Tags: Лев Вершинин

Иван Грозный убивает всех

Наиболее познавательные фрагменты книги Льва Вершинина "Грозная Русь против смердяковщины", не вошедшие в предыдущие выпуски журнала.

[Ознакомиться]
В сущности, Иван, утверждая позже, что именно тогда, в 15 лет, «сам начал строити свое государство», выдает свое понимание за реальность. Он (этого не отрицает никто, ни летописи, ни исследователи) делами по-прежнему не интересовался, наверстывая упущенное в «травлях, ловах и забавах». У руля, потеснив «партию митрополита», плотно встали Глинские. Как раз они и были инициаторами (именем князя) первых – «странных», «самостоятельных» и «необъяснимых» – казней, которые либеральные историки начиная с Карамзина приписывают Ивану.
...
В конце 1563 года Сигизмунд, король Польши и великий князь Литвы, прислал в Москву очередное посольство. Обсуждали условия мира. Не договорились. И послы уехали восвояси, а русские войска возобновили военные действия. Однако практически сразу стало ясно, что игра идет по правилам врага: литовцы действовали на упреждение, предугадывая все маневры русских частей, предотвратили их соединение и 28 января 1564 года на берегах Улы нанесли тяжелейшее поражение армии Петра Шуйского, остатки которой бежали в полном беспорядке. Элементарная логика указывала на измену, а поскольку враг был в курсе всех перемещений русских войск, на наличие «крота» в самых верхах, поскольку диспозицию во всех деталях знали только сам царь и думные бояре, утверждавшие план (то есть в основном воеводы).
Что, собственно, подтверждается и тем самым документом из польского архива – частью «малого отчета» Юрия Ходкевича (главы посольства), где помянуто о «добро и важно услуге нашего друга на хорошее будущее». Ясно, что «друг» не поименован, но ясно и то, что Михайло Репнин был и думным, и воеводой, а значит, входил в круг подозреваемых. А поскольку репрессии были «точечными», не обрушившись на всех подряд, ясно и то, что были у государя какие-то пусть нам и неизвестные, но очень серьезные мотивы заподозрить именно его. Что, собственно, подтверждает и он сам, указывая по этому поводу, что «суд не крив», поскольку «сия их измена всей вселенной ведома», а «таких собак везде казнят!». Отсюда же и проясняется вопрос, почему обошлись без законной процедуры, то есть без рассмотрения в Думе. Чтобы Дума выдала под топор одного из авторитетнейших аристократов, нужны были совершенно убойные доказательства, но такие доказательства, будь они озвучены, могли ставить под удар слишком многих членов той же Думы (едва ли Репнин действовал совсем в одиночку), а к схватке со всеми «старомосковскими» кланами сразу он, разумеется, готов не был.
Потому две головы с плеч, а остальным намек.
А вслед за тем – не день в день, но вскоре – бежал Курбский. Казалось бы, без всяких оснований, с поста главного наместника в Ливонии, «аки тать в нощи», бросив жену с детьми на произвол «тирана и деспота» (который их пальцем не тронул), но не забыв прихватить очень много денег. Бежал, как только узнал о казни Репнина и Кашина, что само по себе еще ни о чем не говорит: до того не значит из-за того, – а вот будучи дополненным некоторыми деталями, говорит о многом. Совершенно точно ведомо, например, что задолго (минимум за полтора года) до бегства князь Андрей установил контакты лично с королем Сигизмундом и его «ближним кругом», получив от них официальные, с подписями и печатями, гарантии «королевской ласки», – то есть, называя вещи своими именами, стал штатным (и платным) агентом врага. Более того, известно и что за год до побега князь, находясь в полной силе и славе, взял большой заем у какого-то монастыря и вся сумма, взятая в долг, была не потрачена, а находилась при нем во время бегства – то есть вариант отхода был просчитан заранее.
...
...времена были кровавые, и смерть, что своя, что чужая, не считалась чем-то экстраординарным. Что речь идет о человеке, мягко говоря, непростом, с искореженной психикой, надломленной постоянными изменами тех, в кого хотел верить, не раз срывавшемся с катушек. О чем он сам прекрасно знал, в чем каялся, жертвуя большие суммы на Церковь, заказывая поминальные синодики (вместо того чтобы сжечь на фиг дела, и концы в воду). Он дневал и ночевал в храме – даже специальный ход в собор пришлось провести, молился, плакал. Он, наконец, последние 10 лет жизни был отлучен от причастия Святых Христовых Тайн за свои художества, и принял это как должное.
Потому что, слово ему самому, «от божественных заповедей ко ерихонским страстям пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотой… Лемеху уподобихся первому убийце, Исаву последовал скверным невоздержанием». То есть, получается, была у человека совесть. При полном сознании божественной природы своей власти, когда Свыше санкционировано все, при полной, всей Землей данной легитимности чрезвычайных полномочий – была. И боль, и ужас, и страх. Короче, все то, чего днем с огнем не найти у «цивилизованных» коллег-современников. Не маялся, скажем, «старый добрый Гарри», плод Эпохи Гуманизма, ни насчет Томаса Мора, совести Англии, сложившего голову на плахе ни за что, ни насчет бедной старушки, герцогини Солсбери, виновной только в том, что была бабушкой своего внука, ни, тем паче, кучи невинных, пошедших под топор по делу Анны Болейн. Он дождался залпа, сообщившего, что стал вдовцом, – и стремглав помчался к мисс Сеймур. И у Карла IХ тоже не стояли варфоломеевские мальчики в глазах. Отстрелялся, и бухать. И все. Разве что рукопожатнейший месье Д’Обиньи разразился в меру колкой, но, упаси боже, ничуть не чересчур едкой эпиграммкой.
Плевать им – и многим еще – было на все.
А вот Ивану – не было.
И это факт.
Да и, кроме того, ведь не раз говорил: корпус источников по теме – в основном поддерживающих «черную версию» – предельно необъективен. Даже Скрынников, активно (в рамках концепции) используя «чернуху», отмечает (все же профессионал): «Трудно найти более тенденциозный источник, чем «История» Курбского». Так что, в очередной раз читая что-то типа рассказа о горькой участи великого полководца Михайлы Воротынского, якобы лично умученного извергом-царем, развожу руками. Ибо сей кошмарик известен только из писаний того же Курбского, сидевшего далеко и фантазировавшего вовсю, а вот в поминальных синодиках имени князя нет, и это, если учесть дотошность документов, когда речь шла о знати, ставит на вопросе жирную точку. И Третья Новгородская летопись, и «Повесть» тоже писаны уцелевшими сторонниками репрессированных, выдающими отдельные эксцессы за систему, а к тому же и раздувающими из мухи слона. Быстро сдувающегося обратно в муху, если брать за основу не публицистику, но сухие, как и положено бухгалтерии, переписные книги, отражающие реалии «обезлюденья» Новгородчины, на поверку, оказывается, вовсе не так уж фатально обезлюдевшей, как настаивают публицисты.
Потому что – да! – десятки, а то и сотни обычных людей, по худородству не попавших в синодики, пострадали от беспредела на местах. Но беспредел был признан, а виновные определены и жесточайше наказаны, и «метали их в Волхов с каменьем на шее» в том же Новгороде, на глазах у семей потерпевших. Почему хулители, прочтя это, не пожелали зачесть, не понимаю. А и помимо того те же книги свидетельствуют: запустение Новгородской земли – результат в первую и даже вторую очередь не опричных зверств, но роста налогов (вотированных Собором 1566 года!), побегов от налогов, пандемии 1569–1570 годов и серии неурожаев. Все это очевидно, но некоторые видеть этого не хотят – и что тут поделать, я решительно не понимаю.
И более того.
Очень большой массив информации, предельно лживой, порой (как в случае со смертью царевича Ивана) вообще ничего общего с правдой не имеющей, о деяниях Грозного поставляют нам производные многочисленных «летучих листков», обильно разошедшиеся по Европе по заказу знавшего толк в методах обработки общественного мнения Стефана Батория. Кому-то из людей серьезных, типа Гваньини, он открыто платил, кому-то, как Шлихтингу, тоже вполне открыто приплачивал, а уж про анонимных «памфлетистов», живописавших противостояние «короля-рыцаря» и «русского чудовища», с которым необходимо покончить, и речи нет. Такие фокусы тогда уже были и известны, и очень хорошо отработаны. Под этот каток попали многие. И благородный Ричард III (ведь нужно же было Тюдорам хоть как-то оправдать узурпацию власти, свалив грехи с больной головы на здоровую). И Макбет Шотландский (ведь нужно было Стюартам доказать, что род Банко рулит). И Борис Годунов, и Влад Цепеш (о котором мы еще поговорим), а уж о Филиппе II Испанском, известном считающим себя элитарными массам в основном по злобным протестантским анекдотам, собранным в кучу фландрским патриотом Шарлем де Костером, и говорить нет нужды.
Но и еще нюанс.
Ведь XVI век был веком Конкисты. Завоеванием далеких земель, полных серебра и злата, но населенных жестокими дикарями, врагами веры Христовой, с завистью глядя на Испанию, грезила вся Европа, от дворцов до хижин. В том числе Империя. А в Новом Свете без мощных флотов делать было нечего. А славы и золота хотелось. Так что немецкие авторы, очевидцы и участники Опричнины, воспринимали себя в качестве пионеров продвижения Империи на Восток, в края, населенные кровожадными русскими ацтеками. И, соответственно, их отчеты были выдержаны в соответствующем духе. Таубе и Крузе откровенно призывают «разумных людей» собрать войска и двинуть их на легкое покорение России, ослабленной террором безумного «монтесумы». А Генрих Штаден, самый, видимо, адекватный свидетель, вообще представляет тщательно прописанный проект интервенции, вплоть до детальных указаний, где делать остановки, сколько сил понадобится на очередной штурм очередной крепости, где оставлять пакгаузы и в какие кандалы заковывать пленных.
При этом, кстати, по мелочам расписана и судьба побежденных:
«Что же до этого Иоанна, то его вместе с его сыновьями, связанных, как пленников, необходимо увезти в христианскую землю…
Когда великий князь будет доставлен на ее границу, его необходимо встретить с конным отрядом в несколько тысяч всадников, а затем отправить его в горы, где Рейн или Эльба берут свое начало. Туда же тем временем надо свезти всех пленных из его страны и там, в присутствии его и обоих его сыновей, убить их так, чтобы они видели все своими собственными глазами. Затем у трупов надо перевязать ноги около щиколоток, и взяв длинное бревно, насадить на него мертвецов так, чтобы на каждом бревне висело по 30, по 40, а то и по 50 трупов. Одним словом, столько, сколько могло бы удержать на воде одно бревно, чтобы вместе с трупами не пойти ко дну. Бревна с трупами надо бросить затем в реку и пустить вниз по течению».
Куртуазно?
Цивилизованно?
А ведь это не памфлет.
И не горячечный бред психопата.
Это реальный, написанный человеком трезво-здравым, наблюдательным, рациональным проект, именуемый «План обращения Московии в имперскую провинцию» (нейтральное «О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника» – это уже заслуги редакторов ХХ века).
Проект не фантастический, вполне осуществимый и настолько понравившийся имперскому пфальцграфу Георгу Хансу, что тот не только взял герра Штадена под покровительство, но и в 1578-м представил его лично кайзеру Рудольфу II, который, уделив несколько дней изучению документа, признал, что в этом что-то есть, и отдал приказ взять бумаги на рассмотрение. Вполне вероятно, что, если бы не турки, сломавшие планы Империи, конкиста и состоялась бы.
...
Откровенно говоря, ставя себя на место Ивана, прихожу к выводу, что, пожалуй, узнавая о себе то, что узнавал он, я бы, пожалуй, озверел и круче.
Вины своей он с себя, как мы знаем, не снимал, каялся, мучился, но вот облыжные обвинения его, насколько можно понять, вгоняли в ступор, и царь контратаковал. В беседе с английским послом, например, коснувшись Новгорода, поинтересовался: «А велико ли было милосердие короля Людовика XI, обратившего в пепел и тление свои города Льеж и Аррас? Измену жестоко наказал он. И датский владыка Христиан многие тысячи людей извел за измену», – и я, честно, не знаю, чем было крыть сэру. Поскольку в самом деле Аррас, виновный примерно в том же, в чем и Новгород, после репрессий Людовика запустел на века, его знаменитое гобеленное производство вообще умерло, а мероприятия Кристиана Датского в изменном Стокгольме вообще вошли в историю как «кровавая баня». Двойные стандарты, как видим, существовали уже тогда и царя, судя по всему, злили.
Хотя поделать с этим ничего было нельзя. Фабрика лжи «Курбский» работала на всю катушку. А ведь известные слова Ивана: «И не по разу прощах, и не по два, и миловал, а все вотще», сказаны были неспроста. Прощал же таки! Уже в военное время, но еще до учреждения Опричнины был прощен пойманный при попытке перехода на сторону врага князь Глинский, дважды бежал, но дважды был пойман и оба раза прощен князь Иван Бельский; простили даже князя Фуникова, воеводу Стародуба, взятого с поличным при попытке сдать город неприятелю. Правда, однако, мало кого интересует – и результаты подчас получаются гомерически смешные. Скажем, Костомаров (естественно, базируясь на писаниях Курбского) стращает читателя жуткой казнью в 1561-м Ивана Шишкина «с семейством», а Зимин (цитируя отрывки из разрядных книг) сообщает, что этот же Иван Шишкин в 1563-м получил назначение в помянутый выше Стародуб, куда и отправился. Аж обидно за Костомарова.
Впрочем, за Карамзина еще обиднее. Он, следуя опять-таки за Курбским, подробно рассказывает о горькой доле воеводы Ивана Шереметева, репрессированного за попытку побега в 1564-м. Дескать, «оковы тяжкие», «темница душная», «терзания жестокие», и только тем спасся, что постригся в монахи, где злопамятный царь продолжал его преследовать. Хотя летописи бесстрастно фиксируют – и на сей момент обращает внимание Валишевский, – что попытка побега была прощена. После чего Иван Васильевич спокойно вернулся на пост члена Думы, затем, в 1571-м, плохо проявил себя в годину «крымщины» и только тогда угодил-таки в монастырь, причем отнюдь не на хлеб и воду. Карамзину это прекрасно известно, но ничуть его не смущает. Да и переход на сторону врага тоже. На его взгляд, «бегство не всегда есть измена, гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя». И неважно, что в 1561-м ни о каких «мучительствах» еще и речи не было. В главном-то он прав…
...
...отношение простого люда, военного и гражданского, к Ивану заслуживает отдельного исследования. Упорная оборона крепостей – это само собой, но ведь и тот факт, что никаких, даже маленьких, крестьянских восстаний в его правление не было. При всех тяготах, всех налогах и всей Опричнине крестьяне не были озлоблены на власть так, как в следующем веке, когда никакой Опричнины не было.



Иван Грозный и поход на Новгород

Очередной выпуск журнала посвящён описанию Львом Вершининым похода Ивана Грозного на Новгород ("Грозная Русь против смердяковщины").

[Ознакомиться]
И наконец, поход на Новгород.
Тот самый, давший едва ли не главный массив поводов любителям похныкать о «тиране, самодуре, психопате и деспоте». В декабре 1569 года Иван выступает на север, подняв по тревоге весь опричный корпус. Но и только. А это само по себе кое о чем говорит. Потому что ни о каких традиционно поминаемых «15 тысячах» сабель речи быть не может: беллетристика беллетристикой, но документы свидетельствуют, что общий людской потенциал Опричнины не превышал 6000 человек, причем в царской гвардии числилось пять сотен, а исполчив всех, можно было получить еще максимум тысячу. То есть максимум 1500 (с чем вполне согласен и Валишевский, полагающий, что эта цифра выросла вдесятеро исключительно по принципу «слухами земля полнится»). Иными словами, на второй по величине (до 30 тысяч населения) русский город Иван шел с силами, ничего не способными сделать, если очень сложный город решит сопротивляться, и, следовательно, зная, что городские низы (как и ранее случалось) не поддержат элиту и ее планы. Настроен царь, учитывая все, что уже случилось, был крайне решительно, и сюжет с Филиппом, повидаться с которым ему так и не удалось, едва ли изменил его позицию в сторону гуманизма и толерантности.
И тем не менее.
Уже не раз сказано – а я всего лишь повторяю, – что источники, из которых хулители Ивана черпают «неопровержимые доказательства», мягко говоря, далеки от объективности. Да, в общем, и от фактов. Курбский знал о событиях только по слухам и раздувал стократно. Таубе и Крузе во время «погрома» находились далеко от места событий, аж на Волге, так что если что-то и знали, то с чужих слов, а кроме того, вся писанина их подчинена единственной цели: доказать иноземным дворам, что Россия уничтожена, обескровлена и беззащитна перед европейской интервенцией. Якоб Ульфельт, побывавший в России много позже, честно признается, что «сам во все это не верит, но не может не передать сведения, услышанные там от жителей». А что касается основного, решительно всеми используемого источника – «Повести о разгроме Новгорода Иваном Грозным», – так она, и это признано всеми исследователями, писана уцелевшими представителями «допогромной» элиты, для которых «весь Новгород» означало исключительно «высшее общество», а к тому же еще многажды редактировалась в сугубо «обвинительном» ключе, с добавлением «солененького».
Отсюда и дичь.
И массовые утопления с доставкой приговоренных к мосту «за четверть пути от Городища», при том что топить было как раз в новгородских традициях (москвичи все больше рубили).
И странное плавание на лодках в январе, когда Волхов покрыт толстым слоем льда, заставляющее современных исследователей страдать («лед, очевидно, пришлось специально разбивать», гы…).
И вода, которая, вытесненная горами и горами трупов, «разлилась» (в январе, ага) «по зеленеющим лугам и плодородным полям».
И «знаменитая река Волга, запруженная мертвыми телами так, что окрасилась кровью и остановилась у мостов».
И много чего еще, резко противоречащего показаниям Генриха Штадена, единственного очевидца:
«Целых шесть недель… длились ужас и несчастье в этом городе! Все лавки и палатки, в которых можно было предполагать [наличность] денег или товару, были опечатаны. Великий князь неизменно каждый день лично бывал в застенке (Peinhofe oder Haus). Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться; все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось. Если кто-нибудь из земских пытался вытащить что-либо из воды, того вешали. Затем были казнены все пленные иноземцы; большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне. Были снесены все высокие постройки; было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна. Опричники увели также несколько тысяч посадских девушек. Некоторые из земских переодевались опричниками и причиняли великий вред и озорство; таких выслеживали и убивали».
То есть что имеем?
По свидетельству единственного очевидца и участника:
– Иван лично руководит следствием (естественно);
– осуществляются конфискации имущества монастырей и элиты (естественно);
– разрушаются высокие здания, посечено «все красивое», то есть сносятся с лица земли терема заговорщиков (мера, нередко применяемая и в наше время);
– насилуют девушек из «крамольных семей» (по меркам нашего времени, омерзительно, а по тем временам естественно);
– убивают пленных иноземцев, в основном поляков, а также членов их семей (крайне жестоко, но в рамках понятий эпохи, с поправкой же на военное время и особые обстоятельства, так и естественно);
– а «в реку (надо полагать, в проруби) сбрасывались» не люди, а пожитки, вешали же только тех, кто пытался что-то спасать. Плюс местных, новгородских, мародеров. Иными словами, никакого геноцида, напротив, жесткий порядок. А все остальное, уж простите, кошмарики для европейской публики.
А что же на самом деле?
А на самом деле все просто и логично. 2 января первые опричные отряды вышли к городу и разбили заставы. То есть оцепили «зараженную» местность, исключив возможность бегства заговорщиков и их пособников. 6 (или 8) января 1570 г. в город вошел царь, сразу же, во время торжественной встречи на Великом мосту четко дав понять Пимену, что говорить с ним не намерен: «Злочестивец! В руке твоей – не Крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой… хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не Пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель».
Архиепископа тотчас взяли под стражу вместе с самыми видными из сопровождающих лиц, мгновенно начались аресты по уже подготовленным спискам, Иван же останавливается на Городище, где, по «классической версии», и начались основные ужасы, описанные выше. Впрочем, то, что мы уже знаем, позволяет утверждать, что ни о 700 тысяч жертв (по фантазеру Горсею), ни даже 15 тысяч (по Таубе, Крузе и Курбскому) речи нет. Руслан Скрынников, жизнь положивший на изучение темы, предлагает цифру в 1505 человек, что подтверждается и поминальным синодиком, посланным Иваном в Кирилло-Белозерский монастырь, хотя количество это, с учетом других синодиков, возрастает до 2160–2170 душ. Что сопоставимо с мнением Гваньини (2770), а уж этот автор, платный пропагандист Батория и один из создателей «черной легенды о России», явно не был заинтересован в преуменьшении.
Не исключено, конечно, что в синодик попали не все, что сколько-то новгородцев погибло по криминальным причинам (либо от рук мародеров, либо были повешены как мародеры), но общей картины это не меняет. Если, разумеется, как справедливо указывает Вячеслав Манягин, не плюсовать сюда же жертвы жуткого мора, в конце 1570 года выкосившего Прибалтику и Россию, особенно ее север, «так, что иереи в течение шести или семи месяцев не успевали погребать мертвых: бросали их в яму без всяких обрядов». Иное дело, что рукопожатные, начиная с автора Новгородской летописи и вплоть до г-на Радзинского, 300 000 душ (по подсчетам Дженкинсона), погубленных хворью, ничтоже сумняшеся плюсуют, но нам-то с вами, смею полагать, нужна правда и только правда. Каковая уже изложена и добавить к которой остается немногое.
во-первых, как указывает Скрынников, «опричный разгром не затронул толщи крестьянского населения», а во-вторых, во Пскове (следующий пункт проведения следствия) репрессии были точечные. Согласно синодику, около сорока (что согласуется и с оценкой Кобрина) человек, в основном новгородцы или арестованные за связь с «новгородской изменой», а также светское и духовное начальство. В частности, игумен Печерского монастыря Корнилий и келарь Вассиан Муромцев, ярые враги Москвы, связанные с Курбским. Жалобные рассказы о «намерениях» Ивана «вырезать весь Псков», сорванные заступой юродивого, всерьез принять нельзя. Как и бред Курбского насчет «раздавления» иноков с помощью специальной машины (почему-то аж в 1577-м), по той простой причине, что ничего подобного «Нюрнбергской деве» в России не водилось. Этого светлый князь, видимо, уже в цивилизованных краях насмотрелся.
Собственно, все изложенное легко прокачивается на косвенных уликах. Как отмечает все тот же Вячеслав Манягин, в 1571-м, когда возникла угроза с юга, Иван вывозит семью и всю казну именно в Новгород, который, по логике, после «погрома» должен его ненавидеть. А затем, оставив все это под присмотром всего 500 воинов (больше у него просто нет) и не отсиживаясь, как любят повторять хулители, – тотчас убывает на южный фронт, для «разряда полков». Прекрасно понимая, что Новгород умеет бунтовать страшно. Еще раз: не в Вологду, не во Псков, не в Смоленск, а именно в Новгород, где якобы всего за пару лет до того истреблял горожан тысячами и где, если верить «ужастикам», у каждой семьи есть к царю счет. И ничего. Более того, в конце мая он возвращается и начинает помимо всего прочего активно благоустраивать город. Вывод однозначен: у Города, то есть у того самого большинства, не затронутого репрессиями, не было претензий к государю, и государь это прекрасно понимал. А подавляющее меньшинство, по вершкам которого прошлась коса, уже могло гадить только слухами, сплетнями и пасквилями.
Короче говоря, хотя «весь Новгород» и был «вырезан под корень», в Москву тем не менее увезли сотни подозреваемых. Естественно, живых (то есть не очень уж и под корень, даже самых опасных, и стремились выяснять, а не просто резать). Следствие длилось аж полгода и завершилось только в июле. Пимена, как уже выше говорилось, судил Собор, лишивший его сана и отвесивший «строгое пожизненное», а из светских «крамольников» к смертной казни приговорили триста «отъявленных». Правда, большую часть осужденных, 184 души, помиловали...



Вершинин об опричнине

Продолжаю знакомить читателей с фрагментами книги Льва Вершинина "Грозная Русь против смердяковщины".

[Ознакомиться]И вот она, опричнина.
Начиная с Карамзина лютая страшилка для сменявших друг дружку поколений креативного класса. Дескать, террор, чтобы всех поставить на колени. Для историков же – как для кого. Многие считают мудрой реформой, позволившей России проскочить за несколько лет несколько десятилетий социальной эволюции. Другие – таких тоже немало – считают, что ничего особо мудрого нет, потому что (как показали дальнейшие события) многие старые кланы пережили трудное время и сумели позже взять реванш. Сам же Иван позже, уже после отмены ЧП, склонялся к тому, что иначе было нельзя. «А што есми учинил опришнину, – писал он в Завещании, – и то на воле детей моих, Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинил готов». То есть если нужно, то нужно, но только когда нужно.
Давайте попробуем понять. В конце концов, у нас есть важная фора: все уже многократно сказано до нас, так что мы можем оценивать аргументы с позиций самой элементарной житейской логики.
Прежде всего – перечислять не стану, это все известно, и карты есть – царь взял под себя территории, в той или иной степени важные в связи с идущей войной и торговлей, как внешней, так и внутренней. Включая основные водные пути. Вошли в опричнину и районы добычи всех видов стратегически важного сырья, включая солеварни, и крупные рыбные промыслы, и конские пастбища, и южные форпосты, где планировалось создать новую засечную черту против Крыма. Равным образом была разделена и Москва, с тщательно продуманным прицелом на то, чтобы «опричные» участки разделяли подворья княжат – на всякий случай. Короче говоря, царь многое брал в свою пользу, но в то же время многократно увеличивал долю личной ответственности.
Итоги? А давайте разберем, благо все на поверхности.
Начнем с того, что по всем меркам хорошо:
а) были окончательно сломлены (не уничтожены, но все-таки) «отчины и дедины», то есть государства в государстве, со своими судами, налогами и частными армиями, а следовательно, установлен единый на всех закон;
б) резко рванула вперед система «службы с земли», то есть социальных лифтов, открывающих путь к карьере, как военной, так и гражданской, всем худородным, кто так или иначе проявлял себя.
Это, по сути, была революция сверху, и этого не отменить. Как ни относись к писаниям Штадена, но даже этот фантазер отмечает, что Иван «хотел искоренить неправду правителей и приказных (…) хотел устроить так, чтобы новые правители, которых он посадит, судили бы по Судебникам, без подарков, дач и подношений», и что важно, при этом не боялся просить поддержки у хижин. Что, кстати, царь вполне сознавал. По крайней мере, судя по строкам из переписки с Грязным: «Ино по грехом моим учинилось, что наши Князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды».
В итоге по всему, что нам известно, посады были новыми порядками вполне удовлетворены и даже довольны. Зачисления в опричнину, как особой льготы, просили иностранные купцы. И царь шел навстречу низам. Тем же Строгановым, еще простым купчишкам, были дарованы самые обширные привилегии, какие никогда не вотировала бы Дума, – и к чему это привело, общеизвестно. Да, в конце концов, и бурное развитие заморской торговли, заставившее психовать самого Сигизмунда («Московский Государь… ежедневно усиливается, ему доставляются не только товары, но и оружие, доселе ему неизвестное, и мастера, и художники: он укрепляется для побеждения всех прочих Государей»), тоже имело место именно в «опричи».
А теперь о плохом.
Сугубо теоретически, чтобы потом, говоря о конкретике, не отвлекаться.
Если вы обратили внимание, выше прозвучало слово «революция». А любая революция на первом, по крайней мере, своем этапе выглядит неаппетитно. «Общая польза», изложенная опять же чуть выше, не подразумевает коврижек ни для отдельной личности, попавшей под каток, ни для изживших себя, но пытающихся цепляться за старые привилегии социальных слоев. Безусловно, говоря о необходимости «перебрать людишек», Иван подразумевал именно «перебрать». То есть провести проверку уже «набранных», проверить кадры, возможно, переставить их в рамках структуры – а вовсе не казнить всех подряд. Как, кстати, и Александр Григорьевич, заявив однажды, что аппарат нужно «перетрахивать», подразумевал именно отсев, очистку, а вовсе не то, что подумала многоопытная минская оппозиция. И тем не менее, если кого-то смущает «слезинка ребенка», извините, ничем не могу помочь. Законы истории неотменимы, как законы физики, – и горит Вандея (только потому, что крестьяне не понимают, почему нельзя кланяться кюре), и бредут по дорогам Англии десятки тысяч добрых йоменов, в одночасье, вопреки всякому закону превратившихся в бомжей.
А не бывает иначе. И лютый беспредел, творимый опричниками (к слову, далеко не всегда по царскому приказу), – это все те же прекрасно известные нам перегибы на местах, обычное и печальное следствие головокружения от успехов, помноженных на сословную неприязнь «худородных» к княжатам. Тем паче что – повторю еще раз – бояре боярами, а рвали по живому и налаженную жизнь удельных дворян, и боевых холопов, а это были люди вооруженные, опасные и вполне способные мстить. Так что, уж извините, на упреждение. Как везде. И абсолютная власть на месте обезумевшего от вседозволенности опричника (они не все такие были, но нередко) мало чем отличалась от такой же абсолютной власти кромвелевского капитан-генерала, петровского сержанта, делегата Конвента или сулланского ветерана, назначенного претворять новации в жизнь.
Так что, кому не нравится, пусть выпьет море.
И вот еще что. Об этом почему-то очень редко говорят, по крайней мере публицисты, но Иван, «перебирая людишек», не крушил все и вся. Проведя необходимые чистки в тех или иных регионах, он регулярно «отдавал гнев», возвращая – как, например, весной 1566 года – высланных в «земщину» дворян, бояр и даже аристократов-княжат домой, в «отчины и дедины», расположенные в опричнине, и возвращенных никто не имел права обидеть под страхом смерти. Более того, постепенно менялся и реестр уделов, забранных «под прямое управление». Какие-то «опричные» земли возвращались в «земщину», какие-то «земские» переходили под управление Государева Двора. А это, согласитесь, никак не соответствует ярлычку о «тупой машине террора ради террора». Это, напротив, подтверждает уже прозвучавшую мысль о чрезвычайном положении, жестоком настолько, насколько это соответствовало нормам и духу времени.
А что касается террора, так что ж.
Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда у нее есть силы защищаться. Помните, кто сказал? Ага. И контрреволюция тоже. А у «старомосковских» (в смысле, тех, компромисс с которыми был невозможен) силы были. И войско, и связи, и контакты с зарубежьем, и опыт, и деньги, и с какого-то момента понимание, что не отсидишься, а значит, драться надо насмерть. Как отмечает тот же Штаден, «земские Господа (die Semsken Herren) вздумали этому противиться и препятствовать и желали, чтобы двор сгорел, чтобы опричнине пришел конец, и великий Князь управлял бы по их воле и пожеланию». И вот тогда-то царю, пути назад не имевшему, пришло наконец время по-настоящему «грознеть»...



Иван Грозный и сын

В прошлом выпуске журнала приводился фрагмент книги Льва Вершинина "Грозная Русь против смердяковщины", в котором речь шла о смерти митрополита Филиппа. Сегодня - отрывок из той же книги, касающийся сына Ивана Грозного.

[Ознакомиться]
Документов немного, и все они однозначны.
«…Преставися царевич Иоанн Иоаннович», – гласит Московский летописец за 7090 (1581) год. «…В 12 час нощи лета 7090 ноября в 17 день… преставление царевича Иоанна Иоанновича», – уточняет Пискаревский летописец. «Того же (7090) году преставися царевич Иоанн Иоаннович на утрени в Слободе…» – дополняет четвертая Новгородская летопись. «…Не стало царевича Иоанна Иоанновича», – а это уже летопись Морозовская. И на этом все.
Точка.
Никакого «сыноубийства» даже в слабом подобии намека. Иное дело, что действительно наследник Грозного, молодой и крепкий мужчина в самом расцвете лет, благополучно переживший самый опасный возраст (малые дети тогда мерли как мухи, но уж выжившие были здоровы и крепки), ни с того ни с сего тяжело заболел и преставился. Причем тяжело и грязно. Тут, конечно, всякое можно заподозрить. И подозревали. Аж до тех пор, пока, проведя эксгумацию останков царевича – в 1963-м – и тщательно их исследовав, специалисты не расставили точки над «ё», констатировав, что Иван Младший никаких ударов по голове не получал (череп и все кости в сохранности), зато был отравлен сулемой, смертельная доза которой составляет все 0,18 грамма. При этом исследование останков, извлеченных из могил в Архангельском соборе, показало, что содержание мышьяка примерно одинаково во всех извлеченных скелетах (Ивана Грозного, Ивана Младшего, Федора Ивановича и князя Михаила Скопина-Шуйского), зато ртути в костях Ивана-отца и Ивана-сына (именно у них!) обнаружилось намного выше совместимой с жизнью нормы. И объяснять этот факт как итог лечения ртутными мазями сифилиса (что очень любят делать либеральные историки) никак не получается, ибо никаких намеков на сифилис в останках отца и сына не найдено.
Такие вот пироги с котятами. И если вспомнить, что той же сулемой (это доказано точно и безусловно, и мы о том уже говорили в начале повествования) были изведены Елена Глинская, мать Грозного, в 1538-м и его первая жена Анастасия Романова в 1560-м, – получается картина маслом. Выходит, что царскую семью травили, исподтишка и беспощадно, годы напролет и всех подряд. Ивану, правда, повезло со здоровьем, организм держался долго – но, согласитесь, подозрения его и принимаемые на основе подозрений меры трудно назвать беспочвенными. И как бы то ни было, все разговоры о «сыноубийстве» перечеркнуты жирным-прежирным крестом.
А кто же оболгал Ивана?
Известно кто. Рукопожатнейший и креативнейший г-н Карамзин.
Именно с его подачи пошла на Руси мода густо-густо мазать «Ивановы годы» дегтем. С опорой не на свидетельства русских источников (ибо там ничего подобного не было), а на «показания объективных очевидцев», то есть заезжих гостей с Запада, неизменно рисовавших Россию самыми темными красками, в частности, для обоснования необходимости покорить, подчинить и «окультурить» эту «дикую страну», управляемую «кровавым режимом».
Не секрет, что Николай Карамзин такой подход («Запад – рай, Россия – ад») вполне разделял, а соответственно, и пересказывал сплетни, даже не думая проверять их критически. В данном случае, взяв за основу информацию, измышленную уже известным нам Антонием Поссевино и широко распространенную не менее известным нам Генрихом Штаденом. Дескать, «Царевич, исполненный ревности благородной, пришел к отцу и требовал, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля, освободить Псков, восстановить честь России. Иоанн в волнении гнева закричал: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола», – и поднял руку. Борис Годунов хотел удержать ее: Царь дал ему несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им царевича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровью!». Без ссылок, без подтверждений, без хоть чего-то, похожего на аргументы.
Приказано верить, и все.
А между тем у самого первого источника, фра Поссевино, были все основания ненавидеть Грозного. Он, как мы уже знаем, проявил чудеса изворотливости, стремясь хоть лаской, хоть таской склонить Москву к унии с Римом, и уже полагал, что добился своего. Однако, как указывал Михаил Толстой в «Истории Русской Церкви», «Иоанн Васильевич оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость. Он отринул домогательства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей (…) и не увлекся мечтательным обещанием приобретения всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима». Известно даже, что конкретно ответил Иван: «Ты говоришь, Антоний, что ваша вера римская – одна с греческою вера? И мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не евангелие. У нас не греческая, а Русская вера».
Можно представить себе, как взбешен был папский легат. А отсюда и высосанная из пальца клевета. Тем более очевидная, что, сознавая нелепость версии, ее тотчас же начали дополнять и расцвечивать «правдоподобными» деталями типа «возможно, и не из-за невестки, а из-за причастности к боярскому заговору или из-за требования мириться с Баторием». Короче говоря, любой каприз, лишь бы не говорить правду, которую, впрочем, и не знали. А уж когда за дело взялся Генрих Штаден, брехня вообще вскипела как волна. И нужно было быть очень уж Карамзиным, то есть очень сильно хотеть видеть эпоху Ивана грязной и гадкой, чтобы принять на веру текст, который позже И. Полосин справедливо назвал «повестью душегубства, разбоя, татьбы с поличным, отличающейся неподражаемым цинизмом». А чуть позже Сергей Веселовский припечатал как «бессвязный рассказ едва грамотного, необразованного и некультурного авантюриста, содержащий много хвастовства и лжи».
В общем, думаю, тенденция – кто, зачем, почему – ясна. Вымазать грязью Россию для Запада было, есть и будет средством противопоставить себя, белого и пушистого, некоему «восточному Мордору», который самим фактом своего существования оскорбляет, так сказать, нравственность человечества и, следовательно, подлежит «перевоспитанию». На том строили свои доктрины и Баторий, и Карл XII, и Наполеон, и Гитлер, и ныне американские элиты. Все это и понятно, и закономерно, и даже не подлежит осуждению, ибо с врага нет спроса.
Странно другое.
Государство лишь тогда крепко, когда граждане его гордятся своим прошлым. Это аксиома. Как аксиома и то, что утрата гордости есть важнейшая предпосылка для скольжения в пропасть, откуда нет возврата.
«Всем известно, – писал Иван Егорович Забелин, – что древние, в особенности греки и римляне, умели воспитывать героев… Это умение заключалось лишь в том, что они умели изображать в своей истории лучших передовых своих деятелей, не только в исторической, но и в поэтической правде. Они умели ценить заслуги героев, умели различать золотую правду и истину этих заслуг от житейской лжи и грязи, в которой каждый человек необходимо проживает и всегда больше или меньше марается. Они умели отличать в этих заслугах не только реальную и, так сказать, полезную их сущность, но и сущность идеальную, то есть историческую идею исполненного дела и подвига, что необходимо и возвышало характер героя до степени идеала… У нас же все иначе. Мы очень усердно только отрицаем и обличаем нашу историю и о каких-либо характерах и идеалах не смеем и помышлять. Идеального в своей истории мы не допускаем… Вся наша история есть темное царство невежества, варварства, суесвятства, рабства и так дальше. Лицемерить нечего: так думает большинство образованных русских людей…»
С этим не поспоришь.
Ибо правда.
Безупречно подтвержденная сухими фактами.
Нет нужды повторять уже изложенное, и тем не менее: как ни крути, но в эпоху Ивана «мазали лоб зеленой» только по семи статьям: убийство, изнасилование, содомия, киднеппинг, поджог жилого дома, отягощенный гибелью жильцов, ограбление храма, государственная измена, – а при «тишайшем» Алексее Михайловиче «расстрельными» были уже 80 видов правонарушений. При Петре же Великом и того больше, свыше 120. И вообще, не поленюсь повторить, число жертв политических репрессий 50-летнего царствования хорошо известно по достоверным историческим источникам: около 5 тысяч человек. Ну хорошо, о мелочи (слугах, доверенных холопах и так далее) в синодиках не поминали, поэтому умножим вдвое, даже втрое – и получим 15 тысяч. За 50 лет. Причем из этой цифры надо убрать всех казненных до 1547 года – то есть до совершеннолетия Ивана, – поскольку за жертвы взаимной грызни Шуйских, Бельских, Глинских и других боярских кланов юный государь ответственности не несет. Но и после бракосочетания и принятия царского венца никаких ужасов, превышавших понятия эпохи, не было: казненные принадлежали к высшим сословиям и были виновны во вполне реальных, а не в мифических заговорах и изменах… Более того, прежде чем угодить на плаху, практически все они успели провиниться не по разу и бывали прощены под крестное целование, то есть на казнь шли как клятвопреступники, можно сказать, по меткому определению Николая Скуратова, «политические рецидивисты».



Иван Грозный и митрополит Филипп

Давно прочёл книгу Льва Вершинина "Грозная Русь против смердяковщины", но только сейчас появилось время поделиться наиболее понравившимися отрывками (не уверен, что кому-то сие интересно, однако продолжаю продолжать).

...неизбежно возникает вопрос: а зачем вообще, с какой такой стати Ивану надо было убивать Филиппа? И больше того: откуда мы вообще (и Карамзин, в частности) знаем, что убил именно Иван?
От Курбского. Несерьезно.
От Таубе и Крузе, чистых подонков, которые клеветали как жили, так что даже Руслан Скрынников отмечает, что их отчет о событиях «пространен, но весьма тенденциозен».
Из Новгородской третьей летописи, писанной спустя тридцать, а то и сорок лет после смерти митрополита на основе «Жития», составленного чуть раньше. Извините, но прав Вячеслав Манягин: «Это все равно, как если бы написанную в 1993-м биографию Сталина через 400 лет стали бы выдавать за непререкаемое историческое свидетельство». Тем паче и с «Житием» не все слава богу. Мало того, что авторы Ивана откровенно ненавидят. Мало того, что писали они со слов, мягко говоря, субъективных свидетелей типа старца Симеона (Кобылина), бывшего пристава при Филиппе, и соловецких монахов, ездивших в Москву во время суда над митрополитом давать против него показания, – то есть лиц, прямо причастных к интригам против святителя. Так ведь и прямых ошибок (чтобы не сказать вранья) там полно.
Примеры?
Пожалуйста.
В ранних изданиях «Жития» красиво излагается, как Иван посылает в подарок опальному иерарху отрубленную голову его брата Михайлы, который, однако, пережил святого братишку аж на три года. Позже, правда, такую дурость заметили и заменили брата племянником, но поезд-то уже ушел. А еще замечательнее выглядит подробнейшее изложение беседы Филиппа со своим якобы «убийцей», хотя тут же, там же и те же авторы указывают, что «никто не был свидетелем того, что произошло между ними». И еще много такого, изящного. В итоге даже такой мастодонт неприятия Ивана, как Георгий Федотов, указывает, что диалоги в «Житии» – дословно – «не носят характера подлинности», добавляя, что автором самых крутых мемов следует считать все-таки креативного Карамзина.
В общем, если уж на то пошло, куда убедительнее тот факт, что в синодике поминаемых, заказанном Иваном, имени Филиппа нет, и более того, канонические «Четьи минеи», составленные святителем Димитрием Ростовским, не содержат даже смутного намека на какую бы то ни было причастность царя к трагедии. Так что, извините, предпочитаю довериться человеку, знавшему очень многое, – царю Алексею Михайловичу. Он, конечно, организовал (по настоянию Никона, желавшего через «покаяние» светской власти за «убийство» утвердить возвышение церковной) перенос мощей Филиппа с Соловков в Москву, но у него было и свое мнение.
И вот он-то в письме князю Никите Одоевскому (3 сентября 1653 года) помимо прочего пишет: «Где гонимый и где ложный совет, где облавники и где соблазнители, где мздоослепленныя очи, где хотящии власти восприяти гонимаго ради? Не все ли зле погибоша; не все ли изчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Василиевича всеа России и тамо месть вечную приимут, аще не покаялися?» Иными словами, Тишайший уверен: вина не на Иване, а на неких обманщиках и взяточниках, сполна получивших от царя за свои злые дела.