русских железных дорог, а также для «Сайбири» какие-то особые crossing & switches (железнодорожные стрелки), образцы которых они тут же показали Кропоткину. Вся их просьба заключалась в том, чтобы он показал их изделия Керенскому и помог бы им заключить соответствующий контракт.
— Хорошо, — сказал Кропоткин. — Я доложу.
Прощаясь с ним, американцы сказали свою обычную фразу:
— Почему вы не побываете у нас в Штатах?
— И рад бы, да не могу... Въезд в Штаты мне строго запрещен.
— Почему?
— Да потому, что я анархист.
Are you really anarchist?! (Вы и вправду анархист?) —изумились они.
И действительно трудно было представить себе, что этот упитанный, осанистый и важный старик имеет какое-нибудь отношение к тем шайкам бомбистов, которые терроризировали чикагских обывателей за несколько лет до того.
Американцы ушли, Кропоткин направился ко мне. Начал знакомство очень странно: после первых приветствий он встал в позу и стал декламировать длинное стихотворение Некрасова:
Было года мне четыре,
Как отец сказал...
Я слушал, не смея перебить его декламацию. Прочитав все стихотворение с начала до конца — он сказал:
— Никому не известное. Нигде не напечатанное. Мне его сообщил Степняк-Кравчинский.
Стихотворение было мне известно. Кажется, я же и разыскал его в старых изданиях. Тихим голосом и даже виновато, я сообщил ему об этом, но, очевидно, он не расслышал меня и при следующих встречах всегда декламировал эти стихи.
— Как же, как же, читал вас. Остро и задиристо. Но почему вы пишете все о педерастах: об Оскаре Уайльде, Уитмене. Скажите: вы сами педераст? Да что вы краснеете! У нас в корпусе мы все были педерастами.
И он опять разгладил бороду и выпятил грудь. Очень странно прозвучало это: «у нас в корпусе».
Прошло несколько дней — и меня посетил неожиданный гость: Ив. Дм. Сытин в сопровождении своего фактотума Руманова. Первый раз я видел его таким печальным и растерянным. Он всегда был немного угрюм. В 1914 году он издал мою книгу «Уолт Уитмен», которую конфисковала полиция, и месяца два дулся на меня. «Вы нас подвели. Ввели в расходы». Я несколько лет печатался у него в «Русском слове», и тем не менее он писал мою фамилию «Чюковский». («Абажаемому сотруднику нашему Чюковскому», — написал он, очевидно под диктовку Руманова, мне на томе «Полвека для книги».)
Сейчас Сытин был странно изнервлен: брал у меня со стола резинку, карандаш, фотокарточку и клал каждую вещь на место — а потом через минуту хватался за них опять. Отходил на минуту от стола, садился на диванчик и снова устремлялся к столу.
— Что нам делать? — говорил от его лица Аркадий Вениаминович Руманов. — Корней, дорогой, что делать? Мы хотим дать к «Русскому слову» приложением сочинения Мережковского, но Мережковский святоша, «спаси, господи, люди твоя», и нынешний читатель на него не польстится. Нам бы нужен революционный, боевой. Мы подумываем о Гауптмане... Его «Ткачи»...
Тут меня осенило.
— А почему не дать Кропоткина? Его «Записки революционера», «Завоевание хлеба», «Взаимопомощь в мире животных» и т. д.
Сытин вопросительно взглянул на Руманова. Его лицо, похожее на физиономию летучей мыши, осветилось надеждой. Все еще бегая по моей маленькой комнатке, он, говоря мне то ты, то вы, попросил меня составить перечень сочинений Кропоткина. Я тут же набросал этот перечень на узкой полоске бумаги. Сытин как-то мрачно оживился.
Через час мы в доме голландца на Каменном острове. В том же торжественном зале. Кропоткин вышел к нам очень приветливый — и сразу же наговорил много комплиментов Ив. Дм. Сытину. «Ваша просветительная деятельность... ваше служение культуре...»
Сытин привык к таким похвалам. Но всегда принимал их так, будто впервые услышал. Стал кланяться по-простецки и с униженными жестами сжал княжескую руку в двух своих.
— Вот мы тут к вам с предложением, — сказал он, — и можно договор хоть сейчас.
Руманов объяснил Кропоткину, в чем дело. Кропоткин взял у меня узкую полоску бумаги и долго рассматривал ее сквозь свои золотые очки. Потом вписал еще одно заглавие, кажется, «История русской литературы», которую я считал топорной и наивной книгой — и не включил в свой список.
— Только, верьте богу, — сказал Сытин, стилизуя себя под купца-простака (он был очень артистичен и охотно играл эту роль), — верьте богу, больше десяти тысяч мы при нынешних обстоятельствах дать не можем. Десять тысяч сейчас — при подписании, — и десять тысяч потом, когда определится подписка. Что делать? В прежнее время мы и по 60 тысяч давали, но сейчас, верьте богу и т. д.
Кропоткин слушал его очень спокойно и, когда он кончил, сказал:
— Видите ли, мы, анархисты, считаем безнравственным брать деньги за произведения ума человеческого. Я буду рад, если мои книги дойдут, наконец-то, до русских читателей. И этой радости мне вполне довольно. Предоставляю вам права на них — бесплатно.
Сытин изменился в лице. Наскоро попрощавшись с князем, он быстрыми шагами пошел к автомобильчику, в котором мы приехали (Руманов каким-то чудом сохранил в неприкосновенности редакционный автомобильчик «Русского слова»). Автомобильчик скрежетал и вихлялся и подпрыгивал на выбоинах мостовой. Сытин долго молчал и только когда мы выехали на Каменноостровский проспект, сказал укоризненно и хмуро:
— Эх дура, даже денег не берет за свои книги. Видать, что книги — собачье дерьмо!
Между тем денежные дела у Кропоткина были далеко не блестящи. Содержал его в сущности некий Лебедев, мелкий газетный сотрудник, муж его дочери Саши. Старик отказывался от гонораров за свой писательский труд («Мы, анархисты») и не замечал, что живет на гонорар своего зятя. Лебедев лез из кожи, писал корреспонденции в английскую прессу, переводил какие-то декреты, но все же еле сводил концы с концами, а тут еще во время очередного обхода у него конфисковали последние запасы муки.


Эсер Колосов о Кропоткине

Из книги Евгения Евгеньевича Колосова "Сибирь при Колчаке".

Торгово-промышленные круги представляли собою не единственную социальную базу для правительства Колчака. Второй основой для него, и едва ли еще не более влиятельной, являлись крупноземлевладельческие и вообще помещичьи круги, главным образом поволжские и уфимские, иначе говоря, беженцы-помещики, перекочевавшие после падения Самары, Казани и Уфы с Волги на Иртыш, на Обь и дальше к Енисею, вплоть до самого Дальнего Востока. Идейным вождем их и заступником являлся князь Кропоткин, бывший крупный помещик Казанской губ., осевший в Омске во время того великого переселения поволжских зубров. Он был очень типичен, этот князь-беженец, искавший, где преклонить главу свою. Я его видел на разных собраниях, то в ученых обществах, то на литературнополитических открытых собеседованиях, где читались рефераты на тему о «Бесах» Достоевского. Себя князь, конечно, не причислял к тем бесам, которые, вселившись в стадо свиней, заставили их броситься в пропасть безнадежности. Глядя на него, я почему-то вспоминал вообще не «Бесов», а князя Тугоуховского из «Горе от ума» Грибоедова, и не потому, чтобы кн. Кропоткин был очень глух или очень стар и беспомощен. У него, напротив, еще оставался порох в пороховницах, и он представлял собой не беспомощного рамоли, а тип воинствующего дворянина, готового всегда броситься в бой, по крайней мере словесный, за дворянские интересы.
[Читать далее]Князь Кропоткин был хороший оратор, говорил красиво и охотно, с энергией, обладал склонностью полемизировать и умел придавать культурный вид своим панегирикам крупному землевладению. И вместе с тем во всех его выступлениях и даже на самой фигуре его лежала какая-то неуловимая печать от генеалогического древа Тугоуховских: он был очень туг на ухо к веяниям и требованиям современности. Какое-то дворянское вырождение олицетворялось всей его фигурой – иссохший, высокий и худой, «облезлый барин», как в «Вишневом Саду» Чехова, он мог бы представлять собою хорошую дворянскую мумию в каком-нибудь музее революции, особенно рядом с упитанными и краснолицыми деятелями из военно-промышленного комитета, ныне наверное ставшими «нэпманами».
Теория, с которой обычно выступал кн. Кропоткин, тоже не блистала новизной и оригинальностью; он умел только, благодаря ораторскому таланту, обставлять ее замысловатым гарнитуром, из-под которого не сразу было видно, к чему он собственно клонит. Обыкновенно князь – и в этом заключался самый главный его козырь – защищал не дворянские интересы, а крестьянские, и защищал с пафосом, красноречиво и даже вдохновенно. Он легко жонглировал цифрами и аргументами и рисовал с большим умением картину крестьянского малоземелья и особенно крестьянского бесправья, которое он понимал, впрочем, весьма своеобразно. Временами он поднимался на такие головокружительные высоты и попадал в такие сферы, что становилось страшно, как он оттуда спустится на землю. Но все кончалось благополучно, с любой высоты князь мог спланировать обратно вниз с искусством опытного летчика, держа курс всегда на одну и ту же точку: на установление мелкой, но твердой, с правами распоряжаться ею, как знаешь, земельной собственности.
Из больших помещиков сделать маленьких или, еще лучше, средних помещиков, способных оплатить большим помещикам все их протори и убытки, такова была земельная программа красноречивого князя Тугоуховского. Собственность, вот что воодушевит крестьян на борьбу с революцией. Права земельного собственника, каковых они до сих пор лишены, вот чего крестьянам не доставало и что нужно дать им, русским землепашцам. Лучше всего этой цели можно достигнуть закреплением за ними надельных земель, ну и части помещичьих за соответственное вознаграждение, хотя в общем предпочтительнее ограничиться надельными землями, вознаграждение же помещиков приурочить к перенесенным ими убыткам и лишениям при самовольном захвате крестьянами земель. Крестьяне легко согласятся на эти платежи, так как в результате они сами станут полными собственниками, тогда как теперь они лишены прав собственности на свои земли.
Таким образом, своей земельной программой князь убивал сразу трех зайцев. Во-первых, он выступал в ней, как настоящий демократ, защищая мелкую собственность и нападая на бесправие крестьян, до сегодня не имевших «прав» собственности; во-вторых, он оставался верен прежним традициям просвещенного консерватизма, ярко защищая земельную собственность в принципе; и в третьих, он удовлетворял интересам крупных помещиков, убеждая их быть возможно более тугими на оба уха при тяжбе с крестьянством из-за своих земель. Хватит мужикам и их надельных земель, стоит только установить на них права собственности, земли же помещичьи останутся у помещиков.
На этих трех струнах князь-беженец и разыгрывал с большим талантом всевозможные арии на огромном пространстве от Омска до Владивостока, а может быть и дальше. На этих же трех китах построило свою земельную программу и правительство адмирала Колчака, что и не представлялось удивительным – эти «Толчаки» сами происходили из рода князей Тугоуховских.