Tags: Парламентаризм

Алексей Игнатьев о Рокомпоте. Часть VII

Из книги Алексея Алексеевича Игнатьева «Пятьдесят лет в строю».

В… ресторане «Медведь» некий офицер Окунев убил наповал студента Лядова за то, что тот отказался встать по его требованию и выпить за здоровье государя императора. Студент Лядов был любимым и единственным племянником известного композитора Лядова. Тот потребовал суда над убийцей, но громкий процесс окончился для Окунева только исключением его с военной службы.
Конечно, студенты, которые посещали шикарный ресторан «Медведь», ничего общего не имели с революционным студенчеством и никакой опасности для государственного строя не представляли. В большинстве это были сыновья богатых родителей, белоподкладочники, как их называли. Но они носили студенческую форму, и этого было достаточно, чтобы вызывать ярость среди офицерства.
[Читать далее]...
Мы рассчитывали, что найдем во Франции обширную организацию для постройки и обслуживания железных дорог в военное время, подобную нашим железнодорожным батальонам. На деле же оказалось, что хотя железные дороги находились в руках пяти частных компаний, однако правительство в случае войны рассчитывало исключительно на работу этих обществ.
Несмотря на то, что в мировую войну железные дороги стали играть роль не только стратегическую, но и тактическую в военных операциях, французские железнодорожные общества блестяще выполнили задачи по переброске войск и вполне оправдали оказанное им доверие. Это отсутствие китайской стены, воздвигнутой в России между военным и гражданским ведомствами, между казенным и частным делом, открыло мне в ту пору глаза на многое: царский бюрократический режим, не сумевший установить контакта даже с имущими классами, сам создавал себе затруднения там, где их могло и не быть.

Проехав через Париж туристом и не встречая русских чиновничьих фуражек с кокардами, я по наивности объяснял себе этот феномен отсутствием бюрократического духа, замененного в свободной, как мне тогда казалось, республике уважением к личности, а не к форме и связанному с нею социальному положению. Но как только я завел собственную визитную карточку и стал получать в ответ на мои визиты чужие карточки, то сразу постиг все их значение в этой «демократической» стране. Обозначенные на них звания, чины, род занятий, а особенно положение в торговом и промышленном мире с лихвой заменили нашу табель о рангах и скромные чиновничьи кокарды. Не по одежке здесь встречали, а по визитной карточке, и не по уму провожали, а также по карточке, провожая гостя, в зависимости от его положения, или до края письменного стола, или до дверей кабинета, а подчас и до передней.
Визитные карточки выполняют за границей самые разнообразные функции: хочешь получить приглашение на обед — забрось визитную карточку и, если ты сделал это лично, а не через посыльного, загни один угол; если твой знакомый женат — загни два угла; если хочешь получить место или работу — заручись визитной карточкой если не министра, так хотя бы депутата. А уже под новый год запасись по крайней мере сотней карточек для рассылки поздравлений. Без визитной карточки ты не человек.

…особенно сильно бросалась в глаза тактическая отсталость французской армии.
Русско-японская война ломала старые уставы и порядки во всем мире, но не во Франции.
— Посмотрите, Игнатьев, — обратился ко мне Шептицкий, рассматривая в бинокль атаку французской дивизии, — как они наступают змейками по открытому полю. Если бы вы могли так же свободно пересчитывать японские роты под Ляояном, то, наверное, выиграли бы сражение.
Эти слова моего коллеги напомнили мне впечатление, которое я вынес после собственного доклада во французской военной академии о главных тактических выводах из минувшей русско-японской войны.
Результат получился тогда для меня не вполне благоприятный: какой-то генерал, со свойственным французам авторитетным и в то же время вежливым тоном, заявил, что хотя он и очень благодарен своему молодому союзнику за интересный доклад, но следовать его советам не собирается.
— Никогда, — сказал он, — французская армия не станет рыть окопов, она будет всегда решительно атаковать и никогда не унизит себя до обороны.
Это было сказано в 1906 году. Бедные бывшие наши союзники, они всегда остаются верными себе, то есть отстают в своих военных доктринах на десятки лет. За месяц до начала мировой войны один мой приятель, гусарский поручик, был посажен под арест за то, что позволил себе на учении ознакомить свой эскадрон с рытьем окопов!

…грубоватый Александр III сказал как-то моему отцу, представляя ему Николая II, тогда еще подростка: «Смотрите, Алексей Павлович, как породу испортила!» — намекая на свою жену, датчанку Марию Федоровну.
Эти родственные отношения с датской семьей действительно имели, быть может, влияние на воспитание Ники (так называли в семье Николая II), столь мало приспособленного и пригодного к управлению нашей великой страной...
Родственные связи датской королевской семьи помогали работе не только биржевых дельцов, но и промышленных ловчил. Через Марию Федоровну, или, как ее продолжали называть в Дании, принцессу Дагмару, Датское телеграфное общество получило в свое время концессию на кабельную связь Европы с Владивостоком...
Но настоящим шантажом явился заказ в Дании во время маньчжурской войны непроницаемых для пуль стальных кирас для пехоты! Выданный под это невероятное по своей глупости дело крупный аванс так и не удалось вернуть.

Входит как-то раз в рабочий кабинет Николая II в Царскосельском дворце мой отец Алексей Павлович и застает царя, с лупой в руке рассматривающего громадный лист ватманской бумаги со сложной схемой, озаглавленной «Мобилизационный план германской армии».
— Вот Сухомлинов просил меня убедиться в подлинности подписи на этом документе самого Вильгельма. Мы заплатили за этот документ один миллион рублей, — жалостливо сказал Николай II.
Документ оказался прекрасно выполненной фальсификацией, одной из тех, на средства от продажи которых работала германская разведка. Только наивные люди, подобные Николаю II, могли подумать, что план мог быть подписан самим императором.

Каждые четыре года Франция проводила три-четыре месяца в предвыборной кампании, описанной Тардье. Народ пил за счет будущих депутатов, а кандидаты изощрялись в ораторском искусстве. Для сенаторов и этого не требовалось, выборы же в президенты республики хотя и требовали созыва национального собрания, но по существу являлись простой формальностью. Кандидат намечался заранее неофициальным подсчетом голосов палаты и сената, а требования, предъявляемые будущему президенту, были скромные: быть удобным и знать тайны парламентской кухни.

Русский дипломатический шифр, по мнению специалистов, был единственным не поддававшимся расшифровке, но зато военные шифры, в частности наш агентский, были доступны для детей младшего возраста и тем более для немцев. Трагическая гибель армии Самсонова в начале войны была связана, как многие объясняли, с тем, что немцы перехватили русскую радиотелеграмму. Урок этот не послужил, однако, на пользу нашему генеральному штабу: он был так влюблен в свой глупейший буквенный шифр, что продолжал в течение двух лет посылать нам под особым секретом необходимые для этой системы входные лозунги, рассчитывая затруднить этим расшифровку. Последняя была настолько легка, что ею занимались не только наши враги, но даже и лучшие друзья. Я бы и сам этому не поверил, если бы однажды, при вскрытии обычной дневной корреспонденции во французской главной квартире, не нашел среди других документов не подлинную, а уже тщательно расшифрованную телеграмму на мое имя из Петербурга.

Документ был короткий, но давал мне в руки то, что было всего ценнее:
«Французское правительство обязуется соблюдать интересы Русского правительства, как свои собственные, обеспечивая выполнение всех заказов, как сырья, так и готовых изделий, в кратчайшие сроки и при наиболее выгодных условиях»...
Конвенция с французским правительством не избавила меня, однако, от тех затруднений, которые я встретил уже в самом начале при заключении договора со Шнейдером. Когда важнейшие технические трудности были преодолены, когда первые необходимые для аванса миллионы уж лежали на моем текущем счету в Банк де Франс, наступил последний акт подписания самого договора. Особенно деликатным вопросом оказалось установление цены — для меня в те критические для русской армии дни это представлялось делом второстепенным. Но не так смотрела на это фирма «Шнейдер».
Цена навсегда запечатлелась у меня в памяти: восемьдесят один франк за артиллерийский трехдюймовый патрон, из которой — шестьдесят четыре франка шестьдесят сантимов за металлические части, а шестнадцать франков сорок сантимов за снаряжение порохом и взрывчатым веществом, производившееся казенными французскими арсеналами. Скорее для очистки совести, чем для облегчения переговоров о цене, потребовал я по совету Костевича подробную расценку на отдельные части патрона: тело снаряда, латунную гильзу, ударную трубку. Но, как мы ни торговались, сложение всех цифр приводило в конечном итоге к той же цене — восемьдесят один франк. Я обращался за помощью для определения цены во французское артиллерийское управление, но оно умыло руки.
Чувствуя свою беспомощность (а каждый день промедления стоил на русском фронте лишних потерь в людях), я пошел прямо к Мильерану.
— Успокойтесь, полковник, — сказал мне военный министр, — я сам когда-то состоял адвокатом у фирмы «Шнейдер» и могу вас заверить, что договор, который вы собираетесь подписать, будет еще самым выгодным для России из всех, заключенных до сих пор вашим правительством.
Дальше идти было некуда.
Дома меня уже ждал коммерческий директор Шнейдера, безупречно вежливый Дэвис, хитрая лиса, ни в технике, ни в финансах не смыслящая, но настойчивая до упрямства и терпеливая до унизительности. Эти качества являются отличительными и для коммерческих директоров, и для посредников, и для комиссионеров. Они своей вежливой настойчивостью способны довести клиента до бешенства и безропотно перенести любые выражения его гнева, с тем чтобы тут же вернуться к тому же интересующему их вопросу.
Так было и с моим договором: Дэвис — уже который раз — его переделывал и выслушивал от меня, не посвященного еще тогда в тайны политики Шнейдера, совершенно излишние, как я скоро сам убедился, жалобы на сроки поставок, цены и прочее...
Подчинив своему финансовому и техническому влиянию такие иностранные концерны, как заводы «Шкода», подавляя своей мощью более слабых соперников и связываясь с прежними врагами, как Крупп, Фурнье незаметно для себя обратил фирму «Шнейдер» в «курицу, высидевшую утят». Не явилась ли эта политика одной из причин потери Францией своего национального лица, а через двадцать с небольшим лет и своей национальной независимости?
Естественно, что Фурнье после войны пришлись по вкусу наехавшие в Париж после Октябрьской революции международные дельцы типа Алексея Ивановича Путилова, бывшего директора Русского международного и Русско-Азиатского банков.
Мне стало известно, что Путилов относится с некоторым недоверием к политике интервенции, и мне хотелось поглубже отколоть его от кадетской клики Маклакова. Знакомство наше устроил Фурнье, который повел такую речь:
—   Вы вот не знаете, господин Путилов, что это за человек ваш генерал. Сколько мы с ним за время войны спорили, и сколько он нам испортил крови! А мы вот его за это уважаем и очень даже сожалеем, что он не соглашается променять своих большевиков на хорошее место в управлении нашей фирмы...
Шнейдер мог всегда пригодиться России, и портить с ним отношения было не в наших интересах, а потому в том же шутливом тоне, в каком говорил Фурнье, я ответил:
— …я все же могу лишь гордиться, что выиграл у вас во время войны хоть одно пари в сто франков. Помните, как для получения очередного аванса за орудия, которые ваша фирма, по моим расчетам, выполнить не могла, вы, доказывая обратное, утверждали, что к первому августа будет готов для этого заказа новый бессемеровский цех. Я поехал сам к Крезо и, убедившись, что на месте будущего цеха вырыт для него только котлован, стал спорить и согласился даже на ваше любезное предложение держать пари, что цех будет готов к сроку. Действительно, тридцатого июля вы мне телеграфировали: «Букет поставлен», что означало готовность печи, но той же ночью вам пришлось послать другую телеграмму: «Вы были правы, полковник, мы проиграли пари — печь провалилась».
Шнейдер не торопился с работой, но не терял времени на получение денег.

Французы не могли подыскать более меткого слова, чем «рыцарь», для злого осмеяния промышленников, защищавших на войне не родину, а собственный карман.
Первым «рыцарем», не только процветавшим на русских хлебах, но и угнетавшим собственную французскую мелкую братию, являлся несомненно все тот же Шнейдер. Отгораживаясь своими патентами от французской казенной промышленности, Шнейдер, между прочим, широко использовал в своих интересах французских дипломатических представителей за границей: некоторые из них умели соединять приятное с полезным — политику с коммерцией.
«Послушайте, дружище, Вы все можете в Париже, — писал мне из Петрограда в личном письме, доставленном не с дипломатическим курьером, а «с надежным человечком», Алексей Алексеевич Маниковский. Он заменил по должности начальника главного артиллерийского управления великого князя Сергея Михайловича. — Спасите нас от здешнего филиала Шнейдера — французского посольства, требующего от нас в разгар войны вагонов для доставки через Финляндию апельсинов!..»
Шнейдер, как и следовало ожидать, был настолько загружен французскими заказами, что для изготовления наших снарядов по первой конвенции привлек в одном только Париже шестьдесят девять sous-traitants (мелкие заводы и мастерские, работавшие из вторых рук).
На одних стучали молоты, на других вертелся десяток-другой токарных и шлифовальных станков. Сегодня у одних не хватало металла, завтра для других требовались рабочие руки, а в результате поставки первых партий снарядов задерживались из-за неодолимых, но предусмотренных в каждом контракте «форс-мажор»…
Как только закончились финансовые передряги со Шнейдером, началась дележка продукции с Альбером Тома...
После размещения во Франции заказов на полевые гранаты у меня еще долго оставался на руках невыполненным полученный из России заказ на шрапнели. От них все заводы, начиная со Шнейдера, открещивались обеими руками из-за невероятной сложности производства. В конце концов Бакэ, жалуясь как-то раз на преследование его депутатами, указал мне как на характерный пример трения по поводу какого-то Ситроена:
— В палате из-за него мне не дают покоя. Это не то банкир, не то торговец, но во всяком случае не промышленник. Говорят к тому же, что отец его — выходец из вашей Одессы. Его настоящая фамилия Цитрон. Я не могу ему дать заказов, окажите мне услугу, милый полковник, — умолял Бакэ, — примите этого типа. Депутаты уверяют, что его тесть — богатый человек, который может дать солидную финансовую гарантию. Быть может, вам удастся всучить ему ваши злосчастные шрапнели?..
Заказ был выполнен с минимальным опозданием и без единого процента брака...
Ситроен мог бы избежать зачисления себя в категорию акул, если бы фаустовский Мефистофель не ходил бы еще по земле и «кумир златой» не царил бы почти во всей вселенной. Сильны соблазны роскоши и привольной парижской жизни, в особенности для такого выскочки, как Ситроен. Он не изведал их смолоду, и этот выдающийся организатор, и талантливый администратор, да к тому же и хороший инженер после блестящих взлетов оказался не в силах противостоять соблазну.
В городе распространялись необычайные слухи о его богатстве, которые заставляли меня, знавшего всю подноготную, только улыбаться. Однако упорный слух о проигрыше Ситроеном в игорном казино Довилля одного миллиона франков заставил меня призадуматься. Это уже случилось как раз в ту эпоху, когда по поручению Советского правительства я вел переговоры с Ситроеном по привлечению его к нашему автомобильному строительству. Атмосфера его окружения сразу мне не понравилась: его личным секретарем оказался какой-то элегантный молодой человек, ответивший мне с сильным русским акцентом.
— А между прочим, мой милый патрон, — бросил я на прощание своему бывшему поставщику, — неужели вы не чувствуете, что не имеете права рисковать миллионом, отвечая за судьбу десятков тысяч рабочих?
Но о рабочих Ситроен уже думал меньше всего и стал объяснять мне свои финансовые затруднения, которые он приписывал, равно как и слухи о его игре, своим врагам с Рено во главе.
Однако Ситроен перестал уже тогда интересовать французское правительство, которое было вынуждено спасать его от финансового краха единственно из-за боязни недоразумений с рабочими. Его борьба с «врагами» оказалась ему не под силу, и он умер от кровоизлияния в мозг в разгаре ликвидации дела...
По тому количеству крови, которое пришлось испортить в борьбе с алчностью «рыцарей промышленности», следующим после Шнейдера явился несомненно Луи Рено...
Он в ту пору, подобно Шнейдеру, монополисту в артиллерии, захватил монопольное право в России на поставку автомобилей. Кажется, только сам царь не ездил на машине Рено, а пользовался более дорогой маркой «Делонэ-Бельвилль».
Ко времени начала моей работы по снабжению армии Рено имел в своем деловом портфеле целую серию запутанных мелких контрактов на поставку легковых и грузовых машин.
Изыскивая способы расширить производство артиллерийских снарядов, я заехал на завод Рено и убедился, что часть знакомых мне уже прессов выделена для ковки корпусов французских гранат. Генерал Бакэ выразил мнение, что Рено мог бы усилить это производство, и дал мне согласие на размещение на этом заводе еще одного миллиона русских снарядов, и притом уже по сниженной против договора со Шнейдером казенной французской цене.
— Я не вправе принять от вас этот наряд, — мрачно бурчал хозяин, — и не могу задерживать выполнение заказа на машины, данного мне по приказу самого генерала Сухомлинова.
Но я уже знал, что дело не в автомобилях, а в барышах, связанных с русскими заказами...
Для вздувания цен на тридцать — сорок процентов все предлоги были хороши, и главным из них являлось несоответствие, например, списка запасных частей, принятого во французской армии, с нашими табелями. Между тем вопрос о запасных частях был всегда самым больным в России: еще с детства, в Чертолине, я только и слышал о нехватке запасных частей то к косилке, то к сноповязалке. С другой стороны, всякое нарушение стандартного изготовления, вплоть до такой мелочи, как окраска, давало возможность расценивать машины по любой, угодной для Сико, цене. Урегулировать этот вопрос, заставить Рено работать по французским ценам нам не удавалось. Главное техническое управление нас в этом не поддерживало, а Рено после долгих настояний вынужден был сознаться, что сам он связан с секретным договором с Сико, который, подобно Шнейдеру, объясняет повышенные цены дороговизной петербургской жизни.
На этой почве в августе 1915 года произошел уже настоящий скандал. Рено задерживал поставку нужного числа грузовиков. Когда я в беседе с Пелле пожаловался на трудности положения, то на следующий день, к великому моему удивлению, этим делом занялся сам Жоффр.
— Сколько машин вы считаете возможным отправить в Россию до закрытия навигации в Архангельске? — спросил он меня...
Упустить такой счастливый случай из-за подсчета тоннажа было невозможно, и я назвал такую круглую цифру в двести — триста машин, о которой и мечтать не мог.
Приподняв, как обычно при важном решении, правую бровь, главнокомандующий спокойно ответил:
— У меня в Венсенском складе припасены на всякий случай грузовички. Прикажите от моего имени вам их показать, выберите себе сколько вам нужно машин, любых марок по вашему вкусу, упакуйте и отправьте поскорее великому князю...
Соответственные запасные части по русским табелям были, конечно, срочно заказаны, грузовики высланы и благополучно доставлены в Архангельск, но вместо благодарности… мы получили выговор по службе: «Высланные вами грузовики окрашены в неуставный цвет».
— И здесь не обошлось без подлеца Сико, — только вздохнул бедный Антонов.
Никакие интриги со стороны его русских сослуживцев и проходимцев не могли его смутить, не могли раскрыть глаза на развал всего царского режима.

Личным секретарем моим состоял красивый стройный лейтенант, французский кирасир Тэсье...
Его товарищ по службе в России, пехотный лейтенант Делавинь… тоже попал ко мне...
Оба этих прекрасных работника получили после Октябрьской революции приказ отправиться со специальной миссией в «деникинскую Россию» для «спасения в ней французских интересов». Плачевный результат этой антрепризы можно было заранее предвидеть: Тэсье очутившись в Новороссийске, занялся игрой на валюте, а Делавинь, по дошедшим до меня слухам из Константинополя, получал доход от выдачи паспортов белоэмигрантам. Грязные дела, подобно заразной болезни, молниеносно губят даже честных людей, не обладающих силой характера им противостоять.

Немцы, не считаясь ни с какими международными правилами, использовали наших солдат для рытья окопов чуть ли не на самой передовой линии. По их рассказам, немцы относились лучше всего к английским пленным — последние мало в чем нуждались и жили особняком. Французы получали продовольственные посылки и зачастую делились с русскими товарищами по несчастью, которые были обречены на самое тяжкое голодное существование. Они были самыми несчастными среди пленных всех национальностей.

…война на деле убедила меня, что преимущество немцев над союзниками заключалось, главным образом, в разработке до мелочей всякого плана. Правда, эта тщательная проработка деталей мешала зачастую предусматривать случайности и приводила к провалам, но союзники не раз выручали немцев своим пренебрежением к этим самым деталям.
Вспоминались невольно то оболочка аэростата на курских маневрах, промазанная не русским, а немецким лаком, то все мелочи технической подготовки в злосчастную маньчжурскую войну. Мировая война показала, что и я сам, несмотря на приобретенный опыт, недостаточно продумал все детали материальной подготовки как союзной, так и собственной армии. В голову не могло прийти, что русская артиллерия будет нуждаться и в шелковой ткани для мешков пороховых зарядов, и в донных втулках для гильз, а военная промышленность — в сверлах, в напильниках, в прессах, в станках и призматическом стекле для зрительных приборов.
Требования на высылку всех этих предметов сваливались одно за другим на наши головы в бурном потоке телеграмм из России, а удовлетворение их затруднялось не только относительной слабостью Франции, но и характерной особенностью всей ее промышленности — специализацией и связанной с ней распыленностью.
Так, например, капсюльные втулки нашего образца выполнялись чуть ли не лучше, чем в самой России, но секрет производства был известен только одному молчаливому до мрачности хозяину-инженеру; этот человек, не требовавший от меня даже технической помощи, представлялся мне истинным благодетелем. Зато другой, старичок, один обладавший во всей Франции секретом изготовления призматического стекла, был истинным врагом не только моим, но и почтенного генерала Буржуа, ведавшего снабжением своей армии биноклями и оптическими приборами. Старик Парамантуа был невидимкой. Вызвать его для объяснений оказывалось невозможным, и оставалось только без протеста оплачивать еженедельные фактуры на несколько граммов изготовленного им стекла с неизменным повышением цен в прогрессивной пропорции на сто, двести, четыреста и так далее процентов. Ни генералу Буржуа, ни мне не удавалось добиться расширения Парамантуа своего производства. Монополист стекла наотрез нам в этом отказывал. Напрасно я предлагал купить у него на свой риск и страх секрет производства, напрасно сулил миллионы за установку производства оптического стекла в России. Французского монополиста нисколько не трогало трагическое положение, в которое были поставлены союзники потерей своих поставщиков мирного времени — германских фирм Цейсса и Герца. На счастье, последние оказались лучшими коммерсантами, чем Парамантуа, и, не желая терять свою иностранную клиентуру, давали возможность предоставлять часть своей продукции врагам своей страны. Иначе я не мог себе объяснить удавшуюся мне покупку ста тысяч немецких биноклей сперва через Италию, а после вступления ее в войну — через Швейцарию.
...
— Дел у меня, правда, хоть и прибавилось, но я не создаю себе таких затруднений, как вы, — наставлял меня мой старший коллега. — Зачем вы себя мучаете? Я, например, получаю, как и вы, запросы из России, из-за которых вы портите себе столько крови — то о пушках, то о ружьях, и, хотя знаю наперед, что Китченер нам ничего не может дать, я все же иду к нему в тот же день на прием. А вечером без промедления отвечаю: «На номер такой-то запросил Китченера, но он отказал. Ермолов». Долг я исполнил и ложусь спать спокойно. Жаль мне вас, мой молодой дорогой коллега, — сказал мне на прощание Ермолов, влезая на диван, чтобы меня обнять (он был крохотного роста). — Взгляните на меня. Вот видите, я всеми уважаемый генерал-лейтенант, на отличном счету, недавно еще получил орден и ленту Белого Орла. Верьте мне, чтобы служить России, необходимо соблюдать только одно правило: ни в чем никогда не проявлять инициативы!

В Булони мне пришлось задержаться на несколько часов в ожидании моей машины, вызванной из Парижа. Случайно как раз в этот день немцы прорвали у Ипра участок английского фронта, занятый индийской дивизией. Она понесла тяжелые потери, и легкие санитарные машины пролетали одна за другой к пристани в Булони, подвозя многочисленных раненых...
За недостатком носилок большинство индусов, даже раненных в ногу, двигалось самостоятельно, опираясь на плечи товарищей. Эти смуглые, сухопарые великаны с черными бородами, в чалмах цвета светлого хаки, хорошо гармонировавшего с их френчами, не проронили за два часа, что я наблюдал за погрузкой, ни единого слова, и даже их лица не отражали ни боли, ни жалобы. Это были какие-то безгласные факиры, о которых я наслышался в свое время столько неправдоподобных рассказов. Зачем они здесь? За что сражаются, за что так мужественно страдают и умирают вдали от их солнечной и казавшейся волшебной родины? И нелепая преступность мировой войны лишний раз заставила призадуматься.




Юлиан Мархлевский о польско-советской войне

Из книги Юлиана Юзефовича Мархлевского «Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией».

В январе 1919 г. польские жандармы совершили гнуснейшее убийство нескольких членов миссии русского Красного Креста, отправленной при посредстве датского Красного Креста в Варшаву для помощи русским пленным, возвращающимся из Германии через Польшу в Россию. Во главе миссии стоял незабвенный товарищ Бронислав Весоловский, один из наиболее светлых, благородных представителей польского революционного движения, любимец варшавских рабочих. Членами миссии были, исключая тов. Альтера, люди, имеющие очень мало общего с коммунизмом и желавшие только служить гуманным целям — помогать пленным.
[Читать далее]
Миссию в Варшаве сначала приняли, но когда варшавские рабочие выразили ей свои симпатии, ее отослали назад, несмотря на то, что гг. Морачевский и Пилсудский не могли упрекнуть ее ни в каких выступлениях, враждебных варшавскому правительству.
Общеизвестно, что члены обществ Красного Креста во всем цивилизованном мире пользуются неприкосновенностью. Таким образом, польское правительство, высылая миссию, обязано было позаботиться о полной ее безопасности. На деле же конвоирующие миссию жандармы зверски убили ее в окрестностях Лап. Жертвами этого гнусного преступления, навсегда позорящего правительство гг. Морачевского и Пилсудского, пали: Бронислав Весоловский, доктор Клоцман, гражданка Альтер и Айваз. Пятый член миссии, тов. Альтер, был подстрелен и спасся только благодаря тому, что палачи приняли его за мертвого. При помощи местных крестьян он добрался до постов Красной армии, благодаря чему о преступлении стало известно.
В марте 1920 г. виновников этого преступления судил военный суд в Варшаве. К ответственности привлекли несколько второстепенных фигур: поручика Антоновского, поручика Левицкого, прапорщиков Шиндлера и Лясоцкого, рядовых Альбича, Левицко и Коско. Процесс этот был одним грандиозным скандалом. Подлых палачей, хладнокровно убивающих беззащитных, репортеры и защитнпки представляли народными героями, а варшавские истерички забрасывали цветами этих выродков, убивающих женщин, издевающихся над трупами, ограбляющих свои жертвы. Преступники встретили милостивых судей. К рабочим, подозреваемым в выступлениях против эксплуататорского государства, военный суд применяет самые дикие наказания на основании суровейших параграфов царского кодекса. Да что говорить об этом! Военный суд варварски наказывает за одну только принадлежность к коммунистической партии. И вот этот самый суд приговорил убийц членов миссии Красного Креста к заключению в тюрьме от 1 года до 1 года 6 месяцев и временно оставил их на свободе, т. е. освободил от всякого наказания. Такая мягкость военного суда вызывает подозрение, что военное командование имеет тайные причины щадить убийц, избегая раскрытия всей правды.
…лакеи польской буржуазии «считают фикцией утверждение, что трудящиеся массы Литвы и Белоруссии выразили свою волю созданием советской республики», находящейся в федеративных отношениях с Россией, ибо «никакого народного голосования в Литве и Белоруссии не было». Карл Маркс некогда говорил о парламентарном кретинизме. Кретинизм вождей П. П. С. зашел так далеко, что они не представляют себе другой формы выражения воли народа, как посредством голосования. Но для нас уже давно стало ясно, что голосование, при котором буржуазия имеет в своем распоряжении прессу, тысячи оплачиваемых агитаторов, весь аппарат школы, церкви, учреждений и кроме того пользуется перевесом, какой ей дает экономическое господство, — что такое голосование никогда не может отразить воли трудящихся масс. Напротив, форма рабочих и крестьянских Советов, при которой рабочие и крестьяне в своем кругу решают все вопросы, затрагивающие их интересы, делает рабочие массы независимыми и дает свободное выражение их стремлениям.
Польская армия продвигалась вперед, так как советская Россия, вынужденная напрягать все свои силы для обороны других фронтов, не могла защищать свой западный фронт. Тем временем произошло некоторое изменение в политическом положении и в настроении политических кругов Варшавы, так как в июне 1919 г. правительства Антанты официально признали Колчака «верховным правителем» России. В Варшаве поняли, что победа этого контрреволюционера не обещает Польше ничего хорошего, так как она знаменовала бы возврат России к империализму; а в таком случае правительства Англии и Франции без колебаний пожертвовали бы Польшей.
Пользуясь этими настроениями, пишущий эти строки… обратился к польским правящим сферам, предлагая свои услуги для того, чтобы достигнуть соглашения и положить конец войне. На это посредничество было выражено согласие, и, снесшись с советским правительством, я уже в июле мог сообщить доверенному г. Пилсудского (им снова был г. Венцковский), что советское правительство готово на широкие уступки, что вопрос границ не представит никаких затруднений, что касается формы голосования, то советское правительство и здесь пойдет на уступки и согласится, чтобы по вопросу о принадлежности к Польше или советской республике голосовало все население спорных земель.
Ответ гласил, что польское правительство в данное время не может приступить к официальным переговорам.
Г. Венцковский в частных разговорах очень подчеркивал: «в данное время» и достаточно ясно давал понять, что зависимость «независимой» Польши от Антанты не позволяет сделать этот шаг.
Я поехал во главе Миссии «Российского о-ва Красного Креста». Знаменитое «польское гостеприимство» проявилось в том, что нас поместили в совершенно скандальных условиях, в плохоньком американском поезде, в пустыне, среди Пинских болот, на маленькой железнодорожной станции Микашевичи. Господ делегатов польского о-ва Красного Креста эти неудобства, очевидно, очень мучили, и, вероятно, именно это обстоятельство так отразилось на их трудоспособности, что на очень простой вопрос обмена пришлось потерять два месяца. Позицию этих господ лучше всего рисует то, что они усиленно хлопотали об обмене разных задержанных в России лиц из буржуазных сфер. Но зато вовсе не торопились разрешить вопрос о возвращении на родину серых беженских масс. Благодаря этому после заключения договоров относительно заложников и гражданских пленных, они стали саботировать дальнейшую работу и 12 декабря разъехались.
Результатом этих договоров явилось то, что Советская Россия выслала в Польшу несколько сот гражданских пленных, в Польше же освободили и выслали в Россию только несколько десятков незаконно заключенных коммунистов. Зато в Минске нашелся некий польский капитан Карлович, который вместо перечисленных в списке лиц высылал под флагом Красного Креста проституток, воров и военных шпионов. Польские военные власти с первой минуты саботировали обмен пленными, пускаясь на всевозможные выдумки. Характерно для «правопорядочной» Польши, что в то время, как Россия, голодная и обнищавшая, высылала гражданских пленных в количестве большем, чем требовал договор, и давала им прекрасные поезда, Польша высылала своих пленных, преимущественно польских граждан, в нетопленных, неряшливых вагонах, и что эти пленные по дороге подвергались истязаниям польских жандармов, а затем следующая картинка: привезенные из России пленные тотчас же на границе были обворованы возлюбленными земляками, защитниками отечества (этот вопрос был поднят в Варшавском сейме).
В конце концов польские военные власти сорвали соглашение, так как не исполнили договора о перемирии на отрезке фронта под Борисовым, единственным местом, где мог происходить обмен.
...
22 декабря 1919 г. народный комиссар иностранных дел посылает в Варшаву телеграмму, в которой ясно и формально предлагает начать мирные переговоры.
Г. Патек промолчал.
Оставление без ответа русских нот и скрывание их от польского общества было уже упрочившимся обычаем в польской дипломатии Г. Патек не заметил только, что условия несколько изменились, что блокада России настолько прорвана, что в Копенгагене уже находится представитель России тов. Литвинов; через его посредство нота попала во всю европейскую прессу и стала известной в Варшаве. Молчание таким образом компрометировало польское правительство и делало его смешным. Но г. Патек не знал, что сказать, и упорно молчал.
28 января 1920 г. Совет Народных Комиссаров обратился к польскому правительству и польскому народу с торжественным заявлением, в котором подтверждал свою готовность начать мирные переговоры, обязуясь не продвигать своих войск за уже занятую линию, и констатировал, что советское правительство не заключало и не заключит с Германией договоров, способных причинить ущерб Польше.
Г. Патек упорно молчал.
2 февраля 1920 года Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов (самая важная государственная инстанция в советской республике) подтверждает заявление народных комиссаров и торжественно призывает к миру.
Г. Патек, наконец, заговорил: 4 февраля он посылает телеграфное извещение, что получил заявление народных комиссаров, и обещает ответ.
Но ответ, очевидно, как-то не клеился у г. министра «независимой» Польши, так как он ездил за советами и в Париж и в Лондон. Прошло 54 дня — больше времени, чем нужно самой глупой гусыне, чтобы высидеть яйцо, наконец, 27 марта г. Патек заговорил.
В своем ответе он самодержавно диктует: переговоры должны начаться 10 апреля: происходить они. должны в Борисове;  дабы представители России могли прибыть, будет устроено на 24 часа перемирие.
Наглый тон этой ноты требовал, собственно говоря, оставления ее совсем без ответа. Однако же тов. Чичерин немедленно посылает любезный ответ, в котором объясняет г. Патеку (дипломатическая карьера которого за этот промежуток времени была озарена тем, что в лондонском посольстве на балу у ясновельможной панн княгини Сапега он дивно дирижировал танцами) невозможность такой постановки вопроса. Если решаться на мир, то следует немедленно прекратить кровопролитие на всем фронте, заключая полное перемирие. Далее он указывает, что Борисов, находящийся на самом фронте, вероятно, мало подходит для мирных переговоров, и что было бы удобнее вести их в нейтральном месте, например, в одном из городов Эстонии.
Г. Патек раздумывает четыре дня и отвечает, что польское правительство на перемирие не согласится и вести переговоры где-нибудь в другом месте, а не в Борисове, не желает.
Немедленный ответ Чичерина ставит точку над i: настаивание на переговорах в Борисове «свидетельствует о каких-то тайных стратегических намерениях», а именно поэтому Советская Россия может согласиться на Борисов только в том случае, если будет заключено перемирие; если последнее условие не будет принято, переговоры можно вести всюду, только не в Борисове.
Г. Патек раздумывает пять дней и, цепляясь за Борисов, как пьяный за забор, ставит ультиматум: или в Борисове, или нигде. Тов. Чичерин немедленно отвечает 28 апреля, констатируя, что польское правительство таким образом сорвало переговоры, и одновременно сообщает об этом всем правительствам Антанты, объясняя положение дел. 
После тяжких боев под Полоцком и под Березиной польская армия была разбита и принуждена к поспешному отступлению. Тогда-то оказалось, что молодой польский солдат побеждал, пока на польской стороне был значительный численный перевес, а также перевес технических средств, в особенности артиллерии. Но когда, управившись с Деникиным, Красная армия усилилась, польская армия не выдержала натиска... В польских полках началась скандальная дезорганизация, дезертирство приняло колоссальные размеры. В погоне за неприятелем Красная армия докатилась до Вислы и угрожала Варшаве.
Таким образом, этот поход на Варшаву был следствием контрреволюционных и захватнических планов польской политики, а не результатом стремления к «насаждению коммунизма посредством русских штыков». Советская Россия жаждала мира, стремилась к нему, добивалась его. Она не колебалась перед заключением мира с буржуазными государствами, ибо ведь заключила же мир с Эстонией, Латвией, Литвой, Финляндией, Грузией, не навязывая этим странам советского режима штыками. Она готова была заключить мир и с буржуазной Польшей, готова была даже, как мы видели, дорогой ценой купить этот мир, добивалась его всеми силами. Но если буржуазное польское правительство отклоняло все мирные предложения, необходимо было принудить его к миру вооруженной силой. Если же в силу военной необходимости Красная армия должна была вступить на польские земли, то из этого вытекали социальные и политические последствия. Этими последствиями было введение системы Советов.
Война имеет свою внутреннюю логику. Она не состоит исключительно из кровавых сражений борющихся друг с другом армий, но одновременно требует целого ряда хозяйственных и административных мер. Когда война ведется между двумя государствами одного и того же социального типа, напр., между капиталистическими государствами, вступающая на территорию противника армия создает «оккупационную власть» в административных целях. Конечно, при этом капиталистический строй сохраняется, но политические отношения подвергаются радикальным изменениям (так было во время германской оккупации в Польше, Бельгии, Сербии и т. д.). Иначе обстоит дело, когда война  ведется между двумя государствами различных социальных типов. В таком случае армия, вступающая на территорию противника, вводя гражданскую администрацию по типу своего государства, в силу необходимости разрушает существующий в оккупированной стране социальный строй. Когда в конце XVIII и в начале XIX века войска революционной Франции вели войну против коалиции контрреволюционных государств и должны были для защиты революции вступить в Италию, области Австрии, Пруссию и Испанию, они разрушали старый строй, уничтожали крепостное право, разгоняли сословные представительства, «выметали пыль веков» и вводили буржуазный строй, покоящийся на «равенстве перед законом». Точно так же в колониальных войнах последнего времени французская и английская армии, вступая в азиатские страны, разрушали местный строй.
Красная армия пролетарского государства, вступая в буржуазную Польшу, разрушала буржуазный строй и выметала сор капитализма: уничтожала права собственности фабрикантов и аграриев, вводила систему Советов крестьянских и рабочих депутатов, стремилась передать рабочим вырванную у буржуазии власть. Иначе быть не могло. Солдат революции, уничтоживший у себя дома господство аграриев и буржуазии, не мог в Польше являться силой, поддерживающей строй, при котором господствуют буржуазия и аграрии.
…в момент вступления Красной армии в Польшу возник временный польский революционный комитет, задачей которого было содействие польским рабочим и крестьянам в проведении советской системы...
Было ошибкой, что этот комитет возник слишком поздно, но это объясняется тем, что военные события развивались с молниеносной быстротой. Но той же причине слишком поздно мобилизовали находящихся в России тов. поляков – коммунистов... Отсутствие этих польских товарищей было причиной того, что при вступлении Красной армии в польские земли было сделано довольно много ошибок.
Следует отметить, что Красная армия, которой до сих пор приходилось освобождать обширные русские области из-под господства контрреволюционеров, создала целый аппарат для возобновления или введения советской системы. …если бы товарищи-поляки были на местах, они бы руководили этой деятельностью, но при быстром продвижении армии они слишком поздно попадали в военные части. Что касается находящихся в армии русских товарищей, то они, совершенно незнакомые с польскими условиями, неизбежно совершали многочисленные ошибки, не всегда умели снискать себе доверие рабочих и крестьян, не всегда удачно разрешали задание момента.
Притом положение, вследствие, создавшихся стратегических условий, было очень тяжелым: польская армия, отступая, разрушала все средства сообщения. Не только разрушала железные дороги, но жгла мосты на шоссе, уничтожала плотины. Ввиду этого Красная армия продвигалась вперед почти без обозов. Большие запасы продовольствия, приготовленного для армии, не могли быть подвезены, армии приходилось питаться, реквизируя продукты по деревням, а вдобавок, вследствие разрушения железной дороги, перевозить реквизированные запасы на подводах. Помещики, уезжая, почти повсеместно угнали лошадей, поэтому приходилось брать подводы у крестьян. Было время самой горячей работы по уборке хлеба, и потому эта повинность была в особенности тяжела для крестьян.
Когда армия вынуждается производить реквизиции, дисциплина обыкновенно ослабляется и злоупотребления становятся неизбежными.
Когда голодный отряд входит в деревню или местечко и начинается забота о пище, дело не может обойтись без того, чтобы отдельный солдат не превысил власти, реквизируя на собственный риск и страх. То же самое с одеждой, бельем и обувью. Армия шла форсированным маршем, без отдыха, обозы не поспевали за ней, солдат не имел возможности выстирать себе рубашку, сапоги изодрал в походе; наконец, попадает на квартиру в деревенскую хату или городской дом; он знает, что скоро опять двинется вперед. В таких условиях он берет, что попадется под руку — белье, обувь и т. д. Это — грабеж. Конечно. Но бросить камнем в этого солдата имеет право только тот, кто сам без греха, кто сам в подобных условиях не поступил бы так же.
«Война — это война». Война — это великое, чудовищное преступление, состоящее из миллиона мелких преступлений и злоупотреблений; «коммунистического» способа ведения ее нет и быть не может.
Итак, несомненно, что гражданское население, а в особенности крестьянство, значительно пострадало от этой войны. Кто причинил ему больше вреда: польская ли армия, которая, по вполне достоверным сведениям, в собственной стране мародерствовала, грабила, издевалась над населением и производила разрушения, или Красная армия, это — еще большой вопрос.
Ответственность за эти страдания, за разорение страны, за все неразлучные с войной несчастья падает исключительно на польское буржуазное правительство и в первую голову на г. Пилсудского.
Ибо, повторяем еще раз, Польша могла иметь мир, прежде чем Красная армия стала наступать на нее, но она не желала этого мира.
...
Поход Красной армии на Варшаву оказался стратегической ошибкой. Она была разбита вооруженной силой Польши... Политически это наступление все же имело последствия: теперь, наконец, польское правительство согласилось на серьезные мирные переговоры, согласилось, вопреки ясной и резко выраженной воле своего повелителя — французского правительства.
Трактат о перемирии в самом начале был нарушен польским верховным командованием. Ибо этот трактат гласит, что тотчас по его подписании и ратификации войска обеих сторон отступят от намеченной границы на 15 километров: таким образом создастся нейтральная полоса в 30 км ширины, отделяющая обе армии. Но Польша лживо заявила, что отряды «атамана» Петлюры и «генерала» Булак-Балаховича, брошенные против России и Украйны, не являются составной частью вооруженных сил Польши. Это утверждение было наглой ложью, так как ни Петлюра, ни Балахович ни одного дня не могли бы существовать без непосредственной поддержки польского командования. Намерения были подлы и совершенно ясны. В случае удачи эти банды должны были вызвать на территориях Белоруссии и Украйны контрреволюционные восстания, которые захватили бы, быть может, Киев и Смоленск, а тогда Пилсудский имел бы в контрреволюционерах союзников и подписанный трактат был бы сорван. К счастью, это не удалось: местное население и не думало поддерживать эти разбойничьи банды, а геройское самоотвержение Красной армии доставило советской республике неожиданно быструю победу над контрреволюционной армией Врангеля. Благодаря этому банды Петлюры и Балаховича были быстро разгромлены Красной армией.
Но даже те отряды польской армии, от которых было невозможно отречься, не все были отозваны: в Волынской губернии еще 14 ноября, т. е. спустя месяц после подписания трактата, польские полки находились далеко на восток от пограничной линии. Это промедление, являющееся прямым нарушением трактата, объясняется очень просто: эти полки должны были остаться на своих позициях, чтобы охранять фланги Петлюры. Не принимая активного участия в борьбе, они все же имели значение в военных операциях, так как Красная армия, чтобы ударить со всех сторон на петлюровские банды, чтобы окружить их, должна была бы пройти пространства, занятые этими полками. Только энергичный протест представителей советской республики в Риге, подкрепленный разгромом Врангеля, положил конец этой авантюре.
Кроме окончательного дискредитирования польских дипломатов, это подлое вероломство, организатором которого, конечно, является сам профессиональный предатель г. Пилсудский, имело то печально последствие, что разбойничьи банды вырезали в истекающей кровью стране тысячи людей; они устраивали еврейские погромы и издевались над всем населением.
Герой пепеэсовской стаи выступает здесь вдобавок в особенной роли. Контрреволюционеры Петлюра и Балахович, конечно, мерзавцы (особенно о последнем из них даже в русских белогвардейских кругах говорят только с презрением); но как выглядит польский «народный герой», который заключал с этими мерзавцами союзы, толкал их на авантюры, чтобы в конце концов позорно их предать?
Ввиду вероломства польского командования советские республики имели все основания считать трактат нарушенным. Теперь, после разгрома Врангеля и освобождения всей огромной армии, возобновление войны гарантировало бы верную победу. Но советские республики не сделали этого, потому что они искренне жаждут мира.


За ЭТО ненавидят Советскую власть

Наверное, многие слышали про Советскую власть: что-то там в 20-ом веке, красного цвета, рабочие и крестьяне ну и т.д. Но что такое Советская власть как таковое? Чем Советская власть отличается от государственной думы России или парламента Великобритании? Да и что такое парламент вообще? Давайте попробуем разобраться.
[Разобраться]
В России — федеральное собрание, в США — конгресс, в Германии — бундестаг, в Великобритании — парламент. Слова разные, но смысл один: все это высший законодательный орган страны. В международной среде его принято называть парламент, но в каждой стране, как видно, название может быть разное.
Итак как же это работает: вы создаете партию, затем накануне выборов в парламент проводите рекламную кампанию и чем больше голосов вы получите, тем больше у вас будет мест в парламенте. Став депутатом вы от лица своей партии якобы проводите политику в интересах своих избирателей. Т.е. издаете законы и следите за работой правительства так, чтобы все были довольны, счастливы и затем проголосовали за вас снова, на следующих выборах. На бумаге — настоящий праздник демократии. На деле — не очень.
На первый взгляд кажется, что благодаря парламенту власть формируется снизу вверх: народ ходит на выборы и таким образом поднимает на вершину своих представителей. Но это не совсем так. Народ действительно поднимает наверх тех, кого он выбирает. Но зачастую народ не выбирает тех, кого он будет выбирать. Иными словами, какие именно на выборах будут партии и кандидаты зачастую не зависит от избирателя.
Юридически мы все равны и каждый может создать свою партию, участвовать в выборах и т.д. Практически создать свою партию стоит денег, проводить рекламную кампанию тоже. В реальности, а не на бумаге, у народа этих денег нет. Фактически, он отстранен от возможности выдвигать своих кандидатов и вынужден выбирать только из того, что есть.
Однако если все, что может большинство — это выбирать из готового, но не выдвигать своих кандидатов, то что же это за демократия такая? Мы может хотим видеть своего кандидата, которому мы доверяем лично. Но нам скажут — плати и все у тебя будет.
Формально правильно, а по сути издевательство — платить-то нечем. Выходит народ не имеет возможности выдвигать своих кандидатов, а имеют ее только те, у кого эти деньги есть. Получается, что богатые навязывают выбор бедным. Это не очень демократично, не так ли? Но именно так мы сейчас и живем. Такова реальность.
Итак, в основе парламента лежит юридическое равенство и демократия, а практически  — неравенство в возможностях и власть богатого меньшинства. Кто же это богатое меньшинство и чем оно занимается? Это почти всегда предприниматели. Только у них есть ресурсы для политики.
И все-таки будет не справедливо и даже обман, если мы скажем, что парламент запрещает народу представлять свои интересы. Это совершенно не так. Ничто не запрещает народу создать свою партию. Но сделать это гораздо-гораздо сложнее, чем предпринимателям. Допустим существование партии стоит 1 млрд рублей в год. Представим, что простой рабочий человек готов выделять на партию десять тысяч рублей в год. Значит, для финансирование собственной партии потребуется сто тысяч работяг! Это не мало.
А сколько предпринимателей потребуется для финансирование такой партии? Вполне возможно и один. Есть и настолько богатые люди. На чьей стороне перевес в такой ситуации? Кому проще организоваться? Ответ очевиден. А если тысяча предпринимателей скинется на партию? Что сможет рабочий народ противопоставить такому союзу? Очень мало, и выборы он, скорее всего, проиграет.
Так или иначе, хотим мы этого или нет, но в реальности, а не на бумаге парламент — это высший государственный орган процентов на 90 состоящий из богатых предпринимателей или их ставленников. Конечно, всегда бывают исключения, но они лишь подтверждают правило: неравное материальное положение порождает неравные политические возможности. Это только кажется, что в России не так, как в западных странах. На самом деле так везде, где парламент.
Другими словами, парламент — это своеобразная сфера услуг, политическая. Поэтому нет ничего удивительного, что простому рабочему человеку политика не по карману — товар слишком дорог.
Ну, а что же такое Советская власть? Советская власть значит, что политика более не является сферой услугой, не продается. Выдвижение кандидатов происходит по совершенно иному принципу. Возьмем так называемую сталинскую конституцию от 1936 г.
Статья 141. Кандидаты при выборах выставляются по избирательным округам. Право выставления кандидатов обеспечиваются за общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами.
Человек далекий от политики может и не заметить разницы в сравнении с парламентом. А на деле это революция. Советский Союз гарантировал, что каждая общественная прослойка может быть представлена во власти: рабочие, колхозники, интеллигенция, военные, молодежь и так далее.
Конечно, ни о каком индивидуальном выдвижении и речь быть не могло. Да и зачем? Если ты идешь во власть не от коллектива, а от себя лично, то встает вопрос — зачем? Чьи интересы ты собираешься отстаивать во власти? Свои лично? Тогда политика не для тебя. Советское государство — это общественное государство, народное. Здесь не место индивидуальным интересам.
Давайте посмотрим как это выглядело на практике. Возьмем работу некоего Александра Фокина, доцента челябинского государственного университета. «Выборы в СССР в 1960-1970 гг.: симуляция или элемент демократии?». 2014 год.
На выборах местных Советов РСФСР в 1967 г. было выбрано свыше миллиона кандидатов, в 1969 г. примерно столько же. Среди кандидатов было такое распределение:
Женщины — половина кандидатов.
Беспартийные, рабочие и колхозники, а также тех, кто впервые был кандидатом — больше половины в каждой категории.
На власть номенклатуры не очень похоже, не так ли?
Однако возможно, многие слышали, что выборы в Советском Союзе были безальтернативными. Это правда. Кандидат в депутаты от своего округа не имел конкурентов. Ты либо выбираешь его, либо нет. Поэтому говорят, что Советы — это диктатура, а парламент — это демократия. Но на деле все наоборот.
Можно говорить, что голосование было только завершающей частью сложного избирательного процесса в рамках советской демократии. Процедура отбора наиболее достойных кандидатов основывалась на требованиях, которые выдвигались к потенциальным кандидатам, в свою очередь конкуренция велась не за голоса избирателей, а за определенный символический капитал. Человек, который более всего соответствовал идеальному типу депутата, в рамках поля советской политики, получал одобрение как со стороны властных институтов, так и со стороны населения... Челябинский обком отмечал, что «отдельные горкомы и райкомы партии, первичные парторганизации невнимательно отнеслись к подбору отдельных кандидатов, заблаговременно не выяснив отношение коллектива к рекомендуемым товарищам...». Необходимым требованием к кандидатам в депутаты было одобрение коллективами, то есть они, по сути, выбирали до выборов, а в день голосования просто официально подтверждали свой выбор.
Выходит, что при парламенте ты не можешь выдвигать кандидатов и вынужден выбирать из готовых вариантов. А при Советах ты можешь выдвигать кандидатов, но на выборах будет только один, ранее тобой и выбранный. Вот и все.
Поэтому-то в Советском Союзе и не было альтернатив — они все отсекались самим народом еще на этапе подбора кандидатов. Более того, в Советском Союзе ты выбирал не только кандидата в депутаты, но и тех, кто будет подсчитывать голоса.
Организацию выборов на местах можно рассмотреть в рамках Челябинской области в 1966 г. После объявления избирательной кампании бюро обкома 15 апреля принимает постановление «Об организаторской и массово-политической работе партийных организаций в связи с выборами в Верховный Совет СССР» и утверждает план мероприятий. Далее проводится совещание с заведующими городских и районных комитетов. Образуются 11 избирательных округов по выборам в Совет Союза и 1 по выборам в Совет Национальностей. С 13 по 18 апреля проводятся собрания трудовых коллективов по выдвижению кандидатов в члены окружных и участковых избирательных комиссий. В них вошло 17,5 тыс. человек, из которых 49,3% были женщины и 46,6% беспартийные.
Благодаря такой системе выборов в высших эшелонах власти можно было увидеть монтажницу, телятницу, машиниста комбайна, сталевара, сдатчицу огнеупорных изделий и т.д. А кого можно увидеть во власти сегодня? Куда ни плюнь — сплошные бизнесмены или их ставленники.
Для примера возьмем не депутатов, а министров обороны США середины 20-го века.
Джеймс Форрестол — президент банка «Диллон Рид энд Ко» («Dillon, Read & Co.»). Это все проверенная информация. В описании будет ссылка на сценарий, там указаны все источники.
Луис Джонсон — член совета директоров «Валти эйркрафт» («Vultee Aircraft»). В 1953 г. эта компания присоединилась к «Дженерал Дайнемикс» («General Dynamics Corporation»). Сегодня это всемирно известный производитель оружия.
Роберт Ловетт — совладелец банка «Браун Бразерс Гарриман энд Ко.» («Brown Brothers Harriman & Co.»), директор фирмы «Норт американ авийшен» («North American Aviation»). Сегодня часть Боинга.
Чарльз Уилсон — президент крупнейшей американской автомобильной корпорации Дженерал Моторс.
Нил Макэлрой — член совета директоров «Дженерал Электрик» («General Electric») и «Крайслер» («Chrysler»).
Томас Гейтс — совладелец банка «Дрексель энд компани» («Drexel & Company»), который был частью всемирно известной финансовой группы Моргана («J.P. Morgan & Co.»). Вдобавок к этому в недалеком будущем уже бывший министр обороны Томас Гейтс присоединится к своему предшественнику Макэлрою в качестве одного из директоров Дженерал Электрик.
Роберт Макнамара — просто глава концерна Форд и просто президент Всемирного банка.
Со своей стороны сотни генералов и адмиралов входят в наблюдательные советы концернов, производящих вооружение. Только «Дженерал дайнэмикс», одна из самых крупных фирм по производству военных самолетов в США, выплачивает огромное жалованье 27 генералам и адмиралам и еще 160 высшим офицерам, которые, используя свои связи, обеспечивают концерну крупные заказы. «Генералы, адмиралы и высшие чиновники по выходе на пенсию почти автоматически переходят в промышленность».
Тем временем главы военных ведомств Советского Союза: Булганин, Василевский, Юмашев, Кузнецов, Жуков и Малиновский. Что у них общего? Никогда не имели связей с бизнесом и олигархами. Люди с самого низа, которые поднялись до самого верха без покровителей из банков и корпораций.
Иными словами, если в США минобороны контролировали олигархи, и по сей день контролируют, кстати, то в Советском Союзе все было с точностью до наоборот. Система советов сделала американскую мечту явью — в то время как в США подняться наверх самому, без покровителей из списка Форбс, было практически невозможно, в Советском Союзе это было обыденностью.
Еще одним важным отличием Советов от парламента была возможность отзыва депутата вплоть до самого высшего уровня. В парламентских же странах как все проходит:
Вы выбираете из чужих кандидатов, которые всю предвыборную кампанию вешали вам лапшу на уши, что они столько всего для вас сделают, если вы проголосуете за них. Вы доверились и проголосовали. Депутат избрался и тут же забывает про свои обещания. Все четыре, пять или шесть лет, в зависимости от страны, депутаты парламента либо ковыряют в носу, либо обслуживают инвесторов и спонсоров своей партии. А т.к. рабочий народ не входит в их число, то и на интересы его плевать. В следующий раз благодаря пропаганде аттракцион повторится. И если сильно будет надо поменяют одного кандидата на другого со словами «вот теперь точно будут честные суды и прозрачные выборы».
Короче, как только депутат избрался в парламент, то сделать ему вы уже ничего не можете. Захотел он принять пенсионную реформу? Он ее примет вне зависимости от того, хотите вы этого или нет. А в системе Советов такое было исключено — он тут же лишился бы своего депутатского кресла за антинародные законы.
А пока вновь откроем Конституцию СССР, теперь пусть будет 1977 года.
Статья 107. Депутат обязан отчитываться о своей работе и работе Совета перед избирателями, а также перед коллективами и общественными организациями, выдвинувшими его кандидатом в депутаты. Депутат, не оправдавший доверия избирателей, может быть в любое время отозван по решению большинства избирателей в установленном законом порядке.
И это не просто пунктик в Конституции. Эта система реально работала:
Ответственность депутата перед избирателями лишается содержания и смысла, если не предусматривает гарантий, т.е. наделения избирателей соответствующими санкциями. Высшая из них — право отзыва депутата.
Избиратели весьма активно пользуются правом отзыва. С 1960 по 1982 г. из состава всех Советов было отозвано более 9 тыс. депутатов, в 1981 г. из состава местных Советов — 387, не считая депутатов, лишенных мандата в связи с привлечением к уголовной ответственности. Необходимо улучшить качество отбора кандидатов в депутаты. Практика показывает, что прекрасный производственник как депутат может не обладать необходимой компетентностью и должной деловитостью. В результате страдает не только он сам и его авторитет, но и авторитет Совета в целом.
В 1987 г. газета «Московские новости» пишет:
В 1959-1987 годах из Верховного Совета СССР по требованию избирателей было отозвано тринадцать депутатов. Так, в 1961 году отозван первый секретарь Ленинабадского обкома КП Таджикистана Халик Ибрагимов. Он систематически завышал сведения о выполнении планов производства хлопка в области.
Ни в конституции России, ни в конституции Германии, ни в конституции США и других подобных стран нет гарантированного права на отзыв депутата парламента. Все дело в том, что политика при капитализме это сфера услуг, специфический, но все-таки товар. Тот, кто победил на выборах — тот приобрел товар, услугу длительностью в несколько лет.
Товарные отношения противоречат отзыву депутатов — тот, кто заплатил за товар или услугу вправе распоряжаться ею на свое усмотрение. Никто не смеет покушаться на частную собственность, а на частную собственность в области политики — особенно. Товарно-денежные отношения выше интересов народа, выше чего угодно вообще. Это основа капитализма.
Вы хотите отозвать депутата? Вы хотите отнять у олигархов товар за которые они честно заплатили? Олигархи может нечестно сколотили свое состояние, но депутатское кресло приобрели вполне честно, без шуток. Сейчас вы хотите отобрать у них их политическую собственность? А дальше что? Заблокируете пенсионную реформу? Проголосуете за национализацию заводов? Вы что коммунисты что ли?
И действительно, если верить некоторым конституционным судьям, отзыв депутатов — это чуть ли не экстремизм:
«институт отзыва депутата… противоречит основам конституционного строя Российской Федерации – сути демократического государства… и природе законодательного органа, представляющего общенародные интересы».
Здесь стоило бы напомнить уважаемому судье Кононову, что демократическое государство Российской Федерации, а также парламент на котором оно основано, были созданы в результате вот этих событий:
Помните расстрел Верховного Совета РСФСР, помните демократию на танках, помните грабительскую приватизацию 90-ых? А мы помним.
Ну, зато теперь, конечно, в стране действительно установилась образцовая демократия, как в США или Германии — во власти сидят олигархи или их ставленники, а народ лишен возможности выдвигать своих кандидатов бесплатно. Все, что дозволено народу сегодня — это выбирать какая из группировок предпринимателей будет повышать пенсионный возраст, урезать медицину, образование и т.д.
Итак, что же такое Советская власть? Сущность советской власти состоит в том, чтобы исключить из политики деньги. Сегодня даже в самой демократической и свободной республике власть принадлежит богатым предпринимателям или их ставленникам, т.е. значительному меньшинству. А при Советах государством управляло значительное большинство.
Вот почему многие представители бизнеса и их ближайшая обслуга ненавидят Советскую власть. Ибо Советская власть — это первая в истории человечества власть народа. Плохая она или хорошая. Нравится вам она или нет. Но это власть народа, т.е. значительного большинства.



После Путина. Часть I

Взято с сайта Вестник бури.

Прошедшим летом спикер Госдумы Вячеслав Володин, пустивший в оборот «крылатое» утверждение «есть Путин — есть Россия, а нет Путина — нет России», конкретизировал свое высказывание в интервью «Газете.ru»,  сообщив, что «после Путина будет Путин». Буквально Володин сказал следующее:
Если мы с вами говорим о сильной России, то после Путина будет Путин. Все, что после президента Путина будет происходить, будет происходить по лекалам, которые он заложил. Россия может быть только сильной. Путин это сделал. Он заложил систему, которая Россию делает сильнее с каждым годом…
То есть все, что он заложил, создав фундамент, в будущем обязательно будет работать, и на это будет опираться последующий президент. Будет продолжатель всего того, что он сейчас создал.
[Читать далее]
Вопрос о преемнике стареющего нацлидера волнует российскую верхушку давно и не в шутку именно потому, что никакой уверенности в «продолжателе» (кем бы он в итоге ни оказался) у нее в действительности нет. Причем проблема вовсе не в готовности претендентов держать прежний социально-экономический и политический курс. Любой политик, чиновник или бизнесмен из окружения Путина без сомнения заинтересован в фиксации сложившейся ситуации, то есть превращении замедленного падения России в «третий мир» в бесконечное.
Однако «лекала» Владимира Путина на практике требуют от нового лидера масштабного перераспределения собственности и власти по древней формуле «возвеличивай друзей и уничтожай врагов». Каждый из влиятельных придворных игроков наблюдал, как в нулевые это проделали «близкие к телу» с некоторыми олигархами ельцинского разлива, и сам в той или иной мере участвовал в негласном пересмотре итогов «прихватизации» девяностых. В настоящий момент прямо у них на глазах разворачивается драма в Казахстане. Новый рафинированный президент-дипломат, безупречный по родоплеменному и номенклатурному происхождению, верный соратник и ученик Елбасы, абсолютно договороспособный и управляемый, не спеша, осторожно, но последовательно собирает в кулак власть и дошел уже до перемещения дочери Назарбаева с поста председателя Сената на должность руководителя фонда имени ее все еще живого отца.
Проще говоря, свита Путина должна превратиться в свиту его преемника, и большинству соратников нынешнего президента в новой конфигурации бюрнеса места не найдется. Хорошо, если дело ограничится почетной отставкой. А если нет? К тому же не любой «силовигарх» готов отдать кровно нажитое без сопротивления. По крайней мере, для самых могущественных российских вельмож есть лишь один стопроцентный способ выживания и сохранения нажитого — занять президентский трон самому. А для рыб помельче — оказаться в команде нового монарха или хотя бы вовремя к ней присоединиться.
КАК НАСЛЕДОВАТЬ ПРЕСТОЛ?
Но почему бы не договориться? Разве нельзя перейти к цивилизованным взаимоотношениям наподобие американских, европейских или хотя бы китайских с их регулярной сменой «поколений руководителей» в результате относительно мягкой внутрипартийной борьбы? На самом деле, любой из приближенных к кормушке деятелей с готовностью подтвердит, что только об этом и мечтает, то есть ждет мудрого и безальтернативного решения ВВП по вопросу о преемнике, которому тут же без рассуждений присягнет на верность. Подобный вариант больше похож на самодержавное престолонаследие, способ ненадежный, как это показала отечественная история от Петра до Павла. Даже при наличии «традиционной» и «легитимной» династии на первом этапе развития политическая система перманентно нестабильна, потому что для любой группы, не имеющей решающего влияния на монарха, единственным способом защитить свои интересы и провести в жизнь свои идеи является дворцовый переворот.
Именно ради стабильности капиталистического развития и появилась в Великобритании в начале восемнадцатого века буржуазно-демократическая схема обновления власти. С точки зрения интересующего нас вопроса суть ее сводится к компромиссу между различными группировками на основе отказа от формул «победитель получает все» и «горе побежденным!». Гарантом сделки выступает достаточно большая и влиятельная референтная группа «избирателей», состоящая вначале из зажиточных собственников, а способом борьбы — выборы, которые одновременно являются инструментом учета и контроля политической активности народных масс.
С этого момента для английских элит закончились дворцовые перевороты и «славные революции». Начались электоральные разборки тори и вигов, затем консерваторов и либералов. Победители получали не абсолютную власть, а всего лишь большинство в парламенте и право на формирование правительства, тогда как побежденные оставались в меньшинстве и теряли многие возможности, сохраняя при этом базовую собственность и статус.
Конечно, демократическая система отнюдь не дает конкретному элитарию стопроцентной гарантии сохранения имущества и высокого социального положения. Зато она обеспечивает нормальное функционирование системы в целом. Победители съедают кое-кого из неудачников политической борьбы, но группировки элиты выживают и чаще распадаются сами под влиянием поражений. В ходе исторического развития основные буржуазные партии постепенно сближаются настолько, что резкие перемены без взаимного согласия главнейших заинтересованных сторон становятся очень затруднительны.
Хрестоматийным примером двухпартийных качелей являются, конечно, США. После Гражданской войны и «принуждения к миру» южных элит северными инструмент электорального компромисса был отлажен настолько точно, что практически не дает сбоев. На важнейших выборах - президентских - учтена каждая деталь. Обманчиво легкая система регистрации создает иллюзию полной демократичности процесса. Третьи кандидаты время от времени получают миллионы голосов и несколько выборщиков, оставляя маргиналам и радикалам надежду на победу конституционным путем. С начала прошлого столетия, когда последний раз от демократов выдвигался навязанный партийной массовкой популист, обе партии выработали действенные методы, позволяющие технично отодвигать в сторону неудобных претендентов. Особенно в этом преуспели демократы, постоянно аккумулирующие в своих рядах фрондирующих прогрессистов. Ни друг Советского Союза Генри Уоллес (на пост вице-президента) в 1944 году, ни кумир хиппи и левый либерал Юджин Маккарти в 1968 году, ни «розовый» социалист Сандерс в 2016 и 2020, несмотря на большую популярность, не смогли принять участие в выборах от «ослов».
Что касается пресловутого «компромисса» элит, то в важнейших вопросах он настолько безусловен, что остается проливать слезы умиления. В книге «Эпоха потрясений» бывший глава Федеральной резервной системы США Алан Гринспен свидетельствует, что партийная принадлежность американских чиновников не играет решающей роли при их назначении. Можно быть демократом, причем активным и влиятельным, как, например, председатель ФРС Пол Волкер, а президент-республиканец (Рональд Рейган) все равно назначит вас на ответственный пост. Главное, чтобы рекомендация о назначении исходила от достаточно авторитетного лица. В случае с Полом Волкером таким покровителем оказался Дэвид Рокфеллер (тоже демократ!), выступавший, несомненно, в качестве глашатая коллективной воли верхушки Уолл-стрит.
Вторая по весу мировая держава — Китайская Народная Республика — использует иной способ обновления власти, уже более тридцати лет осуществляя плановую смену «поколений руководителей» в ходе внутрипартийной ротации кадров на съездах и пленумах всех уровней. Счеты между фракциями сводятся в основном посредством аппаратных интриг, а в качестве референтной группы выступает… китайский бизнес. Именно его реакция на различные мероприятия имеет решающее значение. Для его укрепления и развития трудится партийная верхушка КНР. Кланы, ставящие собственные узкокорыстные интересы выше нужд нового китайского капитала, отсекаются от верховной власти, вплоть до показательных судебных процессов. Зажрались так, что это стало тормозить систему? Извольте на выход!
В определенной степени китайская система копирует опыт американского истеблишмента. Высшая политическая элита США, как правило, формируется выходцами из бизнеса и госслужбы, выбирающими для себя карьеру профессионального «электорального» политика. Предприниматели и коммерсанты назначаются на различные должности в Белом доме, но почти никогда не претендуют на пост президента и крайне редко на другие выборные должности.
За всю историю США действующие бизнесмены баллотировались на пост главы государства лишь дважды. Оба раза это были республиканцы. Дональду Трампу в 2016-м году удалось то, что не сумел совершить Уэнделл Уилки в 1940-м - стать президентом, не побывав прежде губернатором, сенатором, конгрессменом, как Джеральд Форд, или хотя бы министром, как Герберт Гувер. До Трампа подобное дозволялось только военным героям Гранту и Эйзенхауэру.
Неудивительно, что избрание Трампа вызвало истерику даже у части республиканского истеблишмента. Обычная схема восхождения на престол предусматривает обязательную стажировку на выборных должностях низшего уровня. Кандидат должен пройти хорошую школу в коридорах власти и многое усвоить, прежде чем получит шанс занять высший пост. Это правило касается и выходцев из низов, и детей мультимиллионеров. Обама начинал сенатором штата Иллинойс. Буш-младший проиграл выборы в Палату представителей США и поработал губернатором Техаса. Его отец возглавлял республиканцев своего графства и потерпел поражение в борьбе за место в верхней палате штата. Продвижение Клинтона стартовало с должности арканзасского генпрокурора. Примеры можно приводить до бесконечности.
Но Трамп лишь эпизод в долгой политической истории США. В целом система построена на условном отделении государства от бизнеса, который активно занимается законным и незаконным лоббированием и определяет будущий политический курс страны путем финансирования избирательных кампаний нужных кандидатов, включая и праймериз двух партий.
Запрета на прием в КПК коммерсантов теперь нет, и миллиардер Джек Ма может гордо показать журналистам красную книжечку с портретом Мао, а по ночам всплакнуть в подушку над потраченными на взносы миллионами. Тем не менее, в КНР также практикуется номинальное разделение правящей бюрократии и предпринимательского класса.
Как и прочие члены Политбюро КПК, нынешний глава КНР Си Цзиньпин, его жена и дочь официально не обладают значительным имуществом и не занимаются бизнесом (хотя западная и диссидентская пресса неоднократно обвиняла их в обратном), зато его брат, сестры и дальние родственники вполне открыто владеют капиталом в сотни миллионов долларов. Си Цзиньпин принадлежит к могущественной группировке «кронпринцев», получивших номенклатурный статус фактически по наследству от родителей. Например, отец Си Цзиньпина в разные годы занимал посты губернатора провинции Гуандун и вице-премьера КНР. Тем не менее, его сын начал карьеру всего лишь с должности секретаря деревенской парторганизации. Его предшественник на посту председателя КНР Ху Цзиньтао прошел долгий путь от поста политинструктора гидротехнического факультета Пекинского университета Цинхуа. Цзян Цзэминь, наследник Дэн Сяопина, основавшего систему мирной смены «поколений руководителей», тридцать лет трудился в машиностроении, прежде чем занял пост секретаря парткома завода и перед ним открылся путь наверх. Все вышеупомянутые вожди серьезно пострадали в ходе «культурной революции», но выжили и прошли отбор в верхушку бюрократии.
«Кронпринцы» лишь одна из фракций в руководстве КПК — наиболее влиятельная и наиболее богатая, но не единственная. Борьба между ними происходит не только под ковром. В 1997 году на выборах ЦК КПК будущий председатель КНР Си Цзиньпин получил наряду со старшим сыном всесильного Дэн Сяопина наименьшее количество голосов и еле прошел в кандидаты, а еще один «кронпринц» Бо Силай вообще был забаллотирован делегатами съезда. Все же впоследствии «кронпринц» Си Цзиньпин сумел сменить на «троне» предыдущего лидера КНР Ху Цзиньтао из группировки «комсомольцев», который в свою очередь наследовал выдвиженцу «шанхайской клики» Цзян Цзэминю.
Заметим, что в каждом китайском «поколении руководителей» формируется несколько кланов, борьба между которыми и определяет распределение властных полномочий. Победители получают «трон» и значительные преимущества. Проигравшие, однако, не уничтожаются и не задвигаются в пыльные углы. Так, Госсовет (правительство) КНР в настоящий момент возглавляет «комсомолец» Ли Кэцян. «Комсомольцы» контролируют и должность председателя парламента. Даже самая слабосильная группировка условных «либералов», выступающих за более «рыночный» характер экономики, не обделена постами — ее лидер Ван Ян возглавляет китайский аналог ОНФ. Особенно четко компромиссный баланс сил заметен в составе Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК — один «кронпринц» (Си Цзиньпин), два «комсомольца», по одному «либералу» и «шанхайцу», а также два «нейтрала» (специалисты по идеологии и экономике), обязанных избранием «кронпринцам». Решения Посткома почти всегда принимаются единогласно или на основе консенсуса 5-6 членов. В Политбюро и ЦК «кронпринцы» обладают твердым большинством, позволяющим пресекать нежелательные инциденты.
Как видим, китайские бюрократы с их тысячелетними монархическими традициями, конфуцианской культурой и приверженностью иерархии нашли способ не перегрызть друг другу глотки и обеспечить мирное наследование власти, не исключающее, впрочем, конкуренции фракций, зато значительно урезавшее проявления вождизма. Так почему бы и российской элите не пойти по китайскому пути, раз уж неприемлем американский?
И консерваторы-почвенники, и либералы-западники, несомненно, укажут на многовековую приверженность дорогих россиян принципу самодержавия. Мол, не можем мы жить без царя-батюшки, так что любой лидер превращается в него просто автоматически. Таков уж исторический менталитет. Народу, боярам и земле Русской нужен полновластный Хозяин.
Здесь не место и не время разбирать эту концепцию на предмет ее научной состоятельности. Предположим на минуту, что они правы. Пусть единоличная верховная власть является непреложной формой организации российского государства. Однако разве процесс наследования самого мягкого кресла обязательно должен сопровождаться масштабными экспроприациями и зачистками?
Конечно, нет. Отечественная история пестрит прямо противоположными примерами. Например, свержение Хрущева Брежневым в целом сопровождалось незначительными подвижками в советской номенклатуре. Дальнейшие наследования поста генсека вплоть до перестройки проходили для элиты гладко и безболезненно.
Если говорить о царском режиме, то опять же приход к власти нового императора означал быстрое возвышение и дополнительное обогащение его личного окружения (так называемого малого двора), но неизбежные при восшествии на престол опалы и отставки прежних фаворитов со времен Александра Первого и вплоть до Февральской революции не затрагивали аристократию в целом и не вызывали значительных перемен в конфигурации ее группировок. После убийства Павла Первого элита отказалась от дворцового переворота, как метода борьбы за политическую власть, и почти прекратила практику уничтожения противников путем конфискаций имущества, ссылок, пыток и других репрессий. Исключения делались для классовых предателей вроде декабристов и других революционеров из дворян, а также отдельных лиц, имевших несчастье навлечь на себя царский гнев. Однако, массовые перемещения целых родовых кланов и политических клик в Сибирь и обратно при каждом дворцовом перевороте остались страшным воспоминанием из кровавого восемнадцатого века.
КТО НАСЛЕДУЕТ ПРЕСТОЛ?
Периоды становления элит в России всегда сопровождались значительными конфликтами и жестокими столкновениями властных группировок, отражавшими неустойчивость социального положения новой знати, а значит и зависимость от личности лидера. Есть большой соблазн объяснить конфликтность и напряженность российской элиты в вопросе о преемнике Путина только ее юностью и социальной незрелостью. Дескать, что взять с первого-второго «поколений руководителей», которые еще помнят коммунальные квартиры и поездки на картошку в деревню. Родимые пятна первоначального накопления явственно проступают сквозь пиджаки от Армани, а звериные ухватки из лихих девяностых вошли в кровь и плоть, и их не вытравишь поверхностным лоском, приобретенным на дипломатических приемах.
Между тем, сравнение биографий ведущих представителей российской и китайской элиты позволяет легко уяснить, что нестабильность первой трудно объяснить одной только новорожденностью. Во-первых, обе страны вступили на рыночный путь почти одновременно. Во-вторых, нынешние китайские власть имущие прошли жестокую школу «культурной революции» и «трудового перевоспитания» в деревне. Так, действующий председатель КНР Си Цзиньпин, несмотря на свое «высокое» происхождение, в юности семь лет прожил в пещере, где спал на камнях под одеялом с блохами. В сопоставлении с ним и десятками других чиновников КНР жизненные пути их российских коллег выглядят куда как благополучнее.
С другой стороны, в отличие от птенцов гнезда Владимирова члены нынешнего ЦК КПК по большей части унаследовали свое положение от предыдущих поколений номенклатуры, то есть либо происходят от высокопоставленных родителей, либо обязаны своей карьерой партийным «старикам», которые умерли в своей постели или спокойно доживают на пенсии, а не совершили суицид в эмиграции, лишившись богатства и положения в обществе. Все китайские вожди без исключения последовательно и без особых перескоков поднялись по ступенькам бюрократической лестницы, начиная от самых нижних. Капиталистические реформы в Китае осуществляются элитой, прямо порожденной маоистской системой власти.
Совсем иначе на этом фоне выглядит российское руководство. При анализе биографий отечественных лидеров становится понятно, что среди них почти нет выходцев из высшей советской номенклатуры или ее кровных наследников. Путин и другие представители высшей элиты в политическом и экономическом смысле — дети лихих девяностых и сытых нулевых. Изредка среди них еще можно встретить реликты типа нефтяных директоров Владимира Богданова (Сургутнефтегаз) и Вагита Алекперова (ЛУКОЙЛ) или перестроечных коммерсантов наподобие Михаила Фридмана, но чаще уже попадаются выдвиженцы, сделавшие карьеру или сколотившие капитал при Ельцине и ВВП (Набиуллина, Белозеров). Массовый слой элиты практически полностью состоит из бывших и действующих силовиков с явным превалированием сотрудников госбезопасности. Эти «новые дворяне» полностью обязаны своим общественным положением путинизму.



Б. Волин и С. Ингулов о классах и классовой борьбе

Из изданной в 1935 году книги Б. Волина и С. Ингулова «Политграмота».

Путь к победе социализма — пролетарская революция и диктатура пролетариата. Другого пути нет. Это показал опыт борьбы рабочего класса в нашей стране. Это подтверждает вся история борьбы пролетариев всего мира за свое освобождение.
Но социал-демократы во всех странах заявляют, что они-де знают путь к социализму лучший, чем тот, которым ведут рабочий класс коммунисты. Их путь якобы лучше потому, что он мирный, без революций, без потрясений.
Разберемся, могли ли мы прийти и может ли международный пролетариат прийти к социализму без пролетарской революции и пролетарской диктатуры; кому служат, кого хотят обмануть социал-демократы своими рассуждениями о приходе к социализму мирным путем.
[Читать далее]КЛАССЫ И КЛАССОВАЯ БОРЬБА
ЧТО ТАКОЕ КЛАССЫ
Ленин писал:
«Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства».
Классы определяются тем, какое место данная группа занимает в общественном производстве, каково ее отношение к средствам производства, какими способами она получает свою долю общественного богатства и какова самая доля этого богатства.
Если одна группа людей присваивает себе землю и благодаря этому эксплуатирует другую группу, которая лишена земли и вынуждена ее обрабатывать своим трудом и своими мелкими орудиями производства, то мы имеем, с одной стороны, класс помещиков и, с другой — класс крестьян.
Если одна группа общества владеет всеми заводами, рудниками, железными дорогами и т. п., а другая работает на этих предприятиях, продавая фабрикантам и заводчикам свою рабочую силу и обогащая их, то мы имеем класс капиталистов, с одной стороны, и класс пролетариев — с другой.
Какое отношение к средствам производства у капиталиста? Он их собственник. Какое отношение пролетариата к средствам производства в капиталистическом обществе? Пролетариат не имеет средств производства, они составляют частную собственность капиталистов, которые эксплуатируют пролетариев.
Какое место занимает буржуазия в общественном производстве? Она держит в своих руках средства производства, она командует миллионными армиями рабочих.
А какое место занимает рабочий класс в общественном производстве? Он своим трудом производит громадные массы товаров, огромное общественное богатство, которое в своей главной части составляет достояние буржуазии.
Какой способ получения своей доли общественного богатства у класса капиталистов? Он присваивает себе в виде прибыли громаднейшую часть этого богатства; при этом капиталисты сами не работают, а извлекают свои гигантские барыши лишь эксплуатацией рабочих.
А каким способом и в каком размере получает свою долю общественного богатства рабочий класс? Он получает ее в виде жалкой заработной платы в результате изнурительного труда на эксплуататоров-капиталистов.
КАК ПОЯВИЛИСЬ И РАЗВИЛИСЬ КЛАССЫ
Буржуазия, ее ученые и попы изо всех сил стараются убедить трудящихся, что классы всегда существовали и всегда будут существовать. Так ли это? Нет, не так.
Было время, когда человеческое общество не знало классов. Тогда не было ни частной собственности, ни классов, ни эксплуатации, ни государства. Это было тысячи лет назад, в первобытные времена. Очень медленно первобытные люди накапливали технические знания, совершенствовали свои орудия производства: изобрели топор, лук и стрелы, с которыми стали охотиться на животных, приручили животных, изобрели мотыгу, стали обрабатывать землю.
Пока люди были вооружены первобытными, простейшими орудиями, они жили общинами, большими группами. Это был период первобытного коммунизма.
По мере развития техники производства и роста производительности человеческого труда происходило дробление коллективного производства. При этом происходило такое разделение труда, что плотники, например, вырабатывали сохи и деревянные плуги, кузнецы изготовляли лемехи к плугам, зубья для борон и т. д., а земледельцы пахали и сеяли. Это разделение труда и дробление хозяйств привели в конце концов к тому, что отдельные люди стали выделяться из общественного производства. Продукты, которые производил каждый в отдельности выделившийся хозяин, были уже его личной собственностью. Его жилище — тоже. Орудия труда — тоже. Ремесленник, производивший гвозди, не мог бы жить вне общины, если бы он не мог взамен их приобретать от земледельца хлеб, от скотовода мясо, от ткача полотно и т. д. Рост производительности труда позволял вырабатывать продуктов больше, чем нужно для личного потребления. Появился прибавочный труд. Стало выгодно захваченных в плен воинов не убивать, а заставлять работать. Появился класс рабов. Их эксплуатировали рабовладельцы. Таким образом с появлением частной собственности возникла первая форма классовою общества — рабовладельческий строй. В этом обществе рабовладельческий класс был господствующим. Рабовладельцам принадлежали не только все орудия производства, но и люди-рабы. По законам того времени эти люди признавались вещью, целиком находящейся во владении рабовладельцев. Рабовладелец имел по закону право убить раба. Между рабами, с одной стороны, и рабовладельцами — с другой шла в течение многих столетий классовая борьба. Восстания рабов против господ расшатали рабовладельческий строй и привели его к гибели.
На смену рабовладельческому строю пришел строй крепостнический — феодальный. При крепостничестве основными классами были помещики (феодалы) и крепостные крестьяне. Являясь собственником земли, к которой были прикреплены крестьяне, помещик имел право на труд крестьян, имел право присваивать их доходы, заставлял крестьян отбывать многочисленные тяжкие повинности в свою пользу. Помещик имел право продавать крепостных крестьян. В течение ряда столетий шла классовая борьба крепостных против помещиков.
Революция крепостных покончила с феодально-крепостническим строем и отменила крепостническую форму эксплуатации. После этого утвердился капиталистический строй.
Капиталистическое общество, построенное на эксплуатации класса наемных рабочих, представляет собой новый период борьбы классов, когда господствующим является класс капиталистов, а борьбу за свержение капиталистической и вместе с нею и всякой иной эксплуатации ведет класс пролетариев.
Таким образом вся история человеческого общества представляет собой путь революционной смены одного общественного строя другим. «История всего предшествующего общества есть история борьбы классов», — писали Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте». Смена одного общественного строя другим происходила в ожесточенной классовой борьбе, когда один класс революционным путем низвергал другой и утверждал господство нового общественного строя.
О НЕИЗБЕЖНОСТИ ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ
Переход от капитализма к социализму не может произойти иначе, как только при помощи жесточайшей борьбы пролетариата против класса капиталистов. Для победы социализма необходимо свергнуть силой господство буржуазии и установить диктатуру пролетариата.
Только захватив государственную власть, создав свое пролетарское государство, рабочий класс может развернуть социалистическое строительство и построить социалистическое общество.
Государство является организацией господства стоящего у власти класса. Буржуазное государство является организацией господства буржуазии. Пролетарское государство является организацией власти рабочего класса. Буржуазия использует государственную власть для укрепления строя эксплуатации и гнета. Рабочий класс использует государственную власть для подавления эксплуататоров, для уничтожения самой возможности эксплуатации и угнетения, для ликвидации классов и классовых различий, для построения бесклассового социалистического общества.
БУРЖУАЗНАЯ ДЕМОКРАТИЯ
Социал-демократы (меньшевики) пытаются доказать, что можно достигнуть социализма без пролетарской революции и без установления диктатуры пролетариата. Они говорят, что социализм можно «ввести» демократическим путем, через парламент, т. е. путем общих выборов представителей от всех классов в учреждение, издающее законы. Достаточно, мол, только рабочим депутатам получить большинство мест в парламенте — и социализм можно будет ввести законодательным путем. Социал-демократы стараются пустить рабочим пыль в глаза, рассказывают басни, будто социализма можно достигнуть приблизительно так: рабочее большинство внесет на обсуждение парламента ряд законов о введении социализма, проголосует и поднятием рук проведет их. Конечно все это сплошное жульничество, обман рабочих масс. Никогда социал-демократы не внесут таких законов в парламент, никогда такие законы не пройдут и никогда таким путем не добиться социализма.
Социал-демократы в Германии, Англии, Бельгии, Швеции, Норвегии, Чехословакии, Австрии, Польше, Латвии, Финляндии и других странах были у власти не один раз и не один год. Но, стоя у власти, они неизменно поддерживали строй капитализма, проводили вместе с буржуазией нажим на заработную плату, на пособия безработным и пр.
В Англии так называемая Рабочая партия была у власти дважды, и оба раза она услужливо спасала капитализм, послушно выполняя все требования твердолобых империалистов: увеличила рабочий день шахтеров, снизила зарплату текстильщикам, железнодорожникам и докерам, сократила пособия безработным и залила Индию и другие колонии Англии кровью рабочих и крестьян. Бывший вождь Рабочей партии Макдональд стал во главе правительства твердолобых — самых лютых врагов революционного рабочего класса.
В Германии социал-демократы несколько раз стояли у власти, они только помогали буржуазии укрепить ее господство, вести наступление на зарплату рабочих и на пособия безработным, на жизненный уровень служащих и крестьян путем увеличения налогов. Они раскалывали рабочий класс, ослабляли его ряды, срывали его борьбу за пролетарскую диктатуру и тем самым расчищали путь контрреволюции. То же самое было в Австрии.
Да и у нас в России, когда в 1917 г. после свержения царя у власти стали меньшевики и эсеры, они плясали под дудку Милюкова, Гучкова и прочих представителей капиталистов и помещиков. Керенский и Чернов, вожди эсеровской партии, и вместе с ними вожди русских меньшевиков посылали казаков, офицеров и юнкеров для подавления революционных демонстраций рабочих и солдат, а также для подавления крестьянских выступлений против помещиков в деревнях. Они расстреляли революционную демонстрацию 3—5 июля 1917 г. в Петрограде. Впоследствии, после победы пролетарской революции, эсеры и меньшевики поддерживали белогвардейскую контрреволюцию, участвовали в белогвардейских правительствах, сами организовывали белогвардейские банды, устраивали заговоры против советской власти и покушения на вождей коммунистической партии. Эсерка Каплан стреляла в Ленина. Эсеры убили тт. Володарского и Урицкого. Эсеры и меньшевики устраивали контрреволюционные восстания на Украине, в Сибири, Средней Азии, Закавказье и других районах. На протяжении всего периода пролетарской диктатуры в нашей стране меньшевики и эсеры не прекращали и сейчас продолжают вести контрреволюционную работу, подготовляя интервенцию против СССР. А ведь и русские меньшевики и эсеры когда-то клялись «ввести» социализм через парламент, через Учредительное собрание
Все это с полной ясностью показывает, чего стоят рассуждения разных социал-демократических партий о достижении социализма мирным путем.
Нo допустим даже, что нашлись бы в какой-нибудь стране социал-демократы, которые отважились бы внести в парламент «закон» о «введении» социализма и провели бы его большинством голосов. Что из этого получилось бы? Разве буржуазия когда-нибудь подчинилась бы этому закону?
Ясное дело, что буржуазия только посмеялась бы над ним. Никогда буржуазия не уступит добровольно власти рабочему классу. Никогда буржуазия не уступит без боя своих капиталов, дворцов, богатств и роскоши. Никогда буржуазия не станет мириться с режимом, который хотя бы даже только частично ущемлял ее классовые интересы.
Социал-демократы на все лады расхваливают буржуазную демократию, т. е. буржуазные «свободы», парламентские порядки и правительства, как бы состоящие из представителей всего народа. Но эта хваленая демократия — только прикрытая форма господства буржуазии.
ОТ БУРЖУАЗНОЙ ДЕМОКРАТИИ — К ФАШИЗМУ
Класс капиталистов сохраняет буржуазную демократию до тех пор, пока она дает достаточную устойчивость его государственной власти, пока она в состоянии обеспечить его господство. По мере обострения классовой борьбы, по мере роста революционного движения рабочих и крестьян система парламентаризма и буржуазной демократии сводится на нет. Вместо прикрытой, замаскированной формы диктатуры буржуазия применяет систему открытого насильственного господства. Буржуазия прибегает к фашистской форме диктатуры, действуя открытым насилием, террором против революционного движения. Такая фашистская диктатура буржуазии существует сейчас в Германии, Италии, Польше, Венгрии, Болгарии, Австрии, Латвии.
При фашизме крупный капитал осуществляет свое господство главным образом при помощи военно-полицейской силы. Тюрьма, концентрационные лагери, расстрелы — вот средства фашизма в борьбе с революционными силами рабочего класса. Разгон рабочих организаций, насильственное насаждение фашистских организаций, деорганизация и расстройство рядов рабочих разными способами и особенно националистической пропагандой, зверское преследование лучших, наиболее стойких и передовых людей рабочего класса — вот какими путями идет фашизм в борьбе против организаций пролетариата.
Партии фашизма являются партиями финансового капитала. Но они черпают свои людские силы также среди разорившейся мелкой буржуазии, среди отчаявшегося, изголодавшегося мелкого люда, Фашисты обманывают городскую и деревенскую мелкую буржуазию, отсталые слои трудящихся жульническими обещаниями спасти страну от кризиса, нужды и безработицы. Фашисты запугивают крестьян, городских мелких лавочников и других мелких собственников, а также чиновников и несознательные элементы трудящихся «ужасами» революции. Фашисты обещают мелкой буржуазии спасти ее собственность от разорения и развала и этим увлекают ее на путь поддержки крупного капитала и утверждения его диктатуры. Фашисты организуют людей из мелкой буржуазии в контрреволюционные отряды, отравляют их враждой и ненавистью к другим народам (шовинизм), в частности враждой к евреям (антисемитизм), военным угаром. Фашизм натравливает контрреволюционные отряды на рабочие организации, громит коммунистические партии, убивает коммунистов, сажает передовых рабочих в тюрьмы и концентрационные лагери.
ПРОЛЕТАРСКАЯ ДИКТАТУРА
ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД ОТ КАПИТАЛИЗМА К КОММУНИЗМУ
Между капитализмом и коммунизмом лежит переходный период, когда рабочий класс, захватив в свои руки власть, использует ее для того, чтобы смести остатки капиталистического общества и построить социалистическое. Этот период есть период пролетарской диктатуры. Наша страна вступила в этот переходный период со времени великой Октябрьской революции в 1917 г.
Переход к коммунизму нелегок. Он совершается в обстановке непрерывного и упорного сопротивления всех сил капитализма, в обстановке жесточайшей классовой борьбы. Борьбу за удержание власти рабочему классу приходится вести но только с внутренней контрреволюцией, а со всем миром капиталистических хищников.
«Буржуазия, свергнутая в одной стране, — говорит товарищ Стадии, — надолго еще остается, в силу многих причин, сильнее свергнувшего ее пролетариата».
Для того, следовательно, чтобы устоять против этого более сильного классового врага, пролетариат должен, как это сделал пролетариат нашей страны, организовать свою вооруженную силу, создать свой мощный аппарат подавления классового врага и оборону, иначе говоря, он должен создать свое крепкое пролетарское государство.
«Диктатура пролетариата, — сказал Ленин, — есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества»…
Во всякой революции класс, приходящий к власти, создает свой государственный аппарат так, чтобы лучше обеспечить свои классовые интересы. Буржуазная полиция, армия, парламенты, суды, тюрьмы, министерства и т. п. составляют государственную машину буржуазной диктатуры — машину подавления трудящихся в интересах буржуазии.
При переходе власти от класса помещиков к классу буржуазии бюрократическая и военная машина помещичьего государства в основном сохраняется буржуазией, так как эта машина приспособлена к порядкам, основанным на эксплуатации. Совсем иное дело, когда власть буржуазии свергается пролетариатом, который устанавливает свою диктатуру.
Пролетарская диктатура ставит себе задачей уничтожить всякую эксплуатацию человека человеком. Для этой цели ни армия, ни полиция, ни суды, ни законы буржуазного строя не годятся. Вся эта система создавалась и воспитывалась на охране частной собственности капиталистов и помещиков и на укреплении строя эксплуатации трудящихся масс. Ясно, что охрану отобранной у буржуазии и помещиков собственности, ставшей общественной, а также защиту власти рабочего класса и подавление эксплуататоров ни старой армии, ни старой полиции, ни буржуазным судам и законам доверить нельзя. Вся старая государственная машина должна быть сдана на слом. Вместо нее должна быть создана новая государственная машина, при помощи которой рабочий класс осуществляет свою диктатуру, укрепляет свое господство, подавляет и полностью уничтожает эксплуататорские классы, уничтожает вообще классы и эксплуатацию.
Вот почему после того, как рабочий класс в России под руководством большевистской партии захватил власть, он первым делом разрушил старую государственную машину и создал свою. Власть перешла к советам рабочих и крестьянских депутатов. Все учреждения буржуазного государства — министерства, суды, полиция, армия, банки были заменены другими учреждениями, иначе построенными, которые должны были обеспечить господство рабочего класса. Рабочий класс, отобрав у капиталистов банки, создал свой государственный банк. Советская власть разогнала старых царских судей и прокуроров и поставила во главе советского суда рабочих и крестьян. Рабочий класс создал свою Красную армию, свою Рабоче-крестьянскую милицию, свои органы охраны революции. Революция передала трудящимся крестьянам в бесплатное пользование все царские, частные и церковные земли. Управление промышленностью, железными дорогами, водным транспортом, почтой и телеграфом перешло в руки советской власти. Пролетарское государство взяло в свои руки также школы, библиотеки, театры, музеи, газеты, книгоиздательства, университеты и превратило их из орудия буржуазной пропаганды в орудие борьбы с буржуазией и средство воспитания строителей социализма. Вся власть и в городе и в деревне была сосредоточена в руках советов.
Таким образом, революционный приход к власти рабочего класса не означает простую «смену правительства». Он означает создание государства совершенно нового образца взамен уничтоженного буржуазного.
СОВЕТСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ
Пролетарское государство — это советское государство. В чем заключаются основные черты советской государственной системы? Раньше всего в том, что эта система построена на привлечении к управлению государством миллионных масс трудящихся.
Через советы осуществляется господство трудящегося большинства, подавляющего эксплуататорское меньшинство населения…
Советы являются органами самодеятельности масс. Они дают возможность десяткам миллионов рабочих и крестьян проявить свою инициативу, ставить и решать вопросы, участвовать в выработке новых законов, выдвигать сотни тысяч новых организаторов, администраторов и руководителей хозяйства из рабочих и крестьян, из тех классов, которые при капитализме не допускаются к управлению государством.
В нашей стране во главе заводов, совхозов, трестов, советов и наркоматов стоят десятки тысяч бывших слесарей, кузнецов, забойщиков, литейщиков, маляров, машинистов, столяров, наборщиков, ткачих, хлебопеков, кухарок, прачек, батраков, пастухов, колхозников и т. д. Этих людей выдвинули, подняли и воспитали советы под руководством партии. Эти люди никогда не участвовали бы в управлении государством и хозяйством, если бы в нашей стране не было пролетарской диктатуры.
В этом главная особенность советов. Они привлекают к участию в государственном строительстве те массы, которые при капитализме являются самыми забитыми, самыми задавленными эксплуатацией и бесправием.
В этом главное различие между пролетарской демократией, существующей в Стране советов, и буржуазной демократией.
Буржуазная демократия — это демократия для небольшой кучки богатеев, для большинства же народа — это полиция, тюрьмы и угнетение.
К тому же в обстановке роста революционной активности масс буржуазия отказывается и от этой видимости демократии и в поисках спасения прибегает к фашизму с его системой открытого военно-полицейского насилия и террора.
Советская демократия — это самая широкая демократия в мире, она ость демократия большинства народа против кучки эксплуататоров, угнетателей и их приказчиков. Сила буржуазной демократии — в отстранении большинства от участия в делах государства. Сила советов, наоборот, в привлечении большинства трудящихся к управлению государством.




Роберт Тресселл о капитализме. Часть XIV

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Пренебрегая опасностью, Баррингтон, Оуэн и другие социалисты распространяли свои листовки и ошарашивали вопросами либеральных и консервативных ораторов. Они требовали, чтобы тори объяснили причины широкого распространения безработицы и нищеты в протекционистских странах, например, в Германии и Америке, а на митингах мистера Светера спрашивали, какие средства против безработицы предлагают либералы. В ответ социалисты получали угрозы расправиться и требования «не мешать вести митинг»…
Сплошь и рядом случалось так, что митинги превращались в ожесточенные споры между либералами и тори. Сторонники существующей системы, распавшись на маленькие группки, не в состоянии были довести спор до логического конца и вскоре перескакивали к малозначащим деталям, забывали, о чем шла речь, кидались в сторону, шумели и надрывались по пустякам. И длились, длились эти пустые, но жестокие словопрения, и участники споров все дальше уходили от начала и от сути разногласий.
[Читать далее]Не до истины докапывались эти несчастные, не искали путей улучшить свое положение. Казалось, их единственная задача состоит в том, чтобы одержать верх над противником.
Обычно после таких споров Оуэн подолгу бродил в одиночестве, горела голова, нарастало чувство невыразимого отчаяния и усталости, его угнетала мысль, что едва ли когда-нибудь его товарищи-рабочие поймут причины своих страданий. И не столь уж эти причины сложны и недоступны пониманию простого человека, чтобы разобраться в них, и не нужно обладать исключительными способностями; даже малый ребенок мог бы без особого труда определить и болезнь, и средство лечения. Но Оуэн все больше убеждался в том, что многие рабочие настолько не верят в себя, что целиком полагаются на тех, кто наживается за их счет и грабит их. Они не знают и не хотят знать причин нищеты, на которую в течение всей жизни обречены и они сами, и их дети. А когда им просто и неопровержимо объясняют эти причины и затем подсказывают совершенно очевидный выход, они не выражают радости, они остаются немы и злятся, что не могут ответить и доказать обратное.
Они остаются немы, ибо не верят в собственный разум, не давая себе труда своим умом разобраться между очевидными выводами из услышанного от товарищей-социалистов, и сказками, которыми кормят их хозяева и эксплуататоры. И им кажется, что безопаснее следовать за старыми поводырями, чем полагаться на собственное суждение, потому что с самого детства им вдалбливали мысль об их умственной и общественной неполноценности, и они настолько уверовали в справедливость этой доктрины, что часто говорят о себе и себе подобных жалкие слова − «куда уж нам!».
Они не знают причин своей нищеты, не хотят знать, не хотят слушать.
Им нужно только одно − чтобы их оставили в покое, чтобы они могли работать и следовать за теми, кто, пользуясь их простотой, крадет у них плоды их труда, за их испытанными вождями, которые, закормив их обещаниями, загнали в пучину отчаяния, где эти бедолаги добывают сокровища для своих хозяев и умирают с голода, когда тем невыгодно давать им работу. Это все равно, как если бы стадо глупых овец отдало себя под защиту стае голодных волков…
На многочисленных плакатах либералов и тори каждая строчка была обращена к рабочим и призывала их голосовать за одних и презреть других. Один из плакатов тори изображал пивную: перед стойкой с огромной кружкой в руке, с глиняной трубкой во рту и с грузом инструментов за спиной стоял жалкого вида дикарь − идеал современного англичанина, с точки зрения консерваторов. Подпись под плакатом удостоверяла, что это человек! Они хотели бы навязать такой идеал своим соотечественникам, хотя, общаясь в своем кругу, аристократы-тори проявляли меньше уважения к подобного рода людям, чем к животным, к лошадям, например, или к собакам.
Плакаты либералов не были столь откровенны. Более благопристойные и притом более изощренные и лицемерные, они рассчитаны были на то, чтобы обмануть и ввести в заблуждение избирателей поумнее.
Баррингтон обошел трибуну и увидел человека со шрамом, одиноко стоявшего в ее тени. Баррингтон протянул ему одну из социалистических листовок, тот взглянул на нее и сунул в карман, ничего не сказав.
− Извините меня, пожалуйста, за такой вопрос, но вы раньше были социалистом, не правда ли?
Даже в полутьме Баррингтон заметил, как вспыхнуло, а затем побледнело лицо этого человека, и безобразный шрам у него на лбу проступил еще отчетливее.
− Я и сейчас социалист; человек, который был социалистом, никогда не отступится от социализма.
− Но, выступая на этих митингах, вы сами опровергаете эту истину. По-видимому, ваши убеждения изменились с тех пор, как вы были здесь в последний раз.
− Повторяю: социалист никогда не изменит своим убеждениям. Однажды познав истину, они не отступаются. Социалист понимает причины нищеты и упадка, он знает, как с ними бороться, он видит единственный путь к спасению − устройство общества, именуемое социализмом, которое в конце концов будет принято, поскольку нет другого средства против вымирания рабочего класса, но, к сожалению, не всякий, кому выпало счастье постичь эту истину, готов пожертвовать собой ради ее победы. Когда я впервые познакомился с социализмом, − продолжал он с горечью, − мне хотелось поведать о нем всем вокруг. Я отдавал все время, деньги, здоровье, чтобы передать свои знания другим. И делал это охотно, был счастлив в полной уверенности, что люди будут рады узнать истину, что они стоят тех жертв, которые я приносил для них. Но теперь я понял, что это не так.
− Но даже если вы больше не верите в необходимость работать в защиту социализма, зачем вы выступаете против него? Вы вправе не жертвовать собой ради блага других, но зачем вы причиняете зло людям? Если вы не хотите помогать установлению лучшего строя, то не помогайте хотя бы господствующей системе.
Человек со шрамом рассмеялся горьким смехом.
− О, для этого есть довольно веская причина.
− Боюсь, вы не сможете привести мне причину, которую я счел бы веской.
Человек со шрамом снова расхохотался неприятным, безрадостным смехом, сунул руку в карман брюк и вытащил горсть серебряных монет, среди которых поблескивали одна или две золотых.
− Вот моя причина. Когда я посвящал свою жизнь и все свои способности моим товарищам рабочим, когда я пытался научить их, как разбить цепи, объяснить им, как спасти детей от нищеты и позорного рабства, я не хотел за это платы. Я делал это из любви к людям. А они отплатили мне ненавистью и побоями. Но, с тех пор как я помогаю их хозяевам обкрадывать их, они относятся ко мне с уважением.
Баррингтон ничего не ответил, а человек сунул деньги в карман и небрежным жестом указал в сторону толпы.
− Поглядите на них! − продолжал он с презрительным смехом. − Поглядите! На людей, из которых вы хотите сделать идеалистов! Поглядите на них! Одни ревут и воют, как дикие звери, или хохочут, как идиоты, или стоят с тупым видом без проблеска мысли на лице, слушая ораторов, чьи слова ничего не дают их никчемным мозгам, глаза же других горят от дикой ненависти к их же товарищам, они рады любой возможности спровоцировать драку, чтобы утолить звериные свойства своей натуры, они жаждут крови. Неужели вы не видите, что эти люди, которым вы хотите объяснить свой план возрождения мира и учение о новейшем братстве и любви, большей частью стоят на уровне готтентотов? На самом деле их интересуют только пиво, футбол, тотализатор, ну и, конечно, еще одно занятие. Самое большое их желание − чтобы им разрешили работать. И ничего лучшего они не хотят и для своих детей!
Никогда в своей жизни они не мыслили самостоятельно. Вот они, эти люди, которых вы надеетесь воодушевить высокими идеалами! С таким же успехом из кучи дерьма можно сделать золотую брошь. Попробуйте образумить их, поднять и научить их высоким истинам. Посвятите всю свою жизнь и свой ум улучшению условий их жизни − и вы обнаружите, что они-то и есть ваши главные противники, с ними-то вам и приходится сражаться. Они возненавидят вас и при случае могут разорвать вас на части. Но если вы разумный человек, вы употребите свои таланты и ум для собственной выгоды. Не думайте о социализме или каком-нибудь другом «изме». Используйте свои способности для добывания денег − каким способом, не важно, тут все средства хороши. Не можете добыть их честным путем, обманывайте, крадите, но добывайте! Деньги − единственная реальная ценность. Делайте, как я, − обкрадывайте их, эксплуатируйте, и тогда они вас станут уважать.
− В чем-то вы правы, − сказал Баррингтон после долгой паузы, − но все же есть ценности повыше. На нас давят, нас создали определенные обстоятельства, но остаются дети, и они стоят того, чтобы за них бороться.
− Это сейчас вы так думаете, − ответил его собеседник, − но придет день, когда вы встанете на мою точку зрения. Ну а дети... что ж, если родителям не больно смотреть, как их дети вырастают полуголодными рабами, я не вижу, почему нам с вами следует волноваться по этому поводу. Если хотите, − продолжал он после паузы, − я могу предложить вам кое-что существеннее вашего социализма.
− Что именно?
− Послушайте: вы социалист, ну, что ж, я тоже социалист, у меня хватает ума, чтобы понимать, что социализм осуществим, неизбежен и правилен; он победит, когда большая часть населения будет настолько просвещенной, что потребует его установления, но вам никогда не удастся просветить этих людей в спорах с ними или путем убеждения, потому что они просто неспособны воспринимать абстрактные суждения, − теория для них недоступна. Вы ведь знаете, что сказал покойный лорд Солсбери, когда кто-то предлагал создать для них бесплатные библиотеки; он сказал: «Они не хотят библиотек, дайте им цирк». Как видите, либералы и тори понимают, с кем они имеют дело, они понимают, что, хотя по виду это взрослые люди, разума у них как у малых детей. Вот почему можно так долго обманывать их, запугивать и обкрадывать. Но ваша партия упорно относится к ним как к разумным существам. В этом и состоит ваша ошибка, вы просто зря тратите время.
Их можно учить только на примерах из практики, и количество таких примеров с каждым днем прибавляется. Трестирование промышленности − практический урок, демонстрирующий возможность коллективной собственности, − со временем даже они поймут это, поймут из горького опыта, а не из теоретических разговоров, что они должны либо стать хозяевами трестов, либо погибнуть, и тогда, только тогда они дорастут до социализма. А пока мы занимаемся выборами. Неужели вы думаете, что есть какая-нибудь существенная разница − кто из этих двух людей победит?
− Нет, конечно.
− Ну так вот, поскольку вы не выставили своего кандидата, один из этих двух кандидатов неизбежно будет избран, − так почему бы вам не отхватить несколько фунтов, работая на того или другого? Ведь многие избиратели просто не могут сделать выбора между ними, и не нам с вами осуждать их за это. Слово от вашей партии поможет им решиться на что-то. Раз у вас нет своего кандидата, вы не причините вреда социализму, а для себя кое-что выгадаете. Если хотите, пойдемте, я представлю вас доверенному лицу Светера − об этом никто ничего не узнает.
Он взял Баррингтона под руку, но тот высвободился.
− Поступайте как вам угодно, − сказал человек со шрамом, делая вид, что не обижен. − Вы лучше знаете, что вам нужно. Вы можете, если вам нравится, стать хоть святым, но, что касается меня, с меня довольно. Впредь я намерен заботиться только о себе. А эти люди − они голосуют за кого хотят, получают то, за что голосовали, и, клянусь богом, ничего лучшего не заслуживают! Их хлещут теми бичами, которые они сами себе выбирают, и, будь моя воля, я бы живого места на них не оставил. Ведь нынешняя Система для них − это безрадостный рабский труд, полуголодное существование, отрепья и преждевременная смерть. Но они голосуют за нее, они ее поддерживают. Так пусть они получат то, за что голосуют, пусть гнут спину, как рабы, пусть голодают!
Человек со шрамом на лице умолк, и Баррингтон не сразу ответил ему.
− Наверное, ваши чувства можно понять, − задумчиво произнес наконец Баррингтон, − но мне кажется, вы многое упускаете из виду. Ведь им с детства внушали священники и родители, чтобы они относились к себе и ко всему рабочему люду с презрением, как к животным, и к богатым − с благоговением, как к существам высшего порядка. Мысль о том, что они сами люди, равные во всех отношениях представителям высших классов, что отличает их от людей так называемых высших кругов только недостаток образования, культуры и средств на получение этих благ, к подобной мысли их с детства учили относиться как к вредной ереси, и вы знаете об этом не хуже меня.
Псевдохристианские священники, которые, издеваясь в глубине души над ними, твердили им, что бог − их отец и все люди братья, сумели убедить большинство этих «братьев», что их долг смириться с собственным вырождением и почтительно слушаться хозяев. Ваше возмущение должно быть обращено против тех, кто обманывает, а не против обманутых.
Человек снова рассмеялся.
− Ну что ж, попробуйте, − сказал он, направляясь к трибуне, куда его позвали его коллеги. − Попробуйте внушить им, что бог создал мир и все его изобилие для блага всех своих детей. Попробуйте объяснить им, что они бедны телом и духом, что живут они в невыносимых условиях не потому, что они от природы люди второго сорта, а потому, что у них украли их наследство. Пойдите и научите их, как отобрать это наследство для себя и для своих детей, − и увидите, как они отблагодарят вас.

Первое сообщение о результатах выборов должно было появиться на освещенном табло ратуши в одиннадцать часов вечера. Задолго до этого часа на близлежащих улицах собралась огромная толпа. Около десяти часов начался дождь, но толпа не расходилась, она продолжала расти. Без четверти одиннадцать дождь перешел в ливень, но люди не расходились, ожидая результатов − чей герой победил. Пробило одиннадцать, и воцарилось мертвое молчание, все глаза были устремлены на окно, в котором должно было появиться сообщение. Судя по необычайной заинтересованности этих людей, можно было подумать, что, в зависимости от результатов выборов, их ждет какой-то огромный выигрыш или, наоборот, проигрыш, хотя, конечно, большинство собравшихся прекрасно понимали, что, каков бы ни был результат, никаких серьезных перемен не наступит, как и после всех предыдущих выборов.

Смятение чувств, которое испытал Баррингтон во время выборов, еще усилилось благодаря их результатам. Это слепое, бездумное, восторженное обожание тех, кто эксплуатирует тебя и грабит; это поразительное равнодушие к своим собственным интересам; эта покорность, с которой филантропы переносят страдания; эта рабская готовность жить в нищете среди богатств, которые сами же они создают; черствое безразличие к судьбе своих детей и дикая ненависть к каждому, кто осмелится предложить им попытаться жить лучше; тупая уверенность, что надежды эти невозможно осуществить.






Роберт Тресселл о капитализме. Часть XIII

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

В середине октября произошло событие, от которого весь город пришел в состояние невероятного возбуждения, и такие несущественные обстоятельства, как безработица и голод, отошли на задний план.
Сэра Грабелла д’Округленда выдвинули на еще более высокий пост, чем до сих пор, и вместе с этим выдвижением, что, конечно, совершенно справедливо, повысили жалованье. Теперь ему причиталось семь тысяч пятьсот фунтов в год или сто пятьдесят фунтов в неделю, и, конечно, ему надлежало выйти в отставку и добиваться переизбрания.
Тори в рваных штанах − рабочие с пустыми желудками, слонявшиеся без работы по улицам, − говорили друг другу, что это выдвижение их члена парламента − большая честь для Магсборо. Они без конца хвастались этим и вышагивали гордо, насколько им позволяли это их драные башмаки.
Они наклеивали на свои окна плакаты с портретом сэра Грабелла и прикалывали синие и желтые ленты − цвета сэра Грабелла − своим голодным детям.
[Читать далее]Либералы были в ярости. Они заявляли, что выборы обрушились на них неожиданно и они оказались в невыгодном положении − не подготовили своего кандидата.
Они плевать хотели на повышение жалованья сэру Грабеллу, их возмущало, что они все проворонили. Где справедливость? Пока они, ведущие деятели либеральной партии, как принято, стороной высокомерно обходили избирателей, сэр Грабелл д’Округленд в течение нескольких месяцев активно с ними заигрывал, исподволь готовясь к соревнованию. Фактически он уже полгода вел предвыборную кампанию! За прошедшую зиму он в нескольких футбольных матчах сделал первый почетный удар по мячу, неизменно помогал местным командам. Он вступил в клубы «Буйволы» и «Друид», был избран президентом мальчишеского общества «Череп и кости», и, хотя сам он не был трезвенником, его отношения с Обществом трезвости были настолько хороши, что он несколько раз председательствовал на его собраниях, не говоря уже о посещении вечеров с чаем в пользу бедных школьников, словом, не гнушался ничем. Короче говоря, все последнее время он был активным политическим деятелем консервативной партии, а бедные либералы ничего и не подозревали, пока на них не обрушились выборы.
Срочно было созвано собрание Трехсот − руководства либеральной партии − и послана делегация в Лондон с заданием найти кандидата, но так как до дня выборов оставалась всего неделя, миссия не увенчалась успехом. Тогда созвали еще одно собрание, на котором председательствовал мистер Адам Светер и присутствовали Раштон и Дидлум.
Глубокое уныние было написано на лицах собравшихся, когда они слушали отчет делегатов. Наступившее затем угрюмое молчание неожиданно нарушил мистер Раштон, сказавший, что ему представляется ошибкой обычай искать кандидата за пределами своего собственного избирательного округа. Как ни странно, поговорка «нет пророка в своем отечестве» властвует и над ними. Они потратили драгоценное время в напрасных поисках и не заметили, что среди них есть джентльмен − житель их же города, который, по его убеждению, имеет гораздо больше шансов победить, чем любой человек со стороны. Он уверен, что Адам Светер будет идеальным кандидатом от либеральной партии и что им остается только уговорить этого джентльмена выставить свою кандидатуру на выборах.
По ходу речи мистера Раштона подавленное настроение Трехсот заметно поднималось и, когда было названо имя Светера, все начали хлопать в ладоши и стучать ногами. Вопль: «Старина Светер!» − огласил зал.
Шум смолк так же внезапно, как и вспыхнул, когда встал Светер. Он поблагодарил всех за оказанную честь. У них нет времени на разговоры и праздные комплименты; чтобы не позволить врагу одержать легкую победу, он согласен с их предложением выставить свою кандидатуру.
Собрание Трехсот восторженным криком встретило заявление Светера. За стенами зала большая толпа рабочих − приверженцев либеральной партии, многие из которых были в рваных ботинках и одежде с чужого плеча, ожидали вестей о результатах поездки делегации в Лондон, и, как только Светер согласился баллотироваться, Дидлум подскочил к окну, распахнул его и прокричал добрую весть толпе, присоединившейся к приветствиям. В ответ на требование толпы произнести речь тучный Светер с трудом дотащился до окна и сказал несколько слов, напомнив, что в их распоряжении очень мало времени, и призвав их не жалеть сил во имя победы Великого старого знамени.
В такие моменты эти люди забывали о безработице и голоде, они страстно откликались на зов Великого старого знамени. Их приверженность этому знамени была так велика, что, пока они могли нести его к победе, они согласны были терпеть нищету, голод, ходить в отрепьях. Самое главное − одержать верх над ненавистными «врагами» − их соотечественниками тори − и пронести Великое старое знамя к победе. Тот факт, что в прошлом они не раз приносили его к победе, ничего не получая в награду, ничуть не умеряло их пыла. Наши филантропы довольствовались тем, что плоды победы всегда делят между собой их хозяева.
Когда Светер кончил свою краткую речь, филантропы издали тройной торжествующий клич, и кто-то из толпы выкрикнул: «Какой будет цвет?» После торопливой консультации с Раштоном, который, как хозяин отделочной мастерской, считался в этом деле специалистом, решено было избрать зеленый цвет. Об этом тоже сообщили толпе, которая вновь разразилась восторженными криками. Срочно сбегали в магазин Светера, купили там несколько ярдов дешевой зеленой ленты, разрезали ее на маленькие кусочки, продели их в петлицы и, украсив себя таким образом, построились в шеренги по четыре и промаршировали по главным улицам города, взад и вперед по Большой аллее, обошли несколько раз вокруг Фонтана и под конец отправились в Уиндли, распевая на мотив «Трам, трам, трам, ребята маршируют»:
Все, как один, за Адама Светера!
Старого Грабелла вздернем на сук!
Адам Светер − наш человек,
Нам он верен будет навек,
И жирный кусок не уйдет из рук!
Зрелище могло бы показаться смешным − седовласые, с седыми бородами люди идут или маршируют на месте, распевая эту наивную чепуху, если бы оно не было столь отвратительно…
Точно так же тори, должно быть, скандировали:
Гра-белл Округ-ленд!
Гра-белл Округ-ленд!..
Вскоре город был затоплен лживыми брошюрками и оклеен огромными плакатами:
Голосуйте за Адама Светера!
Друзья рабочие!
Голосуйте за Светера и закон о трезвости!
Голосуйте за Светера − за свободную торговлю и дешевую еду!
или:
Голосуйте за д’Округленда − за тарифную реформу и Обилие работы!
Лозунг «Обилие работы» обладал огромной привлекательной силой для рабочих-тори. Казалось, они относятся к себе и своим детям как к некоему виду вьючных животных или машин, призванных работать для выгоды других. Они и не мечтали жить и пользоваться всеми благами цивилизации. Все их требования сводились к одному: Обилие работы.
Они маршировали по улицам, распевая свой гимн − «Парни, живо за работу» на мотив «Марш, марш, марш, ребята маршируют», а в перерывах трижды провозглашали: «Да здравствует сэр Грабелл, тарифная реформа и Обилие работы!»
Обе партии привозили наемных ораторов, которые разглагольствовали каждый вечер на каждой площади и на каждом углу центральных улиц с переносных трибун, с телег и фургонов. Тори утверждали, что либеральная партия в палате общин представлена одними негодяями и дураками, а либералы заявляли, что члены парламента-тори − дураки и мерзавцы. Множество богато одетых агитаторов в экипажах и автомобилях обрушились на Уиндли и выпрашивали голоса у живущих там бедняков рабочих.
Однажды вечером либералы устроили демонстрацию в Уиндли на Перекрестке. Собралась огромная толпа скверно одетых полуголодных людей. Ночь была холодная. Светила полная луна, кроме того, площадка освещалась неровным светом нескольких факелов, водруженных на двадцатифутовые шесты. Трибуной служила большая телега. Выступало несколько ораторов, в том числе сам Светер и настоящий живой член палаты пэров, лорд Амменегг, либерал. Эта личность нажилась на бакалейной торговле и была удостоена звания пэра предыдущим правительством либералов за заслуги перед партией и по некоторым другим причинам.
И Светер, и Амменегг должны были в этот вечер выступать и на других митингах − их не ждали в Уиндли раньше половины девятого, поэтому, чтобы колесо крутилось не останавливаясь, с речами выступило несколько джентльменов, включая Дидлума, Раштона − он председательствовал − и еще одного оратора, из числа тех, кому платят за эту работу пять фунтов в неделю. В толпу затесалось человек двадцать бандитского вида мужчин, не из жителей города. У них в петлицах были огромные зеленые банты, и они особенно громко аплодировали ораторам. Кроме того, они раздавали в толпе брошюры, агитирующие за Светера, и листовки с расписанием собраний на время избирательной кампании. Это были хулиганы, нанятые агентом Светера. Они прибыли сюда из Лондона, из района трущоб и преступности, им платили по десять шиллингов в день. В их обязанности входило, помимо всего прочего, подстрекать толпу избивать каждого, кто вмешается в ход собрания или попытается задавать ораторам нежелательные вопросы.
Наемный оратор был высокий, худой человек с черными волосами, бородой и усами. Лицо его, в общем довольно привлекательное, портил отвратительный шрам на лбу, придававший ему зловещий вид. Оратор он был превосходный, слушатели то и дело прерывали его речь аплодисментами, а когда он закончил призывом к ним, рабочим людям, голосовать за Светера, их энтузиазм не знал пределов.
− Где-то я этого человека видел, − заметил Баррингтон, стоявший в толпе вместе с Харлоу, Оуэном и Истоном.
− И я, − озадаченно сказал Оуэн, − но, клянусь жизнью, не могу припомнить где.
То же самое показалось Истону и Харлоу, но их попытки разрешить свое недоумение были прерваны шквалом приветствий, ознаменовавшим прибытие автомобиля с Адамом Светером и его другом лордом Амменеггом. На беду, организаторы митинга забыли про ступеньки, и Светеру никак не удавалось взобраться на трибуну. Тем не менее, пока его втаскивали и подпихивали, собравшиеся не теряли времени, распевая:
Все, как один, голосуйте за Светера.
Тяжких усилий стоило втащить Светера на трибуну, и, пока он приходил в себя, Раштон сказал несколько слов. Затем вперед вышел Светер, который из-за приветственных криков и пения не мог в течение нескольких минут начать говорить.
Когда в конце концов он получил эту возможность, он произнес очень умную речь − она была специально для него написана и обошлась в десять гиней. В основном она предостерегала против опасностей социализма. Светер тщательно отрепетировал свою речь и произнес ее очень горячо. Кое-кто из этих социалистов, говорил он, питает самые добрые намерения, но они заблуждаются, они не представляют себе, какой вред причинят их дурацкие идеи, если они воплотятся в жизнь. Он понизил голос до леденящего кровь шепота, спрашивая:
− Что же это за штука такая − социализм, о котором мы так много слышим и так мало знаем? С чем его едят и чего от него ждать?
Затем, голосом звучным и низким, как похоронный колокол, он бросил в толпу такие слова:
− Это безумие! Хаос! Анархия! Это крах! Крах для богатых и, следовательно, еще более страшный крах для бедных!
Светер сделал паузу, и дрожь ужаса прошла по собравшимся. Люди в дырявых ботинках, с заплатами на заду и на коленях, с бахромой на брюках побледнели и с тревогой смотрели друг на друга. Наверное, они решили, что при социализме им придется ходить в чем мать родила.
Женщины, изнуренные тяжким трудом, плохо одетые, несчастные матери, которым приходится поить своих детей спитым чаем и снятым молоком и кормить хлебом с маргарином, яростно накидывались на жестоких социалистов, которые хотят их погибели.
Этим бедным людям в голову не приходило, что они и так гибнут. Не мешало бы Светеру оказаться в таких условиях, в каких жили те, к кому он обращался, тогда бы он понял, что значит гибнуть.
Тяжелое молчание толпы нарушил один из филантропов, который выкрикнул:
− Мы знаем, кто они такие, сэр. Это все больше парни, которым надоело работать и зарабатывать себе на жизнь, они хотят, чтобы мы их содержали.
Воодушевленный бурными проявлениями одобрения со стороны других таких же филантропов, он продолжал:
− Но не такие мы дураки, как они думают, и они в этом убедятся уже в следующий понедельник. Виселица по ним плачет, вот что, и я не прочь предложить веревку и свои руки.
Аплодисменты и смех были ответом на этот взлет благородных чувств, и Светер уже собирался закончить свое выступление, как какой-то человек, социалист, судя по тому, что его сопровождали еще трое или четверо мужчин с такими же, как у него, красными галстуками, прервал его, крикнув, что хочет задать вопрос. Ни мистер Светер, ни председатель никак на это не отозвались, но из толпы раздались озлобленные крики: «Не мешай!» Светер продолжал говорить, но человек в красном галстуке вновь прервал его, и толпа загудела еще яростнее. Тогда вперед вышел Раштон и заявил, что он не позволит прерывать оратора, но, если джентльмен подождет до конца митинга, он получит возможность задать свой вопрос.
Тот ответил, что подождет. Светер заканчивал речь, когда человека, который хотел задать вопрос, и его товарищей окружила банда наемных хулиганов с большими бантами в петлицах.
Светер завершил свое выступление призывом к толпе нанести «сокрушительный удар по врагу» в будущий понедельник, и под шквал аплодисментов вперед вышел лорд Амменегг. Он сказал, что не собирался произносить здесь сегодня длинную речь, но, поскольку завтра выдвигают кандидатов, другой возможности обратиться к ним у него уже не будет. Правда, к столь блистательной и проникновенной, к столь всеобъемлющей речи, какую произнес мистер Светер, почти нечего добавить. Но ему хотелось бы поделиться с ними мыслью, которая возникла у него сегодня. Все знают, в Библии сказано, что волхвы придут с востока. Уиндли, как известно, находится на восточном конце города. Значит, они − люди с востока, и он уверен, что в следующий понедельник, проголосовав за Адама Светера и избрав его подавляющим большинством, они докажут, что они мудры, как волхвы.
«Волхвы» приветствовали идиотскими криками выступление Амменегга, и среди этого шума его светлость и Светер сели в экипаж и отбыли, лишив человека в красном галстуке и остальных желающих возможности задать всякие там вопросы. Раштон и прочие лидеры уселись в другой экипаж и последовали за боссами, чтобы принять участие в другом митинге, на котором должен был выступить великий сэр Фэзерстоун Блад.
Толпа выстроилась в колонну, во главе которой встали люди с факелами и большим белым знаменем, на нем огромными черными буквами было написано: «Адам Светер − наш человек», − построились в колонну.
С песнями они спустились с холма, и у Фонтана на Большой аллее их взорам предстала другая толпа, собравшаяся там на митинг. Это были тори, и при звуках песни либеральной партии и при виде ее знамени они пришли в такую ярость, что прервали свой митинг и атаковали шествие. Началась драка. Обе стороны сражались как звери…
Вновь прибывшие, хотя и не слышали его выступления, приветствовали сэра Блада по заведенному порядку, в ответ он встал в своем экипаже и обратился к толпе с речью, кратко обрисовав великие мероприятия Социальной реформы, которую его партия собирается провести в жизнь, чтобы улучшить положение рабочего класса. «Волхвов» его речь привела в совершенный восторг. Сэр Блад ссылался на земельный налог и налог на наследство, которые дадут средства на постройку военных судов для защиты собственности богатых и таким образом обеспечат бедняков работой. Другой налог будет использован для строительства прекрасных дорог, по которым будут ездить богачи в своих автомобилях, и это тоже обеспечит бедняков работой. Третий налог пойдет на развитие предприятий, что также обеспечит бедняков работой. И так далее. Он особенно налегал на то, что богачам эго обойдется в копеечку. Но что это за «копеечка», чьим потом она будет добыта, каких лишений она будет стоить беднякам, об этом сэр Фэзерстоун умолчал. Он не сказал и о тех дивидендах, ренте, барышах и прибылях, которые попадут в карман богачей, прежде чем они за что-либо заплатят.
− Таковы преобразования, джентльмены, которые мы намерены осуществить в ваших интересах. Я безбоязненно утверждаю, что благодаря прогрессивным преобразованиям, которые мы намечаем, за ближайшие пятьсот лет мы настолько изменим социальные условия в стране, что рабочий класс сможет пользоваться всеми благами цивилизации. Вам остается ответить лишь на один вопрос: готовы ли вы ждать пятьсот лет?
− Да, сэр, − вскричали мудрые волхвы, пребывавшие в восторге от этого грандиозного проекта.
− Да, сэр, если надо, мы подождем и тысячу лет, сэр!
− Я ждал всю свою жизнь, − сказал один бедняк, ветеран борьбы за победу Великого старого знамени, который в результате этих побед сейчас находился в состоянии крайней нищеты и работный дом уже поджидал его, − всю свою жизнь я надеялся и верил, что настанут лучшие времена, так что еще несколько лет для меня не составят разницы.
− Не беспокойтесь, сэр, и не торопитесь, − выкрикнул из толпы другой мудрец. − Мы можем подождать. Не торопитесь, сэр. Вам лучше знать, сколько времени на это понадобится.
В заключение великий человек предостерег их против социалистов, глупых и непрактичных людей, которым уже сейчас не терпится увидеть лучшую жизнь, и напомнил, что и Рим не в один день строился.
«Волхвы» горячо аплодировали. Им не приходило в голову, что поговорка насчет Рима здесь совершенно неуместна.
Сэр Фэзерстоун уселся в свой экипаж, а толпа, увеличившись за счет вышедших из зала, вновь построилась и отправилась маршировать по тихим улицам, распевая:
Все голоса отдавайте за Светера!..
«Филантропы» уже охрипли от криков, потом выпрягли лошадей и впряглись вместо них в экипаж.
− Сколько будет получать сэр Фэзерстоун, если его сделают премьер-министром? − спросил Харлоу у одного из «филантропов», который подталкивал экипаж сзади.
− Пять тысяч в год, − ответил тот, по странной случайности осведомленный в этом вопросе. − Это получится сто фунтов в неделю.
− Не так много для такого человека, как он, − сказал Харлоу.
− Ты совершенно прав, приятель, − отозвался тот с сочувствием в голосе. − Он баллотировался на пять лет и, значит, получил за это время всего двадцать пять тысяч фунтов. Конечно, у него есть и пожизненная рента − около двух тысяч в год, но что это, в конце концов, для такого человека, как он?
− Да уж, тут не разбежишься, − посетовал Харлоу, а Ньюмен, который тоже помогал подталкивать экипаж, заметил, что великий человек должен получать, по крайней мере, вдвое больше.
Правда, они обрели некоторое утешение в том, что сэру Фэзерстоуну не нужно ждать семидесяти лет, чтобы получить пенсию, он получит ее сразу, как только покинет свой пост.
На следующий день вечером Баррингтон, Оуэн и еще несколько их единомышленников, собравших по подписке кое-какие деньги на листовки социалистов, раздавали их на митингах либералов и тори. И тут им не раз пришлось вступать в споры с защитниками капиталистической системы. В своих попытках убедить людей воздержаться от участия в выборах они натолкнулись на сопротивление даже тех, кто утверждал, что верит в социализм. Эти люди заявляли, что, поскольку от социалистов нет кандидата, остается голосовать за лучшего из двух имеющихся. Именно такой точки зрения придерживались и повстречавшиеся им Харлоу и Истон. У Харлоу в петлице красовалась зеленая ленточка, а Истон носил цвета д’Округленда.
Один человек сказал им, что, будь его воля, он заставил бы голосовать всех имеющих право голоса, хотят они того или нет, а в противном случае лишал бы их избирательных прав. Баррингтон спросил его, верит ли он в тарифную реформу. Тот ответил, что не верит.
− А почему? − спросил Баррингтон.
Человек сказал, что он против тарифной реформы, так как считает, что она погубит страну. Баррингтон спросил, поддерживает ли он социалистов. Человек ответил, что не поддерживает, а на вопрос «почему» ответил, что победа социализма привела бы страну к катастрофе, он в это верит, потому что так сказал мистер Светер. Но на вопрос Баррингтона, что он стал бы делать, если бы было всего два кандидата − один социалист, а второй сторонник тарифной реформы, − ответить он не сумел.
Борьба продолжалась еще несколько дней. Наемные ораторы изливали потоки красноречия, тонны брошюр затопили город. Со стен домов огромные плакаты кричали: «Новая ложь либералов», «Очередной обман тори».
Сами того не сознавая, обе партии лили воду на мельницу партии социалистов, поскольку каждая обличала лицемерие другой. Будь у избирателей достаточно здравого смысла, им ничего не стоило бы догадаться, что грызня между предводителями тори и либералов есть не что иное, как грызня грабителей из-за добычи, но, к сожалению, большинство не было в состоянии это понять. Ослепленные фанатичной приверженностью к своей партии, в приступе маниакального энтузиазма, они только и думали о том, как бы «пронести свой флаг к победе».