Tags: Слащёв

Падение режима Врангеля. Часть 1. Как барон в Крым приехал


Генерал Достовалов о белых. Часть VII

Из воспоминаний белого генерала Евгения Исааковича Достовалова.

Бесчисленное количество расстрелянных и повешенных падает на генералов Постовского и Шкуро. Оба они, будучи пьяницами и грабителями по натуре, наводили ужас на население завоеванных местностей. Однако по общему признанию в армии наибольшей кровожадностью и жестокостью отличался убитый в Болгарии генерал Покровский.
Кутепов... Трудно говорить о своем начальнике, с которым провел вместе два года, но справедливость требует сказать, что и он не отличался в отношении жестокости от других. В нем было два человека.
Один носил в себе все необходимое для военного вождя — ясный ум, быстроту и правильность решений, умение быстро схватывать и оценивать обстановку, храбрость, полное спокойствие в тяжелых обстоятельствах, безусловную честность и бескорыстность. В общем малообразованный, он много читал и всегда горячо интересовался военными науками...
[Читать далее]Но в нем был и другой человек, второй Кутепов, странно уживавшийся с первым, — самовлюбленный, карьерист, склонный к интригам, жертвующий всем ради своего благополучия, жаждущий власти и рекламы, могущий предать каждого в любую минуту, когда ему будет полезно для карьеры, как предал он генерала Деникина, генерала Сидорина и других, жестокий и равнодушный к страданиям и убийствам, совершенно не ценящий человеческую жизнь. Он чрезвычайно жестоко карал подчиненных за самые даже маленькие упущения по службе, когда он не боялся никаких последствий, и смотрел сквозь пальцы на часто тяжелые преступления старых добровольцев, боясь потерять свою популярность у этой вольницы. Впрочем… последнее зло было следствием нездоровой организации армии вообще, и, будучи не в силах изменить эту организацию, Кутепов не боролся со злом.
Как цельная фигура контрреволюции он, несомненно, крупнее Врангеля. Но он никогда не мог бы быть вождем, даже контрреволюционным.
Иногда он был смешон. Любил говорить речи. На гимнастическом празднике технического полка в Галлиполи он начал речь: «В здоровом теле — здоровый дух, как говорит старая русская поговорка». И не понимал, почему засмеялись офицеры.
Путь его, так же как других генералов Добровольческой армии, проходил по тенистой аллее повешенных. Жутко вспомнить, какие ничтожные причины иногда вызывали его приказание «расстрелять», и оно сейчас же приводилось в исполнение.
Когда после долгой голодовки транспорт наш из Константинополя прибыл в Галлиполи, продавцы хлеба окружили корабль. Наших денег не брали, а местных у солдат не было, завязался товарообмен. На беду на палубу вышел Кутепов. Он подошел к ближайшему солдату, менявшему рубашку на хлеб, и приказал конвою взять его и расстрелять. Тот, простой крестьянин, как и все другие, не понимал, в чем дело. Когда несчастного свезли на берег и на глазах у всех расстреляли, негодование долго не могло улечься.
Вспоминаю в Крыму его обходы проходящих мимо корпуса партий пленных. Медленно обходил он выстроенные ряды красноармейцев и вглядывался в их лица, выражение глаз, одежду. Иногда он задавал вопросы. Малейший неудачный ответ, особый штрих в костюме определял судьбу пленного. «В сторону», — коротко говорил Кутепов, и тотчас же конвой отводил обреченного в сторону, а вечером всех обреченных расстреливали. Эти люди погибали буквально за покрой костюма, фасон фуражки («вся власть советам»), выражение лица, в которых Кутепову казались признаки комиссарства или большевизма. Просьбы о помиловании приводили его в ярость. Много таких фильтров проходили пленные по пути, и неудивительно, что эти люди попадали наконец в запасные батальоны нашими врагами.
Плоть от плоти Добровольческой армии, «старейший доброволец», он в подчиненных ценил выше всего твердость воли и характер, другими словами — жестокость и беспощадность. Это он считал выражением преданности идее. Он ненавидел людей с мягким характером, поэтому при нем так вольготно жилось всем профессиональным убийцам.
Проездом через Салоники Кутепов вспомнил в Союзе георгиевских кавалеров свои действия в Крыму. Я присутствовал при этом разговоре. «Вот, — говорил Кутепов, — меня обвиняют в том, что я расстрелял массу людей в Галлиполи, а я ведь всего-то расстрелял девять человек. И из-за этих пустяков подняли такой шум».
В одном был прав Кутепов. Девять человек было каплей в море расстрелянных им.
Отличительной чертой Кутепова были карьеризм и способность все принести в жертву ради карьеры. Отсюда склонность к двуличию и предательству.
Помню, на меня произвел особое впечатление случай с атаманом Володиным. Один из крымских союзников Врангеля, он был разбойник чистейшей воды, но он имел соответствующий мандат на партизанские действия от Врангеля, и ему оставили право иметь свой отряд.
Конечно, от этого друга Врангеля хуже всего пришлось населению, и решено было в конце концов его ликвидировать. Володина заманили в засаду и обезоружили со всем отрядом, привезли в Мелитополь и тут решили повесить.
Для виду был устроен полевой суд. Когда суд уже состоялся и приговор Кутеповым был подписан, Володин, не знавший еще об утверждении приговора, хотел увидеться с Кутеповым. Кутепов принял его очень ласково, внимательно выслушал, обещал все сделать, конечно, освободить и... вечером повесил.
Когда Володина вели на казнь, он все повторял: «Это же недоразумение, пошлите спросить Кутепова, он же обещал мне, что смертной казни не будет». Такой же характер носили его действия во время удаления Деникина и во время процесса генералов Сидорина и Келчевского.
Пропуская массу других таких же потерявших человеческий облик начальников, выдвинутых на верхи Добровольческой армии, не могу не указать на безусловно ненормального человека, дегенерата и садиста генерала Шпаковского, явившегося к нам с рекомендацией Лукомского и занимавшего высокий пост начальника тыла Добровольческого корпуса. Он был вершителем судеб населения обширного тыла Добровольческого корпуса.
Шпаковский приехал в штаб корпуса в Белгороде и должен был возглавлять административную власть там, где еще не сконструировалась власть губернаторская. Бледный, с массой бриллиантов на пальцах, с расширенными зрачками больных глаз, он производил неприятное впечатление.
Первый разговор его с Кутеповым произошел при мне. Шпаковский начал прямо: «Чтобы был порядок, надо вешать. Вы, Ваше Превосходительство, как смотрите на это? Вешать или не вешать?» Кутепов, который всегда был на стороне вешающего, а не вешаемого, ответил: «Конечно, вешать». И после короткого разговора бесправное население было передано в полную власть зверя. Шпаковский привез свою контрразведку, которая деятельно принялась за работу.
В этот период все были словно помешанные. Огромные и сложные функции тыла, дающего жизнь и силу армии, требовали от тыловых администраторов исключительных способностей. Считалось, что всеми этими качествами обладает тот, кто вешает.
Шпаковский буквально не мог спокойно заснуть, если в течение дня он никого не повесит. Скоро среди населения начались вопли, это заставило его еще более усилить террор.
Приговоренных к смертной казни Шпаковский водил лично на место казни, и зимой их водили в одном белье и босиком. Однажды посланный в управление начальника тыла за справкой мой адъютант прибежал взволнованный и доложил мне, что приказания исполнить не мог, так как, придя в управление, он застал такую картину — передаю дальше словами его рапорта: «Еще при входе я услышал какие-то стоны и крики, несшиеся из комнаты адъютантов Шпаковского. Войдя в нее, я увидел компанию офицеров, совершенно пьяных, в числе которых были адъютанты и контрразведчики Шпаковского.
Они сидели за столом, уставленным бутылками. Перед ними стоял голый человек, один из смертников, предназначенных в ближайшую ночь к расстрелу. Все лицо, голова и грудь его были в крови, и кровь стекала по телу. Руки были связаны на спине. Пьяные офицеры царапали тело смертника вилками и столовыми ножами, тушили зажженные папиросы о его тело и забавлялись его криками. Зрелище было так отвратительно, что я не мог исполнить Вашего приказания и ушел. Но справку получить все равно нельзя, так как они все пьяны».
Мой доклад Кутепову об этом результатов не имел, и Шпаковский остался на своем месте.
Офицеры телеграфной роты, командированные от штаба корпуса обслуживать связь в городе, где действовал Шпаковский, рассказывали мне о невероятных зверствах, чинимых этим генералом в городе Изюме и других местечках, где он был.
Когда начался наш отход от города Орла и дальше, Шпаковский обычно задерживался после ухода штаба корпуса в месте стоянки еще на несколько часов или на день и, оставшись один, предавался дикой страсти, избивая остающееся беззащитное население. Недаром обозы наших частей и отдельные отставшие группы людей из отходивших полков подвергались жителями поголовному истреблению. Ненависть к нам населения в районе Славянска, Изюма и на всем пути до Ростова была такая же, как в Крыму.
Офицер телеграфной роты поручик Мальцев, командированный для исправления связи в пункт, где находился генерал Шпаковский, увидел, что на контрольном телеграфном столбе на вокзале висело три трупа. Поручик Мальцев обратился к генералу Шпаковскому за разрешением снять тела, так как они мешали работе по исправлению проводов. Генерал Шпаковский приказал ему исправить провода, не снимая повешенных, при этом Шпаковский лично наблюдал за смущением и отвращением офицера (юрист, окончивший университет), производившего необходимую работу между тремя качающимися и все время задевающими его мертвецами.
Когда мы, отходя от Орла, остановились снова в Белгороде, произошел случай, который, кажется, подействовал и на генерала Кутепова. Во всяком случае, скрыть его было нельзя. Дело в том, что озверевшие и пьяные сотрудники Шпаковского, ведя ночью нескольких осужденных на казнь, не выдержали и изрубили их прямо на базаре. Утром жители нашли свежую кровь и части тела одного из казненных, забытые на базарной площади. Одну руку принесли в полицейское управление, и ночное происшествие раскрылось.
При эвакуации Харькова произошел инцидент: Шпаковский зашел на вокзал, где заметил одного выпившего молодого офицера-кавказца. Он арестовал его и потребовал, чтобы тот отдал ему оружие. Офицер был доброволец, плохо говоривший по-русски, горец. У него была отличная старинная дедовская шашка, которой он очень дорожил и, видимо, гордился. Отдать оружие было для него страшным оскорблением, и он, положив руку на эфес шашки, сказал, что отдаст оружие только командиру корпуса.
Горца повели к Кутепову. Шпаковский, приведя его в оперативный вагон, настаивал перед Кутеповым на предании офицера смертной казни, так как действия его подрывают дисциплину и что, положив руку на эфес, горец, так сказать, угрожал ему применить против него оружие.
Молодой офицер клялся, что у него никаких дурных намерений не было, что он хотел явиться только к самому командиру корпуса, которому одному он отдаст свое оружие, что он и его брат поступили добровольцами в армию еще при жизни Корнилова, что он четыре раза ранен. Но все было напрасно. Кутепов приказал его расстрелять.
Ко мне подошел наблюдавший эту сцену полковник генерального штаба Александрович и сказал: «Ваше Превосходительство, мы все просим Вас спасти этого офицера. Разве Вы не видите, что он не виноват, и если мы будем казнить за это офицеров, кто будет с нами воевать? А этот, — он указал на Шпаковского, — я все время наблюдал за ним, он наслаждался, видя, как волнуется и томится обреченный офицер».
Мне удалось уговорить Кутепова отменить свое приказание и предать офицера суду. Полевой суд, собравшийся на следующий день, свидетельскими показаниями установил полную невиновность офицера в покушении на Шпаковского и оправдал его. Офицера отпустили на свободу.
После суда Шпаковский зашел ко мне и укоризненно сказал: «Напрасно Вы настояли на полевом суде. Человек он молодой и горячий, теперь он будет мне мстить. Надо было его расстрелять». У нас произошел короткий и неприятный для Шпаковского разговор. Вскоре он получил другое назначение и ушел из корпуса. Я не знаю, где после этого проявлял он свою деятельность, но знаю, что на всем пути от Орла до Харькова своими действиями он способствовал укоренению той страшной ненависти к белым, которую мы, уходя, оставляли в населении.
Я уверен, что если бы белые армии Юга с теми руководителями, которые были тогда и которые бесчинствуют теперь на Балканах, занимаясь травлей иначе мыслящих эмигрантов, вновь появились в России, они вскоре вызвали бы против себя поголовное восстание населения. Пустить их в Россию может только враг России.
Таков был начальник тылового района войск Кутепова. Можно себе представить, что делалось в этом тылу, где орудовала еще стая таких же маленьких Шпаковских. Но когда он ушел, все чувствовали, что все симпатии Кутепова остались все же со Шпаковским.
Этот господин и теперь является оплотом Врангеля.
Недавно в «Новом Времени» была напечатана приветственная телеграмма Врангелю от Шпаковского, который оказался уже председателем Союза георгиевских кавалеров в одной из беженских колоний в Сербии.
Таких садистов, действовавших спокойно, под охраной закона, была масса, и большинство их, еще более разнузданных, эвакуировалось из Новороссийска в Крым. Но в Крыму вся работа их, разбросанная прежде на громадных пространствах тыла Деникина, сосредоточилась на населении маленького полуострова.
Под их защитой пышным цветом расцвела всемогущая крымская контрразведка. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что два самых авторитетных и крупных старших войсковых начальника, с которыми считался и которых побаивался Врангель, генералы Слащев и Кутепов, соперничали между собой в проявлении твердости воли и характера. «От расстрелов идет дым, то Слащев спасает Крым», — песня эта не давала покоя Кутепову.
Оба они избрали публичную смертную казнь основой управления, оба презирали общественное мнение, видели во всем только крамолу, которую призваны искоренить.
Один был крайне неуравновешенный кокаинист, неврастеник, другой — полуобразованный, беспощадный и жестокий, ушибленный болезненным желанием во что бы то ни стало поддержать славу железного генерала. Оба — продукты Гражданской войны, оба на ней сделали карьеру, оба отуманены безнаказанностью и властью и оба одинаково ожесточенно боролись против малейшего проявления независимости того жалкого учреждения, которое именовалось судом Добровольческой армии. Независимого суда вообще в белых армиях не было: был суд кутеповский, слащевский, Шкуро и т. п.
Суд в белых армиях был насмешкой над правосудием.
Во главе судебного ведомства стоял генерал Ронжин, человек с таким гибким взглядом на закон, что он как нельзя более подходил к настроению и обстановке. Выше всего он считал волю начальника. Сам по себе безгласный, бесцветный и беспринципный, он отличался исполнительностью. Он мог инсценировать какой угодно процесс, вроде циничного процесса генералов Сидорина и Кельчевского. При Деникине он преследовал врангелевцев и казаков, при Врангеле — деникинцев и врагов Врангеля. Он слепо исполнял волю того, кто был в настоящий момент сильнее, и жевал свой кусок хлеба.
Этот человек часто любил говорить об образцовой постановке судебного дела в войсках белых армий и еще недавно читал лекцию на эту тему в Сербии.
Его особенно теплым отношением пользовался сформированный Кутеповым военно-полевой суд в Симферополе, более других повесивший и расстрелявший большевиков...
Ввиду того что Крым представлял собой «осажденную крепость», главная масса дел решалась в военно-полевых судах. Для искоренения крамолы и устрашения населения начальники и, в частности, Кутепов требовали от этих судов беспощадности.
В Симферополе — местопребывании штаба Кутепова — был сформирован отборный полевой суд. Во главе его был поставлен полковник Литвиненко, впоследствии за свою особо ревностную службу в должности председателя военного полевого суда произведенный Врангелем в генералы.
Прошлое его было таково: незадолго до революции, во время русско-германской войны он на занятии в резервном полку убил ударом кулака солдата-еврея, не исполнившего по слабости здоровья какого-то ружейного приема. Преданный за это суду, он бежал на фронт, где его выручил командир полка, ответивший на запрос, где поручик Литвиненко, донесением, что последний убит в одном из боев. Тем дело и кончилось. Дальше помогли революция и общая неразбериха.
Человек с такими понятиями о правосудии был для Кутепова находкой, и он назначил его председателем военно-полевого суда в Симферополе.
Членами суда назначались по выбору Кутепова офицеры наиболее твердого характера, но иногда Литвиненко ходатайствовал о замене, когда кандидат все же проявлял относительную мягкость. Уже после эвакуации из Крыма Литвиненко рассказывал мне, что приговоры по делу составлялись обычно до суда, а самый суд являлся простой формальностью. Вопрос о том, кого вешать, решался заранее.
В Салониках в присутствии еще одного генерала генерал Литвиненко рассказывал мне об одном таком процессе.
«Я поселился, — говорил он, — в Симферополе в доме, где жила моя теперешняя жена. Я сразу в нее влюбился, но целый месяц ухаживал безуспешно. Мешал мне один штатский, который также ухаживал за ней и который, видимо, ей нравился.
Однажды, сидя в театре, я увидел, что в соседнюю ложу вошла моя жена с этим господином. Это так взволновало меня, что чаша моего терпения переполнилась. Я едва досидел до конца акта, а затем, выйдя в фойе, позвал всегда дежуривших в театре агентов и приказал этого господина взять.
Разговор с ним был короткий. Он был обвинен в большевизме и через четыре дня повешен. Приговор суда, конечно, Кутепов утвердил. Устранив это препятствие, я скоро после этого женился. Жена, пораженная произошедшим, уже более не сопротивлялась».
Так совершалось правосудие в Крыму. Симферопольский военно-полевой суд, составленный из лиц, подобных Литвиненко, осудил на смертную казнь, повесил и расстрелял множество людей, иногда зеленую молодежь, почти детей, из которых, я глубоко уверен, три четверти были совершенно невинны. Никакие заявления, никакие просьбы и мольбы отдельных лиц и общественных организаций в расчет не принимались. Все смертные приговоры утверждались немедленно, а Врангель благодарил Кутепова за твердость. Смешно и грустно поэтому слышать и читать жалкий лепет бывшего главного прокурора врангелевской армии, сидящего теперь на пайке в Сербии, старика Ронжина об образцовом правосудии в Крыму. Примеров, подобных рассказанным мною, множество. Стоявшие наверху их отлично знают.
В Лозанне на процессе Конради генерал Добровольский, бывший губернатором в Новороссийске при Деникине, заявил, что последний, прибыв в Новороссийск, прежде всего подтвердил ему: «Мало вешаете, надо больше вешать».
Контрразведка, произвол начальников всех ступеней, военно-полевые суды, предание которым всецело зависело от усмотрения малых и больших диктаторов, убивали, конечно, в корне гражданские свободы, которые официально провозглашались в местностях, занятых белыми армиями. На фоне общего бесправия и произвола резко выявилась безумная деятельность Климовича, Кривошеина, епископа Вениамина и Евлогия, ближайших советников Врангеля.
Истеричный и страстный епископ Вениамин не довольствовался речами, он стал рассылать повсюду проповедников-священников, которые часто произносили возмутительные речи. Это были, так сказать, духовные контрразведчики. В своих речах они проповедовали крестовый поход против большевиков со всей свирепостью средневековых проповедников и именем Бога заранее освящали и прощали погромы и убийства.
В одном из полков Добровольческого корпуса, два таких священника, ругавшие в своих речах бывшего Главнокомандующего Деникина, были удалены офицерами после проповеди из полка. (Священники часто привлекались Врангелем к травле бывшего Главнокомандующего.)
Барон Врангель особенно и везде старался подчеркнуть свою преданность религии, но в частях это толковали по-своему. Я не знаю, был ли Врангель действительно так набожен, как он хотел казаться; и он везде старательно подчеркивал и искренно верил, что епископ Вениамин и его сотрудники помогут ему в борьбе с его противниками, но армия относилась к этому весьма скептически, и в рядах ее епископ Вениамин не пользовался никаким уважением. О нем отзывались с презрением и насмешкой...
На фоне бесправия одних и безнаказанности других развились и достигли чудовищных размеров взяточничество и грабежи. Много говорить об этом не стоит. Сколько уже исписано страниц о грабежах и взяточничестве в белых армиях, от которых трепетало население. Укажу лишь несколько, которые совершали и которыми гордились крупные начальники.
Помню, после взятия Киева добровольцами командующий 1-й армии генерал Май-Маевский отправился из Харькова в Киев. Половина его поезда была нагружена спиртом, который его адъютанты по прибытии распродали в городе. Когда Май-Маевский вернулся в Харьков, Кутепов вместе со мной пошел с докладом к командующему. На столе у Май-Маевского лежал чудной работы массивный золотой портсигар с его огромной монограммой из крупных бриллиантов. Май-Маевский, увидев, что мы смотрим на редкую вещь,спокойно сказал: «Это в знак признательности за поездку в Киев мне поднесли вчера адъютанты».
Помню, в Курске Шкуро пригласил вечером в свой поезд старших начальников. Вечер был интимный с обильным возлиянием. Выпив, Шкуро велел адъютанту принести шкатулку и стал показывать присутствующим редкие и крупные бриллианты, переливая их из ладони в ладонь и объясняя, где и в каком городе во время Гражданской войны он заработал эти драгоценности. Бриллианты эти представляли громадное состояние.
Генерал Мамонтов, возвращаясь после своего знаменитого похода, послал в Новочеркасск жене телеграмму, которая стала известна в штабе: «Поздравляю, надеюсь, что в России теперь никто не будет носить таких бриллиантов, как ты».
Убитый в Болгарии генерал Покровский награбил громадное количество камней и золотых вещей и хранил их в номере гостиницы «Киста» в Севастополе, где он жил во времена Врангеля. Однажды к нему явился генерал Постовский, переночевал, и чемодан с бриллиантами исчез. Контрразведка рапортом начальнику штаба Донской армии генералу Кельчевскому донесла, что все следы указывают на то, что чемодан унес Постовский. Дело, однако, было прекращено по просьбе Покровского, который не мог вспомнить всех вещей, лежавших в чемодане, а главное, не мог и не хотел объяснить, откуда и как у него появились эти вещи.
В Константинополе части войск отдали Врангелю некоторую долю своих золотых и бриллиантовых запасов. Хранить их взял к себе в каюту начальник штаба Врангеля генерал Шатилов. Через некоторое время проверкой была обнаружена пропажа большей части вещей. Врангель просил союзную полицию поиски вещей прекратить и дело замял.





Александр Вертинский о белых. Часть I

Из книги Александра Николаевича Вертинского «Дорогой длинною…».

Советская власть никого не удерживала, и мы решили направиться в Киев…
Киев был уже не тот, каким я его оставил в юности. Он до отказа был забит всякого рода публикой. Спекулянты, беженцы, дельцы и предприниматели всякого рода, аристократия, вывезшая с собой все, что можно было провезти, офицерство, опять нацепившее погоны, студенты и гимназисты, синежупанники гетманских полков, с кривыми саблями на боку, отрастившие себе висячие усы и «оселедцы», немцы в приподнятых спереди и сзади фуражках, с моноклями в левом глазу, дамы сомнительной репутации, актёры, бывшие шансонетки, жены, потерявшие мужей, — все это заполняло улицы, театры, магазины.
…скоро опять оказался в Одессе.
По улицам этого прекрасного приморского города мирно расхаживали какие-то экзотические африканские войска: негры, алжирцы, марокканцы, привезённые французами-оккупантами из жарких и далёких стран, — равнодушные, беззаботные, плохо понимающие, в чем дело. Воевать они не умели и не хотели. Они ходили по магазинам, покупали всякий хлам и гоготали, переговариваясь на гортанном языке. Зачем их привезли сюда, они и сами точно не знали.
Испуганные обыватели, устрашённые их маскарадным видом, сначала прятались, потом вылезли на свет и, убедившись, что они «совсем не страшные» и не кусаются, успокоились.
В Одессе было сравнительно спокойно. Город развлекался по мере возможности. Красные были где-то далеко. В кафе, у Робина, у Фанкони сидели благополучные спекулянты и продавали жмыхи, кокосовое масло, сахар. Всего было вдоволь. Не хватало только вагонов… По улицам ходил городской сумасшедший Марьешец и за стакан кофе «разоблачал» местных богачей, каких-то разбухших от денег греков и евреев...
[Читать далее]В собраниях молодые офицеры, просрочившие свой отпуск, пили крюшон из белого вина с земляникой.
Все были полны уверенности в будущем, чокались, поздравляли друг друга с грядущими победами, пили то за Москву, то за Орёл, то без всякого повода. Потом стреляли из наганов в люстры.
Из комендантского управления за ними приезжали нарядные и корректные офицеры и, деликатно уговаривая, увозили куда-то, вероятно, на гауптвахту...
Однажды вечером, разгримировавшись после концерта, я лёг спать. Часа в три ночи меня разбудил стук. Я встал, зажёг свет и открыл дверь. На пороге стояли два затянутых элегантных адъютанта с аксельбантами через плечо. Они приложили руки к козырьку.
— Простите за беспокойство, его превосходительство генерал Слащов просит вас пожаловать к нему в вагон откушать бокал вина.
— Господа, — взмолился я, — три часа ночи! Я устал! Я хочу отдохнуть!
Возражения были напрасны. Адъютанты оказались любезны, но непреклонны.
— Его превосходительство изъявил желание видеть вас, — настойчиво повторяли они.
Сопротивление было бесполезно. Я встал, оделся и вышел. У ворот нас ждала штабная машина.
Через десять минут мы были на вокзале.
В огромном пульмановском вагоне, ярко освещённом, за столом сидело десять — двенадцать человек.
Грязные тарелки, бутылки и цветы…
Все уже было скомкано, смято, залито вином и разбросано по столу. Из-за стола быстро и шумно поднялась длинная, статная фигура Слащова. Огромная рука протянулась ко мне.
— Спасибо, что приехали. Я ваш большой поклонник. Вы поёте о многом таком, что мучает нас всех. Кокаину хотите?
— Нет, благодарю вас.
— Лида, налей Вертинскому! Ты же в него влюблена!
Справа от него встал молодой офицер в черкеске.
— Познакомьтесь, — хрипло бросил Слащов.
— Юнкер Ничволодов.
Это и была знаменитая Лида, его любовница, делившая с ним походную жизнь, участница всех сражений, дважды спасшая ему жизнь. Худая, стройная, с серыми сумасшедшими глазами, коротко остриженная, нервно курившая папиросу за папиросой.
Я поздоровался. Только теперь, оглядевшись вокруг, я увидел, что посредине стола стояла большая круглая табакерка с кокаином и что в руках у сидящих были маленькие гусиные пёрышки-зубочистки. Время от времени гости набирали в них белый порошок и нюхали, загоняя его то в одну, то в другую ноздрю. Привёзшие меня адъютанты почтительно стояли в дверях.
Я внимательно взглянул на Слащова. Меня поразило его лицо.
Длинная, белая, смертельно-белая маска с ярко-вишнёвым припухшим ртом, серо-зеленые мутные глаза, зеленоваточерные гнилые зубы.
Он был напудрен. Пот стекал по его лбу мутными молочными струйками.
Я выпил вина.
— Спойте мне, милый, эту… — Он задумался. — О мальчиках… «Я не знаю зачем…»
Его лицо стало на миг живым и грустным.
— Вы угадали, Вертинский. Действительно, кому это было нужно? Правда, Лида?
На меня глянули серые глаза.
— Мы все помешаны на этой песне, — тихо сказала она.
Я попытался отговориться.
— У меня нет пианиста, — робко возражал я.
— Глупости. Николай, возьми гитару. Ты же знаешь наизусть его песни. И притуши свет. Но сначала понюхаем.
Он взял большую щепотку кокаина.
Я запел...
Высокие свечи в бутылках озарили лицо Слащова — страшную гипсовую маску с мутными глазами. Он кусал губы и чуть-чуть раскачивался.
Я кончил.
— Вам не страшно? — неожиданно спросил он.
— Чего?
— Да вот… что все эти молодые жизни… псу под хвост! Для какой-то сволочи, которая на чемоданах сидит!
Я молчал.
Он устало повёл плечами, потом налил стакан коньяку.
— Выпьем, милый Вертинский, за родину! Хотите? Спасибо за песню!
Я выпил. Он встал. Встали и гости.
— Господа! — сказал он, глядя куда-то в окно. — Мы все знаем и чувствуем это, только не умеем сказать. А вот он умеет! — Он положил руку на моё плечо. — А ведь с вашей песней, милый, мои мальчишки шли умирать! И ещё неизвестно, нужно ли это было… Он прав.
Гости молчали.
— Вы устали? — тихо спросил Слащов.
— Да… немного.
Он сделал знак адъютантам.
— Проводите Александра Николаевича!
Адъютанты подали мне пальто.
— Не сердитесь, — улыбаясь, сказал он. — У меня так редко бывают минуты отдыха… Вы отсюда куда едете?
— В Севастополь.
— Ну, увидимся. Прощайте.
Слащов подал мне руку.
Я вышел.
Светало. На путях надрывно и жалостно, точно оплакивая кого-то, пронзительно свистел паровоз…
Белые армии откатывались назад. Уже отдали Ростов, Новочеркасск, Таганрог. Шикарные штабные офицеры постепенно исчезли с горизонта. Оставались простые, серые фронтовые офицеры, плохо одетые, усталые и растрёпанные. Вместе с армией «отступал» и я со своими концертами. Последнее, что помню, была Ялта. Пустая, продуваемая сквозным осенним ветром, брошенная временно населявшими её спекулянтами. Концерты в Ялте я уже не давал. Некому было их слушать.
Несколько дней городом владел какой-то Орлов, не подчинявшийся приказам белого командования. Потом его убрали. Все затихло. Ждали прихода красных. Я уехал в Севастополь.
Под неудержимым натиском Красной Армии белые докатились до Перекопа. Крым был последним клочком русской земли, ещё судорожно удерживаемым горстью усталых, измученных, упрямых людей, уже не веривших ни в своих вождей, ни в свою авантюру. Белая армия фактически перестала существовать. Были только разрозненные и кое-как собранные остатки. Генералы перессорились, не поделив воображаемой власти, часть из них уже удрала за границу, кто-то застрелился, кто-то перешёл к красным, кто-то исчез в неизвестном направлении.
Но армия разлагалась и таяла на глазах у всех. Дезертиры с фронта, оборванные, грязные и исхудавшие, наивно переодетые в случайное штатское платье, бродили по Севастополю, заполняя улицы, рестораны, где уже нечем было кормить, пустые магазины, грязные кафе и кондитерские. Они ждали чего угодно, но только не такого отчаянного поражения. Они не могли осознать случившегося и только жалобно скулили, когда кто-нибудь пытался с ними заговорить.
Спали всюду: в вестибюлях гостиниц, на бульварных скамейках и прямо на тротуарах, благо ночи в Крыму были тёплые. А те, кто ещё носил форму, отпускные, командированные в тыл, по целым дням толклись в комендатуре, где с утра до ночи бегали с бумагами под мышкой военные чиновники, охрипшие и ошалевшие, которые сами ничего не знали и никому и ничему помочь уже не могли. Они рвали взятки с живого и мёртвого и этим ограничивались.
Высокие, худые, как жерди, великосветские дамы и девицы, бывшие фрейлины двора, графини, княжны и баронессы с длинными, породистыми, лошадиными лицами, некрасивые и надменные, продавали на чёрном рынке по утрам свои фрейлинские бриллиантовые шифры и фамильные драгоценности, обиженно шевеля дрожащими губами. Слезы не высыхали у них на глазах. Спекулянты платили им «колокольчиками» — крупными корниловскими тысячерублевками, которые уже никто не хотел брать.
Днём они толклись в посольствах и консульствах иностранных держав, в коридорах в какой-то тайной надежде на что-то, в учреждениях, бюро и комитетах, где вовсю торговали пропусками, где за приличные деньги можно было купить паспорт любой иностранной державы. Их было видно отовсюду. Котиковый сак. Тюрбан на голове. Заплаканные глаза и мольба: «Визу на Варну!», «в Чехию, в Сербию, в Турцию!» Куда угодно! Только бежать!.. Они не мылись неделями, спали не раздеваясь. От них шёл одуряющий запах пронзительного «лоригана Коти», перемешанный с запахом едкого пота. Никто из них ничего не понимал. Точно их контузило, оглушило каким-то внезапным обвалом.
В небольшом театрике «Ренессанс», где ещё играла чья-то халтурная труппа, по ручкам бархатных кресел ползали вши. Ведро холодной воды для умывания стоило сто тысяч. Все исчислялось в миллионах, или «лимонах», как их называли.
Поэт Николай Агнивцев, худой и долговязый, с длинными немытыми волосами, шагал по городу с крымским двурогим посохом, усеянным серебряными монограммами — сувенирами друзей, и читал свои последние душераздирающие стихи о России…
Аркадий Аверченко точил свои «Ножи в спину революции». «Ножи» точились плохо. Было не смешно и даже как-то неумно. Он читал их нам, но особого восторга они ни у кого не вызывали.
По ночам в ресторанах и кабаре, где подавали особы женского пола весьма сомнительного вида, пьяное белое офицерьё, пропивая награбленное, стреляло из револьверов в потолок, в хрустальные люстры и пело «Боже, царя храни», заставляя публику вставать под дулами револьверов.
В гостинице Киста, единственной приличной в городе, собралась вся наша братия. Там жили актёры, кое-кто из писателей и бесконечное количество дам.
По улицам ходил маленький князь Мурузи и, встречая знакомых, сладко и заливисто разговаривал, сильно картавя.
— Тут нет жизни, — восклицал он, всплескивая ручками. — Надо ехать на фгонт! Это безобгазие!
Однако сам он ни на какой «фгонт» не ехал. Уговаривать нас он начал ещё в Одессе. И теперь докатился до Севастополя. Исчерпав источник патриотического возбуждения, он озабоченно спрашивал у меня:
— Скажите, догогой, а где тут хагошо когмят?
— Тут. У Киста, — отвечал я. — Тут же и хорошо, тут же и плохо. Потому что другого места все равно нет…
Перекоп — узкая полоска земли, отделявшая нас всех от оставленной родины, — ещё держался. Его отчаянно и обречённо защищал Слащов. Город кишел контрразведками и консульствами всех национальностей. Какие-то люди на улицах вслух предлагали вам принять любое подданство.
Знакомый восточный князь Меламед купил шхуну и гостеприимно предлагал актёрам ехать на ней в Турцию. Предлагал мне, Собинову, Барановской и Плевицкой. Молодые актёры нанимались кочегарами на «Рион», большой пароход, стоявший в порту. Спекулянты волновались и покупали все, что возможно, чтобы только отделаться от корниловских «колокольчиков». В такие дни на стенах города вдруг появлялись расклеенные приказы генерала Слащова: «Тыловая сволочь! Распаковывайте ваши чемоданы! На этот раз я опять отстоял для вас Перекоп!»
Иногда в осенние ночи, когда море шумело и билось за окнами нашей гостиницы, часа в три приезжал с фронта Слащов со своей свитой. Испуганные лакеи спешно накрывали стол внизу в ресторане. Сверху стаскивали меня и пианино. Я одевался, стуча зубами. Сходил вниз, пил с ними водку, разговаривал, потом пел по его просьбе. Но водка не шла. Голова болела, было грустно, страшно и пусто. Слащов дёргался, как марионетка на нитках, — хрипел, давил руками бокалы и, кривя страшный рот, говорил, сплёвывая на пол:
— Пока у меня хватит семечек, Перекопа не сдам!
— Почему семечек? — спрашивал я.
— А я, видишь ли, иду в атаку с семечками в руке! Это развлекает и успокаивает моих мальчиков!
Мы уже были на «ты».
Черноморский матрос Федор Баткин, краснобай, демагог и пустомеля, «выдвиженец» Керенского, кого-то в чем-то безуспешно убеждал. Люди пожимали плечами и, не дослушав, уходили, потому что им была нужна только виза.
— Визу, визу, визу! Куда угодно! Хоть на край света!
Остальное никого не интересовало. А Слащов уже безумствовал. В Джанкое он приказал повесить на фонарях железнодорожных рабочих за отказ исполнить его приказы. С Перекопа бежали. Офицеры переодевались в штатское. Однажды утром я получил от него телеграмму:
«Приезжай ко мне, мне скучно без твоих песен. Слащов».
На рейде стоял пароход «Великий князь Александр Михайлович». Капитан его, грек, был моим знакомым. Пароход отходил в Константинополь. На нем уезжал Врангель со своей свитой. Ночью, встретив капитана в гостинице, я попросил его взять меня с собой. Он согласился...
До сих пор не понимаю: откуда у меня набралось столько смелости, чтобы, не зная толком ни одного языка, будучи капризным, избалованным русским актёром, неврастеником, совершенно не приспособленным к жизни, без всякого жизненного опыта, без денег и даже без веры в себя, так необдуманно покинуть родину. Сесть на пароход и уехать в чужую страну. Что меня толкнуло на это?
Задавая себе этот вопрос сейчас, через столько лет, я все ещё не могу найти у себя в душе искреннего и честного ответа.
Я ненавидел советскую власть? О, нет! Советская власть мне ничего дурного не сделала. Я был приверженцем какого-нибудь иного строя? Тоже нет. Ибо убеждений у меня никаких в то время не было.
Но тогда что же случилось? Что заставило меня уехать?
Почему я оторвался от той земли, за которую сегодня легко и радостно отдам свою жизнь, если это будет нужно?
Очевидно, это была просто глупость.
Может быть, страсть к приключениям, к путешествиям, к новому, ещё не изведанному? Не знаю. Так или иначе, я приехал в Турцию…
Вскоре в Константинополе объявился и Слащов. Он поселился где-то в Галате с маленькой кучкой людей, оставшихся с ним до конца. В их числе была и знаменитая Лида. Мы встретились. Вернее, я сам разыскал его. Он жил в маленьком грязноватом домике где-то у черта на куличках. Он ещё больше побелел и осунулся. Лицо у него было усталое. Темперамент куда-то исчез.
Кокаин стоил дорого, и, лишённый его, Слащов утих, постарел сразу на десять лет.
Разговор вертелся вокруг одной темы — о Врангеле. Слащов его смертельно ненавидел. Он говорил долго, детально и яростно о каких-то приказах своих и его, ссылался на окружающих, клялся, кричал, грозил, издевался над германским происхождением Врангеля.
Трудно было понять что-нибудь в этом потоке бешенства. Помню только, что мне было его почему-то мучительно жаль.
Всем своим новым, штатским видом он напоминал мне больную птицу, попавшую в клетку. Адъютанты молчали, потихоньку перестригаясь из «львов» в «пуделей» и подумывая о новом хозяине. Как ни странно, но о красных Слащов ничего дурного не говорил. По-видимому, он уже что-то понял…
Потом я потерял Слащова из виду. Ещё через год я ушёл из «Чёрной розы» и пел уже в загородном саду «Стелла». Хозяин его был знаменитый русский негр Федор Фёдорович Томас, бывший хозяин московского «Максима». Однажды вечером в «Стеллу» приехал Слащов. Он был с компанией неизвестных мне лиц, много пил и молчал. Я подошёл к нему. Он обрадованно, но грустно улыбнулся. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Это уже не был «герой Перекопа», как его величали, это был грустный, усталый и старый человек.
Я, конечно, не претендую на точность или значительность своих выводов, но мне кажется, что чувствовал я его всё-таки верно. Слащов любил родину. И страдал за неё. По-своему, конечно.
Он предложил мне вина. Мы помолчали.
— А ты ведь действительно что-то знаешь, — вдруг раздумчиво сказал он. — Но и ты ошибся. Как я. Мы все ошиблись, ужасно, непоправимо, непростительно ошиблись. Мы проглядели самое главное! Мы не имеем права жить!
Он взял в руку деревянную палочку-мешалку, которую подают к шампанскому, и сломал её. Его лицо скривилось в мучительной гримасе.
— Хочешь послушать моего совета? — спросил он. — Возвращайся в Россию!
Я молча кивнул головой. Увы, я это понял, едва ступив на берег Турции. Но поправить мою ошибку я уже не мог.
Вскоре я узнал, что Слащов уехал в Советский Союз, а ещё через несколько лет из газет мне стало известно, что его убил рабочий, брат одного из тех, кого он повесил в Джанкое. Просто, встретя на улице, вынул револьвер и убил. Советское правительство присудило его к десяти годам тюрьмы.
Так окончилась жизнь этого странного и страшного человека…
В Константинополе сначала все эмигранты были полны надежд.
— Это ненадолго! — говорили спокойные, уверенные спекулянты, которым удалось кое-что вывезти и кое-что заработать. Многие заходили в своём оптимизме ещё дальше.
— Англичане дают деньги, экипировку и вооружение, — говорили они.
— Но они уже давали, — робко возражал я.
— Будет сформирована новая армия, которая будет на английских кораблях отправлена и высажена.
— Но они уже высаживали! — деликатно напоминал я.
— Ничего. На этот раз это вполне серьёзно!
Возражать было бы напрасно.
Какой-то купец из старых московских фамилий — не то Зотов, не то Филиппов или Морозов — даже принимал пари на любую сумму, что к Новому году будем в Москве.
Некоторых подозрительных персонажей спешно вызывали в разведки и штабы, вели с ними какие-то переговоры.
Много обещали, много предлагали. Немолодые особы сомнительной репутации, работавшие в «Осваге» и в белых разведках, делая хорошую мину при плохой игре, загадочно улыбались и иногда по большой доверенности интимно говорили:
— Ждите больших событий! Скоро поедем домой!
А в Галиполи на острове тихо умирала бессильная разоружённая армия. А на другом острове, Принкипо, в настоящем земном раю, среди роз, глициний и магнолий, в лучшем отеле мира сидели, как в концлагере, русские беженцы на английском пайке и играли в карты на коробки «корн биф» — консервов, проигрывая друг другу свои полуголодные пайки. С горя они отвинчивали дверные медные ручки и продавали их за гроши на барахолке, чтобы курить и пить турецкую водку.
Старые желтозубые петербургские дамы в мужских макинтошах, с тюрбанами на голове, вынимали из сумок последние портсигары — царские подарки с бриллиантовыми орлами — и закладывали или продавали их одесскому ювелиру Пурицу. Они ходили все одинаковые — прямые, с плоскими ступнями больших ног в мужской обуви, с крымскими двурогими палочками-посохами в руках и делали «бедное, но гордое» лицо.
Молодые офицеры, сопровождавшие этих дам, какие-то Вовочки и Николя — бывшие корнеты лихих гусарских и драгунских полков — «красиво» проживали деньги своих спутниц.
В фешенебельном игорном доме, открытом предприимчивым одесситом Сергеем Альдбрандтом, выступал Жан Гулеско, знаменитый скрипач-румын, игравший в своё время у Донона и у Кюба, любимец петербургской кутящей публики. Было одно желание — забыться. Забыться во что бы то ни стало. Сперва играли в баккара, потом ужинали, потом пили «шампитр». Собирались мужскими компаниями по нескольку человек и кутили, вспоминая старый Петербург.
— Жан, нашу Конногвардейскую!
Гулеско знал наизусть все «чарочки» всех полков. Раздувая свои цыганские, страстные ноздри, он подходил к столу.
— Гулеско, наш Егерский! Ну-ка!..
— Встать! Господа офицеры!
Вставали. Пили. Требовали «Боже, царя храни».
Гулеско играл, сверкая белками цыганских глаз, и как-то особенно ловко подхватывал на лету и перекладывал в карман брошенные десятки.
А сидевшие рядом английские офицеры пожимали плечами и презрительно улыбались…
Положение женщин было лучше, чем мужчин. Они «привились». Их охотно брали на всякие должности, мужчинам же найти работу было очень трудно. Мужчины устраивались главным образом при тех же ресторанах: чистили картошку или ножи, мыли посуду. Почтённые генералы и полковники охотно шли на любую работу чуть ли не за тарелку борща…
И всё-таки все как-то жили. Около тех, кто ел пироги, как всегда, питались крохами голодные. Голодных, конечно, было больше, чем сытых, но и сытых было немало. Предприимчивые купцы возили что-то в Батум, нагружали пароходы, возвращались и снова куда-то что-то везли. Потом, когда возить уже было нельзя, «загоняли» свои пароходы, часто не им принадлежавшие, и долго ещё жили на эти деньги. Всякого рода сделки, барыши, деловые знакомства — все это «вспрыскивалось» по-старинному шампанским, отмечалось кутежами, швырянием денег.
Главный заработок был от иностранцев. Им очень нравилось все русское. Начиная от русских женщин, капризных и избалованных, которые требовали к себе большого внимания и больших затрат, и кончая русской музыкой и русской кухней. Простодушные грубоватые американцы, суховатые снобирующие англичане, пылкие и ревнивые итальянцы, весёлые и самоуверенные французы — все совершенно менялись под «благотворным» влиянием русских женщин, ибо переделывали они их изумительно. А русские женщины любят переделывать мужчин! Для иностранцев условия были довольно тяжёлые. Но чего не претерпишь ради любимой!
Помню, был у меня один приятель француз. Человек довольно неглупый, молодой, богатый и весёлый. Подружились мы с ним потому, что он обожал все русское.
— Гастон, — спросил я его однажды. — Вот вы так любите все русское. Почему бы вам не жениться на русской?
Он серьёзно посмотрел мне в глаза. Потом улыбнулся.
— Вот видите ли, мой дорогой друг, — раздумчиво начал он, — для того чтобы жениться на русской эмигрантке, надо сперва… выкупить все её ломбардные квитанции. А если у неё их нет, то её подруги. Раз! Потом выписать всю её семью из Советской России. Два! Потом купить её мужу такси или дать отступного тысяч двадцать. Три! Потом заплатить за право учения её сына в Белграде, потому что за него уже три года не плачено. Четыре! Потом… положить на её имя деньги в банк. Пять! Потом… купить ей апартамент. Шесть! Машину. Семь! Меха. Восемь! Драгоценности. Девять! и т. д. А шофёром надо взять обязательно русского, потому что он бывший князь. И такой милый. И у него отняли все-все, кроме чести, конечно. После этого… — Он задумался. — После этого она вам скажет: «Я вас пока ещё не люблю. Но с годами я к вам привыкну!» И вот, — вдохновенно продолжал он, — когда она к вам наконец почти уже привыкла, вы ловите её… со своим шофёром! Оказывается, что они давно уже любят друг друга и, понятно, вы для неё нуль. Вы — иностранец. «Чужой». И к тому же хам, как она говорит. А он всё-таки бывший князь. И танцует лучше вас. И выше вас ростом. Ну, остальное вам ясно. Скандал. Развод. На суде она обязательно вам скажет: «Ты имел моё тело, но души моей ты не имел!» Зато ваш шофёр имел и то и другое. Согласитесь, что это сложно, мой друг!
Шарж был ядовитый, но в общем довольно верный. И тем не менее женщины всё-таки побеждали. Они выходили замуж за кого угодно, начиная от самых больших особ первого класса и кончая самыми маленькими. А турки вообще от них потеряли головы. Разводы сыпались как из рога изобилия. Мужья получали отступного и уезжали искать счастья кто в Варну, кто в Прагу, кто куда, а жены делались «магометанскими леди» и одевались иногда в восточные одежды, которые носили не без шика.
Константинополь был буквально переполнен молодыми и хорошенькими женщинами. Вся эта военная молодёжь из белых армий где-то в Крыму, в Ростове и Екатеринодаре «с перепугу» переженилась на молодых девчонках и привезла их с собой, надеясь на знаменитый русский «авось». Девчонки сразу освоились и как-то внезапно, точно по уговору, все оказались дочерьми генералов, полковников, губернаторов и миллионеров. Иностранцам они рассказали о себе чудеса. Те слушали их разинув рты. Мужья сердились, но терпели. Главой в доме была жена. Сменив военную форму на штатское, мужчины чувствовали себя как-то неуверенно. Имея много свободного времени, они ревновали своих жён, тяготились создавшимся положением или, наоборот, спокойно мирились с ним и от скуки целые дни торчали в бильярдных…


Генерал Махров о белых. Часть IV

Из книги Петра Семеновича Махрова «В белой армии генерала Деникина».

Благодаря безумной храбрости Слащов пользовался большой популярностью в своем корпусе. Ему, как считал Герман Иванович, Крым обязан и поддержанием внутреннего порядка, который он достигал, однако, чрезвычайно крутыми мерами — виселицами и расстрелами, часто даже без суда. Севастопольские рабочие пели частушки с припевом: «От расстрелов идет дым, но Слащов спасает Крым».
— В Крыму, в общем, настроение, — говорил Коновалов, — спокойное. Что касается портовых рабочих в Севастополе, то они в массе против большевиков, но недовольны дороговизной жизни...
...
Генерал Деникин сообщил присутствующим общую обстановку на фронте, отметив, что корпус Слащова пока прочно удерживает перекопские позиции и что в продовольственном отношении затруднений не встретится. На это заявление некоторые участники совещания позволили себе некоторые иронические реплики, выражавшие сомнения и недоверие. Среди приглашенных выделялся своей резкостью и настойчивостью командир Добровольческой конной бригады генерал Барбович, крайне раздраженный и озлобленный. Генерал Деникин сделал вид, что не замечает грубости, и обратился к Кутепову с вопросом: «Сколько бойцов вывезено добровольцами?» Кутепов доложил, что высадились в Феодосии около 25 тыс. бойцов, вывезены все пулеметы, несколько пушек и некоторое количество снаряжения. На это в Донской группе последовали возгласы: «Здорово! Заблаговременно было погружено!» Главнокомандующий и к этому отнесся спокойно, словно он не слышал этой злой реплики, и, обратившись к донцам, спросил: «Каковы ваши силы?» Сидорин, на этот раз корректный, но подавленный, доложил, что вывезено около 10 тыс. безлошадных казаков, причем многие не имели даже седел. О состоянии войск он откровенно сказал, что они совершенно дезорганизованы, небоеспособны, и что потребуется много времени, чтобы из них создать боевую часть...
[Читать далее]
Поведение многих из присутствующих генералов на этом собрании на меня произвело грустное впечатление. То, как с Деникиным говорили Барбович и другие, напоминало отношение прислуги в доме разорившегося барина. Между тем три года эти генералы были полностью подчинены воле Главнокомандующего и относились к нему с почетом и уважением. Победителя не судят! А побежденному забывают былые победы, и ослы лягают его своими копытами. Таков неизменный закон психологии «черни», хотя бы и одетой в генеральские мундиры!
Узнав 16-го об официальном упразднении министерств и об образовании при Главнокомандующем «делового учреждения» во главе с Бернацким, Мельников спешно прибыл вечером в Феодосию в сопровождении Чайковского и еще нескольких лиц из своего правительства. Все они были взволнованы и просили свидания с генералом Деникиным. Между прочим Чайковский задал Главнокомандующему такой вопрос:
— Скажите, Антон Иванович, что Вас побудило совершить государственный переворот?
Видимо, Чайковский придавал серьезное значение существованию демократического правительства Мельникова и был огорчен, что роспуск его произошел без всяких обычных в таких случаях формальностей.
— О каком перевороте Вы говорите? — спросил Деникин. — Я вас назначил, и я вас распустил.
Через день или два правительство Мельникова почти в полном составе явилось к генералу Деникину, чтобы выразить Главнокомандующему пожелание успеха, а затем министры уехали в Константинополь с надеждой быть вновь призванными к власти, когда в них появится необходимость.
С первых дней прибытия Ставки в Феодосию генерал Слащов просил разрешения генерала Деникина приехать в штаб, чтобы представиться Главнокомандующему. Генерал Деникин просьбу отклонил. 17 марта около 10 часов вечера мне доложили, что Слащов просит меня подойти к телеграфному аппарату. Выползла телеграфная лента с просьбой Слащова: «Доложите Главнокомандующему, что мне необходимо с ним поговорить по важному и неотложному делу». Я спросил, в чем заключается это дело. Слащов продолжал настаивать, чтобы к аппарату подошел генерал Деникин. Когда я об этом доложил Главнокомандующему, он ответил: «Ни в какие разговоры я с ним вступать не намерен, а если он самовольно попытается приехать в Феодосию, то я прикажу его повесить. Так и скажите ему»…
Уже давно Слащов вел себя двусмысленно в отношении к Главному командованию и держал себя в Крыму как «царек». Он не прочь был захватить власть, но ему до сих пор мешал Врангель. Теперь же Слащов нашел сторонников среди крымской общественности, армянского и татарского населения Крыма и инородческого духовенства. Он решил собрать 23 марта совещание из их представителей, чтобы предложить Деникину отказаться от власти. В этот заговор Слащов пытался вовлечь и Кутепова, но последний уклонился.
Характерно, что Слащов не указывал лицо, которое должно было бы заместить Деникина. Очевидно, что он считал таковым себя...
Нормальные взаимоотношения между генералом Деникиным и генералом Кутеповым были поколеблены телеграммой Кутепова от 28 февраля. В этой телеграмме… Кутепов позволил себе предъявить ряд требований Главнокомандующему в отношении мероприятий при эвакуации добровольцев. Несмотря на то, что генерал Деникин отнесся к этому поступку Кутепова в высшей степени мягко и что Кутепов поспешил принести Главнокомандующему свои извинения, объяснив свой необдуманный шаг «нервной атмосферой» и «искренним желанием» помочь генералу Деникину «расчистить тыл», возврата к искренним взаимоотношениям, существовавшим между Главнокомандующим и Кутеповым до этого инцидента, быть не могло.
Во время новороссийской эвакуации продолжали распространяться слухи о том, что готовится переворот. Генерал Хольман, начальник английской военной миссии, несколько раз мне об этом говорил, советуя принять необходимые меры безопасности в отношении Ставки. Более того, он вполне определенно указывал на корниловцев и на их начальника полковника Скоблина, который хотел совершить переворот в пользу Кутепова. Попытка Слащова в первые дни прибытия Кутепова из Феодосии в Севастополь склонить его к участию 23 марта в совещании представителей крымских общественных деятелей, на котором предъявить Деникину требования покинуть свой пост, успеха не имела. Кутепов не только отказался от этого предложения, но 19 марта прибыл в Феодосию и предупредил Деникина о готовящемся совещании. В свою очередь, Кутепов предлагал Деникину вызвать старших войсковых начальников и выяснить отношение войск к Главнокомандующему. В Добровольческом корпусе, считал Кутепов, только одна дивизия вполне благонадежна — это Дроздовская...
Во главе этой дивизии, которую в армии называли «Деникинская гвардия», стоял молодой, энергичный и храбрый генерал Витковский... Душой ее была группа офицеров во главе с командиром 1-го Дроздовского полка полковником Туркулом. Это был человек железной воли, решительный, не знавший сомнений в достижении поставленной цели... Туркул и его сподвижники открыто говорили, что они самым жестоким образом расправятся со всеми теми, кто до сих пор пытался подрывать власть Главнокомандующего.
Несомненно, что «заговор» Туркула, конечно, касался и Кутепова, напоминая ему о недопустимости повторения подобного тому, что сделал Кутепов телеграммой от 28 февраля, предъявив Главнокомандующему в ультимативной форме ряд требований.
Витковский оставался по-прежнему дисциплинированным в отношениях с Кутеповым, своим командиром корпуса, но держал себя сдержанно-холодно.
Здесь уместно ответить на вопрос, какую позицию по отношению к генералу Деникину занимал Кутепов после эвакуации из Новороссийска в Феодосию. 19 марта поздно вечером к Деникину явился Кутепов. Их беседа была продолжительной и закончилась очень поздно. О чем говорили Главнокомандующий и командир Добровольческого корпуса, никто не знал.
В Феодосии, в гостинице «Астория», где размещался штаб Главнокомандующего, рано утром 20 марта мне доложили, что генерал Деникин просит меня к себе. Я немедленно пошел в кабинет Главнокомандующего и застал генерала Деникина стоящим посреди комнаты. Очевидно, он ждал моего прихода. Лицо его было бледным и утомленным, глаза лихорадочно блестели. Одет он был в серый непромокаемый плащ. Опустив руки в карманы, он ежился от холода.
Я давно знал генерала Деникина еще по нашей совместной службе в 8-й армии генерала Брусилова. Мне доводилось его видеть в самых тяжелых условиях, всегда умеющего владеть собой. Само его присутствие заражало других бодростью и рассеивало всякое уныние. Вот почему вид генерала Деникина меня поразил, и у меня мелькнула мысль, не произошло ли чего-либо серьезного. Поздоровавшись, Главнокомандующий протянул мне клочок бумаги, исписанный карандашом, и сказал:
Прочтете, и прошу немедленно разослать по назначению.
Я начал читать. Это был приказ о созыве Военного совета на 20 марта вечером под председательством генерала Абрама Михайловича Драгомирова для выбора нового Главнокомандующего. Для меня это было настолько неожиданно и казалось столь опасным в данный момент, что невольно вырвалось:
Да это ведь невозможно, Ваше Превосходительство!
Генерал Деникин, обычно приветливый, на этот раз мрачно и категорически возразил:
Никаких разговоров. Мое решение бесповоротно, я все обдумал и взвесил. Я разбит морально и болен физически. Армия потеряла веру в вождя, я потерял веру в армию. Прошу исполнить мое приказание...
Возвратившись в свою рабочую комнату, я пригласил генерал-квартирмейстера полковника Германа Ивановича Коновалова и протянул ему приказ. Он прочел его и, широко открыв глаза, сказал: «Ничего не понимаю. Впрочем, в минувшую ночь у Главнокомандующего долго сидел Кутепов и о чем-то с ним говорил». О чем они говорили, Коновалов не знал, не знал и я, но догадывался, что дело касалось настроения добровольцев и их отношений к генералу Деникину.
…я вспомнил, как в Новороссийске начальник английской военной миссии генерал Хольман предупреждал меня 11 марта о готовящемся перевороте добровольцев в пользу генерала Кутепова и настаивал на немедленном перемещении поезда Главнокомандующего на цементную пристань под охрану английских войск. Я вспомнил, как 12 марта генерал Хольман сообщил мне о попытке добровольцев (корниловцев?) сменить английские караулы своими на цементной пристани.
Члены Военного совета собрались в первом этаже в большом зале дворца...
Генерал А. М. Драгомиров прервал молчание словами:
— Господа, объявляю собрание Военного совета открытым... Главнокомандующий генерал-лейтенант Деникин категорически решил покинуть свой пост. На основании его приказа мы должны избрать нового Главнокомандующего.
Генерал Драгомиров замолчал, как бы ожидая что-либо услышать в ответ на эти слова. Снова наступила полная тишина. Я обернулся направо и посмотрел на Кутепова. Он сделал движение, словно хотел встать, но потом занял прежнее положение и продолжал сидеть, опустив голову. Сидорин нагнулся и что-то тихо сказал рядом сидевшему с ним генералу Келчевскому. Тот, глядя на Кутепова, улыбнулся. Генерал Драгомиров оглядел всех, ожидая ответа, и произнес:
— Господа, прошу высказываться.
Минута всеобщего молчания... Вдруг встал генерал Слащов, одетый в черную черкеску с белым расшитым галунами башлыком и, повернувшись спиной к генералу Драгомирову, размахивая широкими рукавами черкески, стал развязно говорить:
— У нас нет выборного начала. Мы не большевики, это не Совет солдатских депутатов. Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже.
— Верно, верно! — стали поддерживать Слащова члены Совета его корпуса. Другие были безразличны. Только среди кубанцев кое-кто перешептывался. Генерал Драгомиров тоном начальника довольно резко заметил, что Военный совет не имеет в виду «выбирать», а должен назвать имя того, кто достоин занять пост Главнокомандующего.
Лицо Слащова исказилось нервной, неприятной гримасой, и он продолжал:
— Назвать имя — значит выбирать. Мы этого не можем сделать. Сегодня будем выбирать мы, а завтра станут смещать нас и выбирать на наше место.
Генерал Драгомиров вновь, как бы отдавая приказ, отчеканивая каждое слово, довольно грубо остановил Слащова и попросил прекратить рассуждения о «выборах» и исполнить приказ Главнокомандующего, то есть назвать имя заместителя.
Слащов повернулся в сторону Драгомирова. Лицо его обезобразилось презрительной улыбкой безусого рта. Он широким взмахом руки закинул далеко за плечо конец башлыка и, повернувшись спиной к председателю Совета, сел на стул. В зале все стихло, но в коридоре были слышны шепот и шум голосов «охраны».
Со стороны правее Кутепова встал молодой небольшого роста генерал, с румяным лицом, одетый строго по форме и с иголочки. Это был начальник Дроздовской дивизии Витковский. Он звонким, приятным голосом заявил:
— Нам не нужно нового Главнокомандующего. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться на своем посту.
— Просить генерала Деникина! Да здравствует генерал Деникин! Ура генералу Деникину! Ура! — раздался всеобщий крик и шум.
— Ура генералу Деникину! — повторяли многочисленные голоса. Лица большинства оживились. Генерал Улагай что-то горячо говорил своему соседу... Другая небольшая группа кубанцев как бы протестовала. Донцы и моряки были безразличны... Кутепов продолжал сидеть мрачно, не меняя позы, не проронив ни одного слова, не сделав ни одного движения. Генерал Драгомиров явно выходил из себя. Лицо его налилось кровью, и он тоном начальника резко стал призывать к порядку.
Когда наступило успокоение, он опять, отчеканивая каждое слово, точно слова команды, повторил: «Генерал Деникин мне сказал, что его решение категорическое и бесповоротное. Я прошу, господа, приступить к делу исполнения приказа Главнокомандующего и назвать имя заместителя генерала Деникина».
В это время в группе Добровольческого корпуса кто-то опять громко крикнул:
— Да здравствует генерал Деникин! Просить генерала Деникина по аппарату изменить свое решение!
— Просить! Просить! — раздавались голоса в разных концах зала. Только моряки казались безучастными, да среди кубанцев было какое-то замешательство.
Лицо генерала Драгомирова побагровело от непривычного для него неповиновения. Он еще раз повторил, что решение, принятое генералом Деникиным, непоколебимо. Однако настойчивые возгласы с требованием просить Главнокомандующего по аппарату изменить свое решение и продолжать оставаться на своем посту вынудили Драгомирова поручить делопроизводителю совета Генерального штаба полковнику Аметистову доложить Главнокомандующему по аппарату через полковника Колтышева пожелание Военного совета.
Полковник Аметистов ушел на телеграф...
Прочтя ленту телеграфного разговора, Драгомиров торжествующим тоном сообщил Военному совету о неизменности решения Главнокомандующего.
В зале наступила тишина...
Вдруг встал сидевший как раз напротив меня начальник штаба флота капитан 1-го ранга Рябинин и спокойно произнес:
— Мы должны назвать имя того, кто мог бы заменить генерала Деникина. Я не сомневаюсь, что это имя теперь у вас на уме. Это генерал Врангель!
Моряки оживились. Раздалось несколько голосов:
— Да, генерал Врангель.
Рябинин сел. Наступило опять молчание. Генерал Драгомиров, казалось, преобразился, точно он только и ждал, чтобы услышать имя Врангеля, и поспешно громко произнес:
— Итак, господа, генерал Врангель?
Общее молчание. Вдруг капитан 1-го ранга Рябинин поддержал Драгомирова, громко крикнув:
— Да здравствует генерал Врангель!
Только несколько нерешительных голосов в зале повторили имя Врангеля, и наступило гробовое молчание. Ощутилась какая-то неловкость. Ясно было, что кандидатура Врангеля не вызывает одобрения. Тем не менее Драгомиров поторопился закрыть заседание без баллотировки имени Врангеля и поручил полковнику Аметистову доложить по телеграфу через полковника Колтышева генералу Деникину о результате решения Военного совета…
Дроздовцы еще раз пытались по аппарату через полковника Колтышева просить Главнокомандующего не покидать свой пост. Они умоляли генерала Деникина об этом, покрыв телеграфную ленту многочисленными подписями, но на подпись Кутепову ленту не предложили.
Рано утром 22 марта в Севастопольскую бухту прибыл на английском военном корабле «Император Индии» генерал Врангель…


Никанор Савич о белых. Часть V

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.
Для поддержания порядка в тылу до момента отхода судов в Севастополь была создана власть коменданта тыла с особыми полномочиями с генералом Скалоном во главе. В это критическое время вновь выплыла на мгновение странная фигура Слащова... В своих воспоминаниях о закате звезды Деникина я вскользь отметил, как отрицательно относилось к Слащову правительство Деникина новороссийского периода. Затем его энергия при защите Крыма от иррегулярных банд создала ему громкое имя спасителя Крыма... Но во время операции красных на Днепре, которая кончилась захватом ими переправы у Каховки, его слава померкла. Конечно, он винил в неудаче других, но Врангель был другого мнения и отчислил его от командования. В это время его просто стали считать не совсем нормальным, каким он и был на самом деле. В утешение ему дали титул «Крымского», он выдумал себе какую-то фантастическую форму, ходил перепоясанный мечом, подаренным ему благодарными ялтинцами. Словом, когда я его увидел на одном заседании, для меня не осталось сомнения, что это человек, у которого не все дома.
[Читать далее]
Теперь, в момент общего отступления, он вдруг выступил, требуя назначения для спасения Крыма. Ему предложили проехать на фронт, об этом начали писать газеты, но на деле ничего, кроме бутафории, не получилось. Никуда он не поехал, Крыма не спасал, а смиренно сел на один из отходящих пароходов и благополучно со всеми нами эвакуировался.
Впрочем, уже никто ничего сделать не мог, армия отступала «по способности»...
В Севастополе было сильнейшее напряжение, опасались забастовки рабочих, бунта запасных частей и так далее...
Больше всего осталось чинов морского Контроля с его начальником во главе. Другие чины Контроля просили меня перед эвакуацией зачислить их в морской Контроль, который казался им некоторой гарантией против репрессий. Впоследствии пришлось узнать, что большинство моих бывших подчиненных не ошиблось в своих расчетах, они были арестованы, сосланы в концентрационные лагеря, но затем помилованы и зачислены на службу в большевистский контроль.
Среди военных иллюзий о пощаде было меньше, они почти все старались выехать. Тут сказалось, какое большое число военных всяких рангов таилось у нас в тылах. Однажды, за несколько дней до посадки, Скалон сказал мне, что только теперь узнал, сколько у нас паразитов. На мой вопрос, что он имеет в виду, последовал ответ, что он отдал распоряжение о регистрации находившихся в Севастополе военных для учета их при размещении на суда, причем оказалось, что в сутки зарегистрировано чуть ли не восемнадцать с половиной тысяч одних офицеров, тогда как в этот момент на фронте находилось не больше двадцати тысяч бойцов. Столько же уклоняющихся было и в других городских центрах. Немудрено, что при двадцати или двадцати пяти тысячах бойцов на суда село много более 75 тысяч военных. Когда же началась сортировка по лагерям, у Кутепова опять осталось около 25—27 тысяч человек, которые и составляли действительную силу нашей армии. Все остальные были элементы наносные или уклоняющиеся от действительной борьбы, которые ютились в наших тылах, спасаясь от большевиков. На самом деле их было гораздо больше, так как многие остались в Крыму после нашего ухода.
…я узнал, что в силу заключенного соглашения Врангеля с французским адмиралом все наши казенные суда транспортного флота передаются французам в качестве обеспечения возмещения расходов по содержанию эвакуационных частей армии...
По возвращении на берег я пошел к Гербелю, чтобы выяснить, что можно ликвидировать из имущества, находившегося еще на берегу. Затем надо было немедленно вскрыть и описать все, что находилось на судах и что было приведено из Крыма.
Делать это надо было возможно скорее, денежные средства были ничтожны, а расходы предстояли громадные. К тому же на судах голодающие люди начинали торговлю казенным имуществом, что крайне облегчалось тем, что около судов все время вертелись десятки лодок, которые торговали съестным как за деньги, так и за всякого рода имущество — до сапог и форменного платья включительно. В то же время можно было ждать, что кредиторы предъявят иски и в обеспечение их наложат арест на все, что принадлежит правительству Врангеля.
Врангель считал, что все остатки наших средств должны быть сохранены на содержание армии и военных учреждений, что эта сила может еще пригодиться, поэтому надо сохранить возможно больше людей в частях. Таким образом, нам предстояло прекратить платежи по обязательствам и долгам.
Для меня было ясно, что если это станет известным, тотчас посыпятся судебные аресты на все наше имущество и на остатки денежных сумм, хранившихся в банках...
Мы были гостями на чужой территории, вполне бесправными и бессильными нежелательными иностранцами. У нас не было опоры, наша касса была пуста, реальной силы за нами не было.
…французы… просто реквизировали все имущество, вывезенное из Крыма. Сперва они наложили руку на три больших парохода с углем, пришедшие в наш адрес, а затем им это понравилось и они распространили эту меру на все, что находилось на судах. Особенно тяжело было для нас потерять грузы, находившиеся на «Рионе», это был наш единственный запас обмундирования и материалов для шитья теплой одежды, а между тем войска очень страдали от холода и плохого обмундирования, пришедшего в полную негодность во время последних боев и эвакуации. Стоимость этого имущества оценивалась во много десятков миллионов франков, средств приобрести новые материалы у нас не было, таким образом отпадала последняя надежда сносно одеть людей, хотя наступала уже зима, дул вечный ветер, постоянно шел мелкий дождь. Но приходилось покориться — без помощи французов мы не могли прокормить армию и десятки тысяч беженцев…
Ликвидация Южно-Русского правительства, произведенная поспешно и без всякой предварительной подготовки вопроса, вызвала много трений и трудностей. Между приказом о ликвидации старого аппарата и созданием новой ячейки прошло некоторое время, причем в сознание иностранцев проникла мысль, что никакого преемства власти тут не имеется, что старая власть, которая как-никак существовала на своей территории и даже признавалась, упразднена, что все мы стали просто беженцами, просто людской пылью, без связи и организации. Они не хотели признавать за Врангелем права делать новые назначения в Константинополе, поэтому они немедленно использовали обстоятельства и перестали с нами считаться. Еще накануне они писали нам — «г. министр», после приказа о ликвидации стали приказывать и грозить, рассматривая нас как каких-то приказчиков частной компании, находящейся в ликвидации и прекратившей платежи. Таким образом, новая организация сразу попала в крайне трудное положение, даже личная неприкосновенность старших начальников не была ограждена. Был момент, когда Пильц был вынужден лечь в постель в посольстве и отлеживаться, чтобы не быть арестованным в административном порядке английским высоким комиссаром.
Не менее ошибочна была эта мера по отношению к тем, кого непосредственно касалась. Врангель не хотел считаться с самолюбием и личными интересами лиц, коих касалось новое распоряжение. В положении, в котором он находился, Главнокомандующий был в сущности лишен возможности и права принуждения. Следовательно, подчинение ему стало актом чисто добровольным, делом внутренней совести каждого. А он не хотел этого ни понять, ни допустить, как будто мы все еще были в Крыму, среди верных войск на своей территории. То, что было допустимо тогда, что молча исполнялось, стало немыслимым теперь, вызывало страшное раздражение, иногда противодействие. Многие управления целиком, со своими начальниками во главе находились еще на кораблях, там же была вся отчетность, все книги и документы, которые удалось кое-кому вывезти. Когда люди узнали, что они уже за бортом, что им предстоит перейти немедленно на беженское положение, у многих опустились руки, они перестали интересоваться дальнейшим сохранением остатков архивов, с таким трудом вывезенных. Другие озлились и у них создалась психология: на нас наплевали, и мы наплюем...
Мораль быстро падала. Мужчины начали заниматься всякими темными делами, женщины производили самое жалкое впечатление...
Для Парижа, не только для французов, но и для русского Парижа, Врангель перестал быть Главнокомандующим, начальником и главою белого лагеря, на него смотрели как на одного из беженцев...
Казакам было отказано в субсидии. Тогда произошел разрыв их с Врангелем. Атаманы и казачьи правительства собрались и заключили между собой союз, организовали Совет объединенных Дона, Кубани и Терека. В основу этого объединения было положено: полная независимость от Врангеля, широкая демократическая платформа на основе отрицания принципов, положенных в основу крымского соглашения...
Несколько тысяч казаков, кажется, до шести тысяч, записалось в репатрианты. Большинство из них выехало потом на родину...
Подобный же отказ в помощи получили высшие иерархии русской церкви. Они прибыли в Константинополь без всяких средств и просили назначить им определенное содержание и отпустить средства на церковное управление. Врангель наложил резолюцию «денег нет», что, конечно, было верно, но тем не менее создало враждебное к нему отношение.
В это время все чины армии сидели исключительно на французском пайке...
Как легко было наложить арест на наше имущество, насколько мы были беззащитны, можно судить по следующему факту. Когда выяснилось, что мы не можем более платить по долгам, кредиторы стали передавать свои претензии иностранцам, а те обратились к высокому английскому комиссару. Тот распорядился наложить арест не только на суммы казны, но и на текущие счета лиц, имевших какое-либо отношение к организации Врангеля.
…когда французы решили конфисковать все имущество организации Врангеля, они приказали сдать им грузы, находившиеся на судах. Была образована комиссия по передаче имущества, но по приказу французской власти их приемщики отказались давать какие-либо квитанции за сдаваемые им товары. Мои представления остались тщетны, пришлось подчиниться. Французы имели при этом как бы обиженный вид, они говорили: «Что вы беспокоитесь, мы имеем свою прекрасно поставленную отчетность, где все принятое от вас заносится на приход и впоследствии может быть всегда приведено в известность». Не знаю, какова была их отчетность, но факт тот, что вся она в один прекрасный день вместе со всеми бумагами интендантства сгорела до последнего лоскутка...
Сильнее, чем физические лишения, давила нас полная политическая и юридическая бесправность. Никто не был гарантирован от произвола любого агента власти каждой из держав Антанты. Даже турки, которые сами находились под режимом произвола оккупационных властей, по отношению к нам руководствовались правом сильного, отрицая наши права и ставя нас на положение бесправных пришельцев...
Жизнь была полна мелких забот, неприятных столкновений, ежедневной борьбы за бытие армии. Всем было тяжело, особенно тем, кто имел какие-либо отношения к денежным расчетам с иностранцами. Многочисленные кредиторы, из коих многие были добросовестные, с каждым протекшим днем все более отчаивались получить когда-либо свои деньги. Они становились, естественно, все более назойливыми и требовательными. Конфискация товаров французами и реквизиция ими последних остатков сумм Врангеля во Франции привела всю эту массу людей в полное отчаяние. Одни из них грозили применить меры принуждения при помощи высоких комиссаров, другие просто угрожали побоями и даже покушениями на должностных лиц, если им не будут оплачены деньги.
На моего помощника, старшего чина Контроля в Ликвидационной комиссии, дважды были произведены нападения, причем он был сильно побит. Моя жена жила постоянно в страхе за мою судьбу, так как мы получали предупреждения о предстоящем убийстве, если деньги не будут выплачены кредиторам. Но самое тягостное было то, что высокие комиссары, главным образом английский, действительно начали вмешиваться в дела расчетов с кредиторами и настойчиво требовали уплаты их подданным, из коих большинство было просто подставными лицами, прикрывавшими претензии лиц других национальностей.

Маргулиес о белых. Часть XIV (последняя)

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

1920 год
13 октября
Группа близких к «сферам» требует серьезных поправок во Врангелевском режиме: требуют прекращения антисемит­ской пропаганды и приближения к демократическому укладу. Струве заявляет, что никаких поправок не надо — все де обстоит благополучно. Маклаков в интервью уклончив: как будто и не скверно у Врангеля, но все же прямо не говорит, что хорошо...
Что же касается Струве — он все от­рицает: и антисемитизма нет и демократия в полном цвету.
[Читать далее]
25 октября
Русские заграницей. Профессор Г. Л. Тираспольский рассказал: прочитал он в «Последних Новостях» публика­цию (много раз повторялась) о русском академическом союзе. Пошел туда записываться; на улице перед домом кучка рус­ских рабочих; спрашивает их: «здесь ли русские учрежде­ния?»
— А вы куда идете? — ухмыляется рабочий.
— А что?
— Увидите.
Тираспольский заходит, спрашивает привратника — здесь академический союз?
— Нет такого, а впрочем спрошу секретаря Земского и Городского Союза, который здесь.
Выходит секретарь и объявляет: «здесь почтовый адрес академического союза, другого адреса у них нет».
Тираспольский на дверях видит карточку А. А. Титова: «принимает от 10 до 12». На другой двери: «Н. Четвериков принимает от 10 до 12». Было 11 часов. Тираспольский спрашивает Титова: «Уже ушел».
— А Четвериков?
— Еще не пришел.
Выходит Тираспольский на улицу.
— Ну, что нашли, кого надо? — смеются рабочие, — а мы вот уже сколько дней ходим, — никого никогда не бывает.
31 октября
Познакомился с генералом Юзефовичем — представи­телем Врангеля. …рассказывает, что покойный Николай II внимательно читал всеподданнейшие прошения и отмечал пропущенные запя­тые и грамматические ошибки…
Видел Н. В. Чайковского. Савинков ему рассказал, что некоторое время тому назад все было организовано в Москве для убийства Ленина, причем главный материал для слежки дала близкая ему особа. Однако в решительный момент лицо это отказалось указать, где Ленин. Участвовало в этом заговоре 20 офицеров; когда же пытались организовать убийство Троцкого         , ни одного офицера не нашлось для этого дела.
4 ноября
Мильеран на прошлой неделе у себя за столом… заявил: «досадно, что у Врангеля появился конкурент». Очевидно, речь идет о Савинкове с Балаховичем. О Булак-Балаховиче в «Свободных Мыслях» ряд разобла­чительных статей. Философов захлебывается за себя и за Савинкова: «детские глаза Балаховича внушают к нему пол­ное доверие»; Е. Кодрин сообщает разбойные его подвиги, а Теффи печатает собственные признания Балаховича.
5 ноября
Врангель популярен среди военных; среди рабочих нет. Городское население (торгово-промышленное) и кресть­янство к нему равнодушны…
Крестьяне в общем земельной реформой довольны, но доверия в прочности закрепления земли нет никакого. Нет, не только потому, что видели приход и уход гене­ралов, а Врангель для них только генерал и больше ничего, но еще и по двум другим причинам: а) правительство сна­чала обещало дать купчие на землю, но потом заявило, что даст пока удостоверения, а купчие лишь после пятилетнего исполнения крестьянами обязательств передачи помещику 1/5 урожая; крестьяне и говорят, — значит, пока что земля не наша, а будет нашей только через 5 лет, и б) крестьяне готовы были бы платить правительству 1/5 часть, но поме­щику не хотят. «Как, говорят, платить этому помещику, сын которого офицер приходил в прошлом году с добровольцами и кого вешал в деревне, кого сек, а мы будем эту сволочь содержать?»
Крестьяне не верят ни большевикам, ни Врангелю. Большевиков называют: «энти», а солдат Врангеля: «кадети» (первые добровольцы была молодежь из кадетских кор­пусов), — и те и другие берут насильственно крестьянскую молодежь в строй, отбирают лошадей, скот, тачанки… Крестьяне во всей этой войне — tertius, плачущий и платящий. Объясняя диспозиции, всегда говорят: «вон там стояли «энти», а здесь вот «кадети», а «наши» посередке». Доверия к успеху Врангеля — никакого. Помочь ему боятся: «опять энти придут, — беда будет».
О монархических чувствах и помину нет. Николая II называют «Николашка», о Михаиле ничего не знают. Вран­геля и офицеров считают приверженцами старого режима: «почему они погоны носят?» Молодежь в деревнях распро­пагандирована погромной литературой и службой в боль­шевистских рядах. Ненависть к большевикам очень сильна, но свободная критика старого и ненависть к нему у крестьян­ской молодежи тоже очень большая.
В тылу Врангеля есть уже зеленые. Бродят по го­рам и грабят. Не хотят служить ни большевикам, ни Вран­гелю.
Солдаты легко переходят от Врангеля к большеви­кам и наоборот, особенно, если при этом приближаются к родной деревне.
Разбойники на больших дорогах почти уничтожены. Вешали их беспощадно. Характерно, что среди разбойников почти не было солдат; в шайке из 5 человек — 3 офицера и 2 вольноопределяющихся. Офицеров в Крыму делят на «офицеров», «офицерье» и «Миколаевичей».
В феврале до прихода Врангеля, когда Слащев спа­сал на Перекопе Крым от нашествия большевиков, он по­слал в Севастополь на ялике офицера Орлова, навести по­рядок в тылу, раскассировать все тыловое дно, пьянствовав­шее и грабившее — остатки деникинской эпопеи. Генерал Покровский согнал Ялтинских обывателей, роздал им ружья и заявив, что Орлов идет с большевиками, заставил идти ему навстречу. При встрече парламентеры Орлова заверили, что они не большевики, а посланцы Слащева и идут на­водить порядок среди тыловой сволочи. Боя не произошло. Покровского арестовали, как и много других тыловых офи­церов и кое какой порядок навели. А потом офицеры, окру­жавшие Орлова, разлакомившись наживой, заставили Орлова идти второй раз, чтобы грабить. Это не удалось, Орлов был разбит под Алуштой и с тех пор о нем ничего не слышно.
Слащев смещен за неисполнение важных военных стратегических распоряжений, — а ослушался он потому, что пьяница и морфинист.
Когда после десанта в Феодосии, Деникин выяснил, что ему показываться среди офицеров нельзя, — убьют, — то он предложил генералитету собраться и выбрать ему за­местителя. Генералы собрались, дошли до того, что бро­сали друг другу в голову стулья и никого не выбрали, заявив Деникину, что выборного начала они в армии не признают, пусть де сам назначит себе преемника. Деникин не успел их еще уведомить о своем выборе, как пришло радио из Константинополя, что англичане сговорились с Врангелем и что английский броненосец везет его в Сева­стополь. После этого Деникин и передал ему командование. (В публике усердно распространяли слухи, что Врангеля выбрали генералы и Деникин его «самостоятельно» указал).
9 ноября
Условия жизни в Крыму ужасны — голод, холодно и нет элементарных удобств. На совещание съехались черные... Доклад Бернацкого — пустое место... Жизни в Крыму никакой.
11 ноября
X..., — крупная фигура из Крыма, наблюдательный, образованный, с большим государственным опытом, — го­ворил мне сегодня:
Врангель энергичен, жесток, крайне честолюбив; умственное развитие — инженера, остановленное жизнью ка­валериста; скоро соображает, но понимает буквально и грубо. Очень быстро принимает решения, требует немедленного и быстрого исполнения, расправляется скоро и беспощадно. Не понимает, почему нельзя казнить публично: «готов сам тянуть повешенного за ноги». Приемлет все, что целесо­образно; без предрассудков; готов назначить кого угодно на какой угодно пост, если подходящий человек. О госу­дарственном управлении имеет смутное представление; пуб­ликует приказы министру торговли в газете, не обратившись к нему с предварительным предложением или запросом. Смел и осторожен. Резюме: «несомненно талантлив, но чтобы вы­путаться из этой каши, нужен гений, а Врангель не гений».
Кривошеин цепок, гибок, в совершенстве обладает старыми приемами управления. Грубо льстит, извивается, ухаживает за духовенством, за черной сотней. Если Вран­гель и желал бы отделаться от него, это было бы не легко. Кривошеин сам уйдет, как только почувствует, что в Крыму неладно. Отъезд Кривошеина из Крыма нужно считать предвестником падения Крыма.
Поповская антисемитская пропаганда и распущен­ность черносотенной прессы — дело рук Кривошеина…
Струве витает в облаках; мыслит спутанно; в прак­тической жизни беспомощен.
Глинка, министр земледелия и землеустройства, много вредит Врангелю своей крайней непопулярностью и хищни­ческой публикой, представляющей его на ответственных по­стах.
Кривошеин умышленно не созывает земств и городов, ибо губернское земство, а за ним и другие, немедленно потребовали бы возвращения к власти бывшего правитель­ства С. С. Крыма...
В волостное земство умышленно не включили без­земельной интеллигенции; допущены только земельные соб­ственники.
Раздача земли в Крыму не имеет того важного для крестьян значения, которое ей приписывают здесь в Париже; в шести уездах Крыма раздавать почти что некому, так как там очень мало безземельных и малоземельных крестьян; а в 3-х уездах Таврии, где иное положение, реформу хотя и начали проводить, но сейчас это ни к чему, так как там большевики. Первая редакция закона 25-го мая была очень неудачна, так как помещику отдавалась 1/5 среднего урожая, а не одна пятая «действительного полученного», а так как засеивалось не более одной трети, то выходило, что почти две трети урожая приходилось бы отдавать; эта ошибка, исправленная в июле, сразу дискредитировала закон.
Гурко расхваливал в своем докладе левизну «Кресть­янского Союза» в Крыму и газеты «Крестьянский Путь», призванных пропагандировать земельную реформу и, по словам Гурко, ушедших далеко влево. На самом же деле союз и газета создание министра земледелия Глинки, юдофобское и реакционное…
Жизнь материальная ужасна в Крыму, так что армия, офицерство особенно, может развратиться за время зимовки в тылу.
Врангель уволил Слащева в отставку за то, что тот в июле ослушался его приказа при нападении больше­виков на Перекоп; он не призвал во время на помощь ге­нерала Кутепова, как ему было приказано, и хотя и отра­зил большевиков, но не поймал их в западню и сам потерял несколько тысяч человек. При Деникине Слащев на его приказы отвечал: «исполню, сообразуясь с местными обстоятельствами», и делал, что хотел. Врангель этого не позво­лил и удалил Слащева.
Генерал Коновалов своей левизной не нравится большинству генералов Врангеля, и Врангелю трудно при­мирить с ним офицерство.
При походе Врангеля на Кубань кубанские ата­маны, сидящие в Крыму, убедили Врангеля, что Кубань не­медленно подымется. Оказалось — ничего подобного. Правда, генералы Врангеля привели с собой несколько тысяч каза­ков, но все это рвань, что получше — осталось дома в станицах. Потери Врангеля, особенно юнкерами, были очень велики, главное потому, что два генерала, командовавшие отрядами, действовали в разрез, не помогая друг другу и спеша перегнать друг друга по дороге в Екатерннодар...
Рассказана мне сегодня любопытная история продажи первого парохода с ячменем из Крыма. Пароход этот не­давно пришел во Францию. Перед уходом его из Крыма Воробьев, приехавший в Крым на экономическую конферен­цию, совершил по поводу этого ячменя какую то сделку с Крымским правительством... Про­дажа ячменя во Франции была поручена С. С. Крыму... В Алжире, куда С. Крым отвел пароход с ячменем, разгрузка происходила шаландами… Губернатор предупредил Крыма, что нельзя подпускать шаланд к пароходу без установки строгого наблюдения, так как много украдут. Пока Крым был на берегу у губернатора, шаланды уже стали разгружать пароход и, в окончательном результате, оказалась недохватка 1250 мешков с 80 тоннами ячменя. С. С. Крым немедленно потребовал от портовых властей расследования; обратились к местным адвокатам; французы сперва заявили, что недо­хватка следствие утруски 2%, а когда Крым запротесто­вал: 2% не могут утрястись при перевозке в несколько са­жень, французы заявили «разница в весе потому, что при переводе пудов в килограммы произошла ошибка». Когда им объяснили, что как бы не переводить, все же это не объясняет недохватки в 1240 мешков (а общее число меш­ков было запротоколировано при нагрузке в Севастополе под наблюдением офицеров), французы сдались и правитель­ство обязалось уплатить украденное полностью. Несмотря на тщательное наблюдение за погрузкой в Севастополе, нагрузили около ста тонн с долгоносиками…
12 ноября
В министерстве иностранных дел уже несколько дней назад сотруднику «Последних Новостей» сообщили, что по­ложение отчаянное и что французы ищут сближения с с.-р. (читать, очевидно, нужно — с Савинковым?).
Опять ужасы вторжения Аттилы в Крым, еще один генерал на Парижских бульварах, еще одна судорожная попытка «патриотов» удержать остатки каких то сумм путем ставки на нового «героя», «преемника», «носителя всерос­сийской власти» и т. п., а потом узенький мостик к боль­шевикам, который будет становиться все шире и шире…
13 ноября
Встретил приехавшего с юга журналиста, бывшего офи­цера. Он видел в начале октября штабных Врангеля, ко­торые уже тогда не делали себе иллюзий о крайней опасно­сти положения. Врангель тоже после заключения мира с по­ляками понимал трудности, но считал нужным скрыть правду и от Европы и от созванного им в Крыму совещания.
Многими энтузиастами «белой» войны и многочисленными людьми двадцатого числа заранее приемлется Савинков, Балахович, черт, дьявол, кто угодно, лишь бы не стать лицом к лицу перед фактом, что с одной стороны большевики, а с другой — пустое место.
Забавный комментарий французского портного о Вран­геле: Мильерану нужно было оттянуть большевиков от по­ляков. Врангель согласился сыграть роль горчичника, но потребовал денежной поддержки.
21 ноября
В несколько дней от южной затеи ничего не осталось. Врангель мужественно уехал последним, по словам его восхвалителей из Севастополя, — уехал на русском крейсере, наблюдал за погрузкой солдат; а на берегу соверша­лись ужасы: дикая драка за очередь, самоубийства отча­явшихся.
А здесь в Париже Маклаков и кн. Львов ждут указаний от Кривошеина, упразднять ли и что упразднять, а пока что выпустили манифест уже давно несуществующей делегации (Колчака и Деникина), в котором заявили, что и дальше будут представлять Россию и будут бороться за свободу и «фе­дерацию»!
Предвидя несостоятельность предоставления дальнейшего представительства России этой делегации, ка-де усердно за­няты проектом «Национального Комитета», кокетничая с с.-р.-ами. При этом одни стоят вновь за создание юридиче­ского титула персонального характера (очередная персона — Савинков), другие, как Чайковский — настаивают на сохра­нении в дальнейшем делегации.
Пока что с.-р. упорствуют, требуя от ка-де открытого отказа от дальнейшей ставки на генералов. А Карташев вопит, цитируя Священное Писание: давайте действовать со­обща (!), покорите свою гордость, подчинитесь генералам, вне их нет спасения.
Кн. Львов в интервью на вопрос А. Пиленко: «говорят опять выдвигают Керенского?», ответил: «Керенский до Тарнополя приемлем для всех, но надеюсь он сам себя не вы­двинет». В публике это интервью производит сенсацию: луч­ше большевики, чем Керенский, — для большинства эми­грантов и до сих пор аксиома.
24 ноября
Колония в полной растерянности. Нужен титул для получения жалования лицами 20-го числа (их много сотен, а с семьями — и тысяч), нужен титул для ходатайств пе­ред Европой, нужен титул, чтобы не расплылись и в пыль­ном состоянии не были всосаны могучим пылесосом — боль­шевиками. А многие просто неспособны органически жить без начальства. Где его взять? Врангель продолжает издавать приказы: оставляет при себе начальника штаба, лиц для беженских, финансовых дел и иностранных сношений. Все учреждения русского Южного правительства упразд­няются, а в заключение в приказе Врангеля — перл: «Всем русским представителям оставаться на своих местах, сносясь по подлежащим вопросам с начальником штаба и заведую­щим иностранными сношениями». Есть отчего Аверченко и Теффп заплакать от зависти.
Получается полный сумбур: фиговый лист демократи­ческого правительства отпал, остается диктатор с войском вне территории России и представителями (фактически весь посольский и консульский состав) — заграницей. Воистину страна неограниченных возможностей!
Правые в восторге; с.-р. смеются и пожимают плечами; ка-де стараются делать вид, что не замечают, что делается.
Переговоры от ка-де с с.-р-ами ведут Коновалов и Винавер; по-видимому, из «национального комитета» ничего не выйдет. С.-р. кадетам не верят: обманули де на Уфимской директории, помешались на диктатуре...
Вчера устроен был завтрак Маклакову с Гегечкори (по­сол от Грузии в Париже). Говорили о переброске Врангелевских войск на помощь Грузии, за что Грузия впослед­ствии будет федерироваться с Россией. Ни до чего не до­говорились.
29 ноября
Гучков с Гурко и другими почувствовал, что с лик­видацией Врангеля они тонут и что «Национальный Коми­тет» минет их, собирают все 4 Государственных Думы, Го­сударственный Совет по выборам и членов Учредительного Собрания в здании русского посольства для создания политического центра. Ясно, что существование двух политиче­ских центров погубит саму идею представительства.
1 декабря
Сегодня в «Эхо де Пари» статья генерала Половцева о Керенском в июльские дни. Половцев утверждает, что когда посланный им капитан Соколов явился ночью на квар­тиру Троцкого, чтобы арестовать его, он застал там Керен­ского, который тут же отменил приказ об аресте, а за три часа до этого он же провел в заседании Совета Министров приказ об аресте 24 большевиков, в том числе и Троцкого. Когда Половцев сказал ему, что лица, которым поручен арест, уже поехали исполнять приказание, Керенский в З 3/4 часа ночи быстро куда то уехал.
19 декабря
Врангель продолжает изображать «великорусскую власть», издает приказы-декларации на тему о «русских орлах», о «Великой России» (поразительный показатель отсутствия элементарного патриотизма в русских людях — просто, лю­бовно, как о матери, не умеют говорить о родине, непременно напыщенная пошлятина с поползновениями на «ста­ринный штиль». Особенно мастера на этот лубочный штиль казацкие атаманы). …продолжает гордиться блестяще подго­товленной и столь блестяще проведенной эвакуацией, при­чем чем больше он и присные восхищаются этой «правильно организованной эвакуацией», при которой вывезено 80.000 солдат и офицеров, тем более становится ясным, что Крым защищался слабо и был сдан без достаточного основания…
«Национальный Комитет» не клеится; идея его забро­шена — с нею конкурируют две организации. С. р. — вы­двигают Учредительное Собрание 1917 года, а более правые, с Гучковым во главе, — комитет Государственных Дум и Го­сударственного Совета по избранию. Те из депутатов, кто не попал в Учредительное Собрание, поддерживают, разумеется, вторую организацию; те, кто попал — стоят за первую. Парижский комитет ка-де… высказался против комитета Госу­дарственных Дум и постановил не входить туда, а отдель­ные члены партии ка-де, не состоящие членами Учредитель­ного Собрания, не только признают комитет Государственных Дум, но и вступили в руководящий им орган... С другой стороны парижский комитет ка-де признал возможным откликнуться на призыв членов Учредительного Собрания… и войти в комитет членов Учредитель­ного Собрания, а «Руль», издаваемый Гессеном, Набоковым и А. Каминной, — все трое члены Центрального Комитета партии ка-де, — в редакционной передовице от 14 декабря издевается над затеею с.-р.-ов с Учредительным Собранием, говоря не без основания, что кроме с.-р. никто в России не верит однодневной, разогнанной Учредилке и что ничего, кроме недоверия или полного равнодушия, затея с.-р. не встретит.
23 декабря
Разброд в русской колонии продолжается. Бурцев в «Общем Деле» вопит против всякого сближения с с.-р., особенно с Керенским. Зовет к общей работе с «твердой го­сударственной властью» в лице Врангеля. Попутно ругает правительство Врангеля, которого никто из русских, оказы­вается, не признал бы. Черная неблагодарность.
Комитет членов Законодательного совещания бездей­ствует. Работают только Титов и Кедрин; Гучков нереши­телен.
По словам Бернацкого, Врангель до сих пор не может понять, что его пресловутая эвакуация не геройский под­виг и не заслуга. Он думает, что сделал что-то огромное для России, вывезши более 100.000 воинов.
Отец Сергий справлял панихиду по умершему б. государе императоре, а сегодня заявил в газетах, что какое то высшее церковное управление (?) разрешает ему учинять разводы в Париже.
26 декабря
Основываясь на французском предложении создать «Де­ловой Комитет» из русской эмиграции для практической ра­боты по устроению беженцев, Кривошеин, Струве и Бернац­кий вошли в переговоры с финансово-промышленным союзом, Земско-Городским Комитетом и Красным Крестом. Третья организация для представительства и защиты русских инте­ресов. Организация эта, однако, не клеится из за происхо­дящей в среде промышленно-финансовой организации вну­тренней борьбы за власть.
Савинков не уступает Врангелю и не перестает посылать из Польши телеграммы о своих планах, политической про­грамме, будущих походах и т. д.
В русской эмиграционной буржуазной среде назревает тяга в Германию; мотив — дешевая валюта, подсознательный мотив — надежда на Германский штык, победивший у себя спартакизм и высовывающийся угрожающе то в Прус­сии, то в Баварии.
Видевшие А. В. Кривошеина рассказывают, что совсем скис, подался, не чувствует почвы под ногами. Ошибкою своею считает лишь то, что не, привлек социалистов в прави­тельство. Не понимает того, что с.-р. не пошли бы к нему; заявляет, что генерал Врангель не умен. Банк его лопнул, сидит без денег в дешевом пансионе. Всего боится. О крупном ка-де, лидерствующем, сказал: «если бы я имел такую голову, то носил бы ее в штанах»…
С. С. Крым записался на лекции виноградарства в Монпелье. Он был вчера на ферме в Garches у Н. И. Метальникова и гр. Игнатьева; они за­купили несколько десятков свиней на разводку, а теперь цены на них сильно падают, — не везет им. Бедняга стар­ший Метальников, профессор Сергей Иванович — работает в лаборатории Пастеровского Института в Гарш и получает 600 франков в месяц — должен на эти деньги жить с женой и четырьмя детьми. Не решается просить прибавки у профессора Ру, так как сам Ру живет на 400 франков. Отрадно отдох­нуть на таких фактах.
27 декабря
Из первоисточника: французы, по донесениям с места, думают, что большевики бросятся на поляков в феврале и неминуемо их раздавят. Посылают полякам опять несколько сот офицеров. Денег им не дают. Снаряжения дали им на этот год на 800 миллионов франков, а поляки отказались признать и подписать счета на том основании, что они де сражались, как авангард европейской культуры, за всю Ев­ропу, а не только за себя.
31 декабря
Длинный год прожит. Год ликвидации гордых попыток свергнуть большевистское засилье силою оружия «истинных сынов родины». На поле брани легли десятки тысяч русских людей, среди которых много прекрасных, честных, с экста­зом умиравших за родину, за идеалы. …не разглядели мы бездны, со­зданной элементарными вековыми, справедливыми вожделени­ями обездоленного народа и дикого разгула некультурной, но чрезмерно исстрадавшейся бедноты. Стоим перед пустым местом — исчезли горе-генералы, исчезли мишурные пред­ставители маргариновых правительств и мечется, как овечье стадо без пастыря, политическая и общественная эмигра­ция. Каждый, призывая противника кому-то уступить во имя блага родины, сам никому ничего не уступает. Не имея под собой твердой почвы, за собой никого и ничего, кроме опостылого прошлого — каждый старается урвать для своей партии, для себя, кусочек у «будущей власти» и будущего «руководительства» Россиею. А «там» что? Начинается ли процесс созидания нового? Или и там, как и здесь грубый, незамаскированный эгоизм, животная борьба немногих за право обладать всеми благами жизни в ущерб многим? А все же хочется верить в то, о чем кричит каждая фибра суще­ства, что подсказывает и сердце и разум: «Россия есть и будет».




Дзержинский: создание советских спецслужб. Часть I

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Илья Ратьковский: ...положение поляков и евреев в Прибалтике объективно толкало их в революционное движение. Русификаторская политика проявлялась даже в гимназическом обучении. К примеру, старшая сестра Дзержинского Альдона, которая училась в гимназии, получила переэкзаменовку только за то, что не смогла правильно объяснить значение русской идиомы «студеная вода». Она сказала, что это «вода из колодца». Русский учитель словесности удивился и спросил почему. Альдона ответила, что на польском языке «студень» — это «колодец». Она использовала польское слово, и ее оставили в школе на лето. Подобные ситуации воспринимались как национальный гнет.
...
Дзержинский из человека польских националистических взглядов... быстро превратился в интернационалиста.
...
В пятом классе Феликс — уверенный хорошист, а в последний год скатывается по учебе. В этот момент серьезно заболела его мать, и Феликс часто отлучался в Варшаву, где она лечилась. Но тяжелая болезнь обнаружилась и у него самого. Он был уверен, что умрет молодым, что ему осталось семь-восемь лет. А раз так, то готовиться к поступлению в университет некогда: надо посвятить остаток жизни революции. Эти настроения отражены в мемуарах людей, которые окружали Феликса в этот момент.
Кроме этого, Дзержинский не желал встраиваться в какую-то схему. Сначала гимназия, потом университет, потом профессорская деятельность — все это для посредственностей. А он хотел не работы, а Дела, и уже давно. Правда, было обстоятельство, мешавшее уйти из гимназии с предпоследнего курса. Он не смел огорчить больную мать. Но вот она умерла, затем скончалась и любимая бабушка Казимира Янушевская. Буквально через месяц после похорон Феликс явился в учительскую и высказал всем преподавателям, что думает о них. К примеру, учителю русской словесности Раку заявил, что тот ренегат, сволочь и подлец. Естественно, Дзержинского исключили из гимназии, поставив в аттестате две двойки и одну-единственную четверку по Закону Божьему. Видимо, в качестве издевательства поведение оценили как примерное. Современные публицисты часто рассуждают о безграмотности Дзержинского по результатам этого аттестата, но надо знать, в каких условиях он получен. На эти оценки не стоит ориентироваться. Это месть гимназического начальства.
[Читать далее]
Видимо, после исключения из гимназии Феликс окунулся в революцию с головой.
Конечно. Причем не просто занимался раздачей листовок. Он организовал несколько типографий, одна из которых располагалась прямо возле полицейского участка. Феликс считал, что полицейские не догадаются об этом. И действительно, найти типографию очень долго не могли. Эта деятельность Дзержинского имела одну особенность: он часто действовал опрометчиво, и местное руководство стало тяготиться им. Его послали в Ковно. Там Дзержинский осуществил то, что давно намеревался: устроился рабочим в типографскую мастерскую и начал агитировать. Иногда успешно, а иногда рабочие его поколачивали.
За ним гонялись полицейские, причем Дзержинский предусмотрел меры самообороны. Его карманы были набиты махоркой, которую он в случае чего бросал нападающим в глаза. Кроме того, он всегда носил с собой нож и в драке представлял из себя весьма опасного соперника. Но понятно, что долго так продолжаться не могло, и в июле 1897-го Дзержинского арестовали. Несмотря на то что ему еще не было двадцати одного года, то есть он не достиг совершеннолетия, его выслали на север России.
...
Среди большевиков далеко не все поддерживали курс Ленина на взятие власти. Дзержинский поддерживал, и Ленин это оценил. Во время восстания Феликс отвечал за захват петроградской почты и телеграфа, и, как мы знаем, эта операция прошла идеально.
...
Сложилась парадоксальная ситуация: левые эсеры отказались войти в правительство и ушли от ответственности управления страной, но в органе борьбы с контрреволюцией стремились принимать участие. Такая же ситуация была с анархистами и эсерами-максималистами. Ленин боялся, что из-за межпартийных споров, которые были очень острыми, организация не будет работать эффективно. Распоряжения правительства смогут саботировать. Поэтому ЧК создавалась при однопартийном советском Совнаркоме, а не при многопартийном советском парламенте ВЦИК, которому подчинялся ВРК. Правда, потом, когда левые эсеры вошли в Совнарком, опасения Ленина на время притупились, и представители левоэсеровской партии также вошли в ЧК.
...большую роль в кадровом вопросе сыграл председатель ВЦИК Яков Михайлович Свердлов. Именно он направил в ЧК таких известных деятелей, как Константин Алексеевич Мячин-Яковлев и латышский революционер Яков Христофорович Петерс. Последний станет человеком Свердлова в ЧК и иногда будет действовать даже за спиной Дзержинского. До революции Петерс был широко известен террористической деятельностью в Великобритании. Он являлся участником знаменитого экса в ювелирной лавке на лондонской улице Хаундсвич, после которого латышские анархисты засели в здании на Сидней-стрит, и полиции пришлось брать дом штурмом. Той операцией командовал министр внутренних дел Уинстон Черчилль. Интересно, что во время суда кузина Черчилля, известный скульптор Клэр Шеридан влюбилась в Петерса и некоторое время они встречались.
А Мячин-Яковлев — это комиссар ВЦИК, который перевозил царскую семью из Тобольска в Екатеринбург?
Да, весной 1918 года. О нем сохранились противоречивые воспоминания. Впоследствии он перебежал на сторону антибольшевистского правительства Комитета учредительного собрания (Комуча), был в эмиграции в Китае, потом бежал от японских интервентов назад в СССР, где был арестован и расстрелян. Но в тот период он четко следовал указаниям руководства большевиков из Москвы обеспечить сохранение жизни царской семье. Он вел себя согласно букве закона, и никаких эксцессов не произошло. Хотя такие намерения были у местных уральских властей.
Известно, что Яковлев предотвратил попытки самосуда над царем.
Как минимум две, в том числе взрыв поезда. Вообще, если посмотреть на железнодорожную сеть и маршрут передвижения, то он довольно странный, зигзагообразный. Это связано с тем, что путь следования поезда не должен был стать известен радикалам. В документах есть упоминания, что на поезд с царем готовились засады, которые Яковлеву удалось обойти. Очевидно, это был неординарный человек.
Почему при назначении председателя ВЧК выбор пал именно на Дзержинского?
Ленин сразу выбрал Дзержинского. Возможно, это связано с тем, что он достаточно давно знал Феликса Эдмундовича и тот его никогда не разочаровывал. Нужен был человек решительный, крепких убеждений, высоких моральных качеств, не радикал, способный держать эмоции под контролем. А Дзержинский действительно был именно таким. Наконец, он имел большой опыт борьбы с агентами охранки.
С чего началась деятельность Дзержинского на этом посту?
Первоначально выдвигалась одна задача: борьба с саботажем. Была перехвачена телеграмма петроградских контрреволюционных активистов с призывом к забастовке всех чиновников в масштабах России. Термины «забастовщик», «саботажник» в документах периода образования ВЧК встречаются чаще всего. Да и сама организация первоначально называлась Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем (саботаж подчеркивался). Как Дзержинский решал эту задачу? В первую очередь отслеживал финансовый след. Было понятно, что забастовка госслужащих, которая продолжается уже в течение полутора месяцев, должна сопровождаться весомыми денежными вливаниями. Уровень жизни некоторых чиновников об этом просто кричал. За наиболее обеспеченными служащими была установлена слежка. И спустя время при обыске в квартире на Литейном проспекте обнаружились документы, в которых были указаны фамилии людей, получающих деньги на организацию саботажа. Они не приходили на работу, но получали зарплату и ждали Учредительного собрания, чтобы потом выйти уже при новых правителях. Как только финансовую поддержку саботажа в Петрограде прикрыли, забастовка госслужащих сошла на нет. О полном ее окончании можно говорить после разгона Учредительного собрания, который покончил с надеждами на быстрый крах советской власти.
Какие меры применяли к саботажникам?
Мягкие. С арестованными проводили беседы, в ходе которых предлагали подписать заявление об отказе от саботажа и вернуться домой. Расстрелов в этот период не было. Действовало постановление Второго съезда Советов об отмене смертной казни.
А известно, от кого шли деньги?
От клана Рябушинских и других представителей буржуазной элиты, через частные и даже через один государственный банк. До конца 1917 года большевики еще не получили контроль над банковской системой. Кстати, ситуация с саботажем стала одной из причин ускорения программы национализации банков в декабре 1917-го, когда революционные матросы одномоментно национализировали все банки столицы, за исключением кооперативных, поскольку их тогда считали элементом будущей социалистической экономики.
А что насчет контрреволюции? Ведь в столицах действовали подпольные офицерские организации, которые разрабатывали план физического уничтожения большевистских вождей. Занималась ли ЧК расследованием и предотвращением этих террористических актов?
Численность ВЧК в этот период была крайне мала — 40 человек. Впоследствии комиссии передали еще две роты солдат для проведения обысков и арестов. Дзержинский в то время мелом писал часы приема на табличке возле своего кабинета и лично участвовал в первых обысках в декабрьские дни. Так что вести какую-то обширную работу, скажем, внедрять своих агентов в офицерское подполье, возможности не было.
Вообще контрреволюция тогда мыслилась как выступление в период Учредительного собрания сторонников правых социалистических партий.
...
Чекисты пытались ослабить пропаганду своих политических противников. В частности, они организовали саботаж броневого дивизиона. Водители пришли, чтобы вывести броневики в поддержку эсеров, а машины оказались разобранными, сломанными, на ремонте. Кстати, сама проэсеровская демонстрация была разогнана, но не с помощью чекистов, а силами красногвардейцев. К сожалению, были убитые (8–12 человек) — это жертвы спонтанных выстрелов красногвардейцев, у которых не выдержали нервы. Чекисты же участвовали в других мероприятиях. Когда закрыли Учредительное собрание в Таврическом, возник вопрос: а вдруг оно соберется в другом месте? Сотрудники ЧК арестовали нескольких крестьянских депутатов, которые жили в гостинице «Астория», и пару дней продержали их там. А когда увидели, что откликов на разгон Учредительного собрания нет, их выпустили — и они поехали домой.

В первые годы советской власти были какие-либо крупные дела с коррупцией?
Конечно. Самое знаменитое — дело Михаила Фаермана, революционера, члена ВРК, который, прикрываясь мандатами, разрешал за крупные взятки работать столичным притонам. Дзержинский арестовал его в декабре 1917 года. Но представление о товарищах, которые оказались связаны с такими делами, у большевиков были еще довольно либеральными. И Фаерману впоследствии дали возможность искупить вину на фронтах Гражданской войны. Там он опять проштрафился, и в 1920 году его расстреляли.
В РККА были широко задействованы военспецы, офицеры старой армии. А как обстояли дела в ВЧК? Привлекались в ее ряды сотрудники дореволюционных спецслужб?
В начальный период Дзержинский считал это неправильным в политическом смысле. В дальнейшем, конечно, большевики использовали опыт старых специалистов, но в основном технических, например шифровщиков. Если же говорить о руководящих должностях, то в ВЧК не было такой ситуации, как в РККА, — отделами руководили партийные деятели.
Некоторые рядовые жандармы пытались изменить фамилию, скрыть прошлое и поступали на службу «заново». В последующие годы в Царицынской, Астраханской, Саратовской и других ЧК они были обнаружены на должностях комиссаров. Известен также случай, когда Дзержинский узнал в своем подчиненном Болеславе Орлинском бывшего следователя Владимира Григорьевича Орлова, который когда-то его допрашивал. Дзержинский уважительно поздоровался с Орловым: «Это очень хорошо, Орлов, что вы сейчас на нашей стороне. Нам нужны такие квалифицированные юристы, как вы. Если вам когда-нибудь что-то понадобится, обращайтесь прямо ко мне в Москву». К слову, это была ошибка, потому что Орлов внедрился в ЧК по заданию белой разведки. Впоследствии он эмигрировал.
Как ЧК наращивала влияние?
Была проблема саботажа — ЧК ее решила. Была проблема борьбы с преступностью — чекисты ее решили. Когда орган справляется, ему делегируют новые полномочия. С апреля по июнь ВЧК начинает превращаться во всероссийский орган, когда в каждой губернии открывается своя ЧК.

Как бы вы охарактеризовали отношения Дзержинского с Лениным?
С одной стороны, очевидно, что Дзержинский безоговорочно признавал Ленина лидером. Есть многочисленные примеры ситуаций, как глава ЧК заботился о Ленине. Он всегда стремился оберегать его, контролировать передвижения и охрану. Кстати, пока охраной Ленина руководил Феликс Эдмундович, покушений на него не было. Как только он временно покинул этот пост после левоэсеровского выступления, Ленин стал жертвой теракта. После ранения сохранялись проблемы с рукой: он не мог ею двигать. А лидер большевиков сразу хотел заявить о себе как об активном политическом деятеле, выехать на митинг, выступить перед рабочими. И тогда Дзержинский заказал ему специальное пальто с рукавом на пуговицах.
Другой пример. 10 октября 1917 года. Знаменитое заседание ЦК, где принимается курс на вооруженное восстание. Ленин выходит из дома вместе с Дзержинским. Идет дождь. Дзержинский настаивает на том, чтобы Ленин взял его плащ, иначе может заболеть. Ленин отнекивается, но Дзержинский продолжает настаивать. Это говорит об особом отношении Железного Феликса к Владимиру Ильичу. Хотя Дзержинский мог и спорить с Лениным, не соглашаться с ним.
Например, в дискуссии о Брестском мире Дзержинский был противником Ленина.
Да, Дзержинский выступал за продолжение революционной войны. Однако он не отстаивал свою точку зрения до конца и в конечном голосовании воздержался. Потому что раскол партии он не поддерживал гораздо больше, чем не поддерживал Брестский мир. Хотя это не значит, что он согласился с Лениным.
Давайте обсудим вопрос, вокруг которого последнее время много спекуляций. Речь идет о предположительном участии Дзержинского в левоэсеровском мятеже в июле 1918 года. Будто бы Феликс Дзержинский был заговорщиком. Что произошло на самом деле?
До июля 1918 года Совнарком был коалиционным. Власть принадлежала союзу большевиков и левых эсеров. Однако после заключения Брестского мира отношения правящих партий дали трещину. Левые эсеры требовали продолжения немедленной революционной войны против кайзеровской Германии, большевики хотели передышки, хотя возобновление революционной войны ими в принципе не отрицалось.
По мнению левых эсеров, благодаря Бресту было приостановлено разложение немецких войск. А если бы война продолжалась, то произошла бы мировая революция. Кроме того, они считали, что большевики жестоко просчитались, когда позволили Украине заключить сепаратный мир с кайзером, поскольку потеря украинских ресурсов усугубила и без того тяжелый кризис. В мае пришлось вводить продовольственную диктатуру, которая по факту означала конфликт с зажиточным крестьянином, не желавшим сдавать зерно по низким государственным ценам. Эта вынужденная мера превратила крестьянина в противника большевиков — и им пришлось сделать ставку на самые бедные деревенские слои, создавать комбеды, чтобы с их помощью заставлять зажиточных сдавать хлеб. Левые эсеры, которые традиционно считали себя защитниками крестьянства, не могли согласиться с такой политикой. Поэтому они хотели заново разжечь войну с Германией. А поводом для этого должно было стать убийство в Петрограде немецкого посла Мирбаха, что и произошло 6 июля.
Графа Мирбаха убил Яков Блюмкин, сотрудник ВЧК. Дзержинский знал его, доверял ему?
Да, знал, а вот доверял вряд ли. У Блюмкина уже тогда была спорная репутация. Он слишком афишировал свою деятельность в ВЧК, хвастался связями. Впоследствии он будет приглашать знакомых поэтов, включая Есенина, на расстрелы. Было в его поведении что-то позерское. Тем не менее это не помешало ему осуществить убийство Мирбаха. Произошло все так: Блюмкин взял себе дело Роберта Мирбаха — дальнего родственника графа, которого арестовала ЧК, и под этим предлогом явился в немецкое посольство с другим сотрудником ВЧК Николаем Андреевым. При себе террористы имели документы с поддельной подписью Дзержинского (ее сделал заместитель главы ЧК левый эсер Александрович)...
Когда о случившемся узнал Дзержинский, то немедленно выехал в отряд и потребовал выдачи Блюмкина. Но там арестовали его самого. Вскоре, однако, большевики подавили мятеж — и Дзержинский вышел на свободу. Обвинения Феликса Эдмундовича в том, что он участвовал в заговоре, исходили из немецкого посольства. Но потом все они были сняты. Дзержинский в сердцах даже бросил, что левые эсеры зря его не расстреляли. В таком случае Германия точно знала бы о непричастности высшего руководства страны к этому перевороту. Но Ленин и Свердлов подбадривали Дзержинского, говорил, что он нужен партии.
В каких акциях ВЧК Дзержинский участвовал лично?
В московский период — в разоружении анархистов. В апреле 1918-го была предпринята попытка избавить от анархистов более двадцати московских особняков. Начались реальные боевые действия, потому что анархисты подчиняться не хотели и сопротивлялись. Три особняка пришлось освобождать при помощи артиллерии, Дзержинский даже получил легкое ранение.
В дальнейшем он участвовал в допросах деятелей таких антибольшевистских организаций, как Союз защиты родины и свободы и Национальный центр. Он вел ключевые дела, мог затребовать данные из регионов, если узнавал, что там вскрылись какие-то махинации. Так, например, разоблачил попытку сфабриковать дело о крупной контрреволюционной организации в Пскове, предпринятую местными чекистами. Интересно, что это закончилось расстрелом сотрудников ЧК, которые создавали липовое дело.
Также Дзержинский участвовал в разработке важных внешнеполитических операций, например по возвращению эмигрантов, в частности генерала Якова Слащева...
В эмиграции Слащеву приходилось несладко. У него случился конфликт с бывшим командующим белой армией генералом Петром Николаевичем Врангелем, которого он резко и безоглядно критиковал. Врангель в ответ организовал суд чести, отправивший Слащева в отставку без права ношения мундира. Для боевого генерала это было, конечно, страшное оскорбление. Если добавить к этому, что в Константинополе Слащев жил практически в нищете, то можно понять его психологическое состояние. И в этот момент ему поступило предложение вернуться в Россию и занять почетный пост преподавателя на курсах подготовки командного состава для Красной армии. Предложение казалось заманчивым, но во время Гражданской войны Слащев славился жестокостью, и уверенности, что его не казнят за былые грехи, у генерала не было. Поэтому он хотел гарантий от какого-либо крупного советского деятеля. Такие гарантии дал Дзержинский. Его логику понять несложно: возвращение столь крупной, по-своему легендарной фигуры Белого движения ослабляло эмиграцию, вносило деморализацию в ее ряды. Один такой возвращенец давал тысячи, если не десятки тысяч возвращенцев из числа рядового состава. И Дзержинский эту операцию провел с блеском.
А в эмиграции Дзержинский был известен?
Естественно. В эмиграции же находились люди, которые его знали еще по гимназии. Так, его однокашник профессор-юрист Владимир Николаевич Сперанский написал не очень приличные воспоминания, в которых явно пристрастно выставляет Дзержинского демоническим садистом еще в детские годы. Вообще Дзержинский глазами эмигрантов — это, конечно, кровавый палач, уничтоживший офицерство и вообще русский народ.
А что указывают источники? Дзержинский и правда был палачом?
Сразу отвергнем рассказы о том, что Дзержинский лично участвовал в расстрелах и был садистом, получавшим удовольствие, глядя на страдания своих жертв. Наоборот, Дзержинский пытался ставить деятельность ЧК в рамки. Он лично писал многочисленные инструкции по обыску, регламентировавшие проведение этой процедуры. Писал он и инструкции по поведению чекистов: именно ему принадлежит известное выражение, что у чекиста должны быть чистые руки, пламенное сердце и холодный разум. Он доверял коллегам, защищал их. Чекисты знали, что Дзержинский их не сдаст. Известна его фраза о трех «Ч»: честность, чуткость, чистоплотность. Последняя — прежде всего нравственная. Но, удостоверившись в нечистоплотности подчиненного, применял самые жесткие меры вплоть до расстрела. Обобщенная статистика по расстрелам за должностные преступления отсутствует. Но, по моим подсчетам, только в сентябре 1918 года произошло порядка шестидесяти расстрелов сотрудников ВЧК разного уровня (не только за подписью Дзержинского, но эту линию он сознательно проводил).
Кроме того, Дзержинский был влиятельным противником тезиса, что социальное происхождение определяет вину человека. Эту мысль в ЧК озвучил Мартын Лацис, известный деятель спецслужб. Ленин по этому поводу высказался о Лацисе довольно грубо, мол, не надо озвучивать такие глупости. Но идеи слепой социальной мести буржуазии и аристократии были в те годы очень сильны. Дзержинский был одним из тех, кто старался не разжечь, а наоборот, обуздать их.
Надо сказать, что Дзержинский до определенного момента вообще не был сторонником смертных приговоров. До лета 1918 года он чаще голосовал за применение более мягких мер наказания, чем были очень недовольны некоторые другие члены комиссии. Скажем, тот же Петерс писал в руководящие органы партии, что Дзержинский вместе с левыми эсерами не дает проводить по-настоящему классовую политику: отказывается подписывать смертные приговоры! До лета 1918-го, когда Дзержинский передал должность Петерсу, по политическим мотивам были расстреляны буквально единицы. И это включая уголовников! Что касается красного террора, то он начался в отсутствие Железного Феликса. 30 августа, когда народный социалист (энес) Канегиссер убил Моисея Урицкого, Дзержинский выехал в Петроград для расследования и только в пути узнал, что в это же время в столице Каплан стреляла в Ленина. К его прибытию в Петрограде уже были проведены массовые аресты и начались расстрелы. То же самое происходило в Москве, где Петерс развернул широкий террор. Но уже в сентябре Дзержинский попытался взять курс на сокращение красного террора. И в этот момент его отправляют в Швейцарию под предлогом свидания с женой и сыном. На самом деле Феликс Эдмундович должен был наладить отношения со старыми товарищами из Польши и Германии. Перед ним ставилась задача помочь немецким революционерам, «спартаковцам», свергнуть кайзеровский режим. После Швейцарии он нелегально поехал в Берлин.
То есть большевики, несмотря на Брестский мир, готовили диверсию против кайзеровской Германии?
Кризис Второго рейха был налицо, и было бы странно, если бы советское руководство не стремилось подтолкнуть или усугубить его. Целью Ленина стало изнутри взорвать противника, который навязал Советской России «похабный» Брестский мир. Большевики стремились денонсировать грабительский договор, выгнать кайзеровские войска с Дона и Украины...

Как большевик Дзержинский проник в воюющую Германию?
Ему удалось обмануть немецкие спецслужбы. Конечно же, он ехал не под своей фамилией: у него имелся паспорт на фамилию Доманский (ее он использовал еще до революции). По легенде Дзержинский был поляком из союзной для немцев Австро-Венгрии. Также Феликс Эдмундович изменил внешность: побрился наголо. К тому же представить, что фигура такого уровня, как Дзержинский, лично поедет в Берлин, где в случае провала его гарантированно казнят, было невозможно. Сам Дзержинский рассказывал, что когда приехал в Швейцарию, то столкнулся с Брюсом Локкартом, агентом английской разведки. Тот прошел мимо и не узнал его. Возможно, не узнал не только из-за внешности, но и потому, что поверить, будто лидер советских спецслужб лично приедет в Швейцарию, было сложно.

Отношение Дзержинского к террору менялось со временем? Он ожесточался?
Определенный надлом произошел в начале 1919 года. Связано это с двумя причинами. Первая — внешнеполитическая: поражение германской революции и расправа над людьми, которые были близки Дзержинскому (Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом). Вторая причина — внутриполитическая. В начале января 1919-го Дзержинского отправляют расследовать обстоятельства падения Перми. Он уехал в Вятку в составе комиссии, в которую также входил Сталин. Это одна из причин их сближения: они целый месяц находились вдвоем, равноправно участвуя в расследовании. И вот в ходе выявления обстоятельств, помимо ошибок красного командования, трусости отдельных людей на линии фронта под Пермью, Дзержинскому стали известны данные о белом терроре. Точных цифр он не знал, но свидетельства о массовых расстрелах в Перми и окрестностях имелись. С этого момента его отношение к офицерству поменялось. Вероятно, он мыслил так: офицерство расстреливало здесь, офицерство расстреливало в Берлине. Для него образ офицера, не важно, русского или немецкого, сливается с образом контрреволюционера. Уже в 1920 году он без проблем подписывает списки на расстрел. Правда, образ кровавого палача в белогвардейской мифологии сложился задолго до этих событий. Железного Феликса представляли в роли вечного председателя ВЧК. Считалось, что всех расстреливает только ВЧК, а значит, Дзержинский. Это он виновен в расстреле царской семьи, а также великих князей в январе 1919-го. Хотя это не имеет ничего общего с истиной. В начале 1919 года, как мы сказали, глава Чрезвычайной комиссии находился под Пермью, и расстрел четырех великих князей в Петрограде вне его ответственности.
А кто принял решение о расстреле?
Судя по всему, глава Петрограда Зиновьев под влиянием Петерса. Великие князья находились в заключении после покушения на Ленина. Среди них был известный историк великий князь Николай Михайлович, и долгое время за него, да и за остальных заступался Максим Горький. Он поехал в Москву и получил письменное согласие выздоравливающего Ленина на освобождение узников. На обратном пути в Петроград он узнал, что их расстреляли. Не исключено, что произошла намеренная утечка информации. Чтобы предотвратить освобождение великих князей, радикальные члены ЧК в обход решения Ленина решили их казнить. Ленин узнал об этом только постфактум. Что касается расстрела царской семьи, то опять-таки Дзержинский не был даже проинформирован об этом. Есть свидетельство бывшего царского офицера Орлова, которого белые внедрили в ЧК. Он рассказывал, что Дзержинский кричал от возмущения, когда узнал об убийстве Николая, его жены и детей.
1919-й в жизни Дзержинского насыщен событиями. В этом году он становится наркомом внутренних дел Советской России, совмещая этот пост с должностью руководителя ЧК. Каковы причины этого назначения?
Во-первых, в начале 1919 года скоропостижно скончался Свердлов, и это дало толчок целой череде перестановок в советском руководстве. Несколько выдвиженцев Якова Михайловича утратили свое значение. Сразу уменьшилась роль Петерса как основного оппонента Дзержинского. Главное же, покинул свой пост Георгий Петровский, нарком внутренних дел РСФСР, который имел серьезные трения с ВЧК: он боролся за то, чтобы подчинить Чрезвычайную комиссию себе как наркому и контролировать ее. Теперь его отправили работать в правительственных структурах Украинской республики. А место наркома оказалось вакантно, и Ленин поспешил назначить туда своего человека.
Вторая причина заключалась в том, что в 1919 году произошел всплеск преступности: бесчинства банды Якова Кошелькова и другие громкие дела. Дело дошло до того, что от действий криминала чуть не погиб сам Ленин. В этих условиях требовалось подтянуть милицию. А поскольку Дзержинский проявил себя как эффективный руководитель-силовик, его кандидатура ни у кого не вызвала сомнений. Так фактически произошло объединение двух ведомств под руководством Феликса Эдмундовича.
Дзержинский за короткий срок многое сделал на новом посту. Быстро завершил работу над новым положением «О рабоче-крестьянской милиции» и сумел утвердить его у Ленина. Основной смысл положения можно выразить так: человек, конечно, должен работать за идею, но ее стоит подкрепить материально. Отныне милиционеры получали государственное довольствие и зарплату, обеспечивались полушубками, оружием. Кроме того, сотрудников милиции теперь не призывали в армию. Охрана порядка снова стала профессией, причем престижной, хорошо оплачиваемой. После этого можно было начинать решительную борьбу с бандитизмом.
Вы упомянули банду Кошелькова. Чем она «знаменита»?
Эта известная московская банда численностью до тридцати человек сложилась еще в период революционных событий. Промышляли в основном налетами. Выйдя на след преступников, милиционеры арестовали гражданскую жену Кошелькова, и он открыто заявил, что в ответ развяжет террор против милиции. И сдержал слово: по Москве прокатилась волна убийств постовых. Бандиту для мести нужен был автомобиль, и 6 января 1919 года на Сокольническом шоссе он с подельниками остановил первый попавшийся. Парадоксальным образом это оказалась машина Ленина. Пассажиров (Владимир Ильич ехал с сестрой и охранником) высадили, забрали у них документы и уехали. Правда, когда бандиты поняли, что у них в руках был сам Ленин, попытались вернуться и взять его в заложники, но лидер большевиков уже зашел в здание местного, Сокольнического, совета и вызвал подмогу.
Кошельков лично убил несколько милиционеров. Происходило это по одному сценарию: на машине Ленина он подъезжал к постовому, подзывал его и расстреливал в упор, после чего скрывался с места. Это был вызов, в том числе лично Дзержинскому. И Феликс Эдмундович, вернувшись из поездки в Вятку, на него ответил. ЧК и милиция внедрили агентов на Хитров рынок — самое бандитское место Москвы. Постепенно установили преступников, у которых скрывался Кошельков. И когда бандит шел на один из адресов, на улицу Божедомку, попал в милицейскую засаду и вместе с сообщниками погиб в перестрелке. Это было одно из самых громких дел по борьбе с криминалом. Разгул преступности при Дзержинском резко пошел на спад.

Пётр Врангель о Гражданской войне и о белых. Часть X

Из "Записок" Петра Николаевича Врангеля.

4-го августа я получил рапорт генерала Слащева:
«Срочно. Вне очереди. Главкому.
Ходатайствую об отчислении меня от должности и увольнении в отставку. Основание: 1) удручающая обстановка, о которой неоднократно просил разрешения доложить Вам лично, но получил отказ; 2) безвыходно тяжелые условия для ведения операций, в которые меня ставили (особенно отказом в технических средствах); 3) обидная телеграмма № 008070 за последнюю операцию, в которой я применил все свои силы, согласно директивы и обстановки. Все это вместе взятое привело меня к заключению, что я уже свое дело сделал, а теперь являюсь лишним. № 519, х. Александровский, 23 часа 2-го августа 1920 года. Слащев».
Рапорт этот являлся ответом на телеграмму мою, в коей я выражал генералу Слащеву неудовольствие по поводу его последней операции. Я решил удовлетворить его ходатайство и освободить от должности. Ценя его заслуги в прошлом, я прощал ему многое, однако, за последнее время все более убеждался, что оставление его далее во главе корпуса является невозможным.
[Читать далее]Злоупотребляя наркотиками и вином, генерал Слащев окружил себя всякими проходимцами. Мне стало известно из доклада главного военного прокурора об аресте по обвинению в вымогательстве и убийстве ряда лиц с целью грабежа, начальника контрразведки генерала Слащева военного чиновника Шарова. Последнего генерал Слащев всячески выгораживал, отказываясь выдать судебным властям. Следствие между прочим обнаружило, что в состоянии невменяемости генералом Слащеным был отдан чиновнику Шарову, по его докладу, приказ расстрелять без суда и следствия полковника Протопопова, как дезертира. Полковник Протопопов был расстрелян, причем вещи его, два золотых кольца и золотые часы, присвоил себе чиновник Шаров. Бескорыстность генерала Слащева была несомненна и к преступлениям чиновника Шарова, он, конечно, прямого касательства не имел. Опустившийся, большей частью невменяемый, он достиг предела, когда человек не может быть ответствен за свои поступки…
5-го августа генерал Слащев прибыл в Севастополь. Вид его был ужасен: мертвенно-бледный, с трясущейся челюстью. Слезы беспрерывно текли по его щекам. Он вручил мне рапорт, содержание которого не оставляло сомнений, что передо мной психически больной человек…
Слащев жил в своем вагоне на вокзале. В вагоне царил невероятный беспорядок. Стол, уставленный бутылками и закусками, на диванах – разбросанная одежда, карты, оружие. Среди этого беспорядка Слащев в фантастическом белом ментике, расшитом желтыми шнурами и отороченном мехом, окруженный всевозможными птицами. Тут были и журавль, и ворон, и ласточка, и скворец. Они прыгали по столу и дивану, вспархивали на плечи и на голову своего хозяина.
Я настоял на том, чтобы генерал Слащев дал осмотреть себя врачам. Последние определили сильнейшую форму неврастении, требующую самого серьезного лечения.

Предоставленные самим себе, мы неминуемо должны были рано или поздно погибнуть. Однако, я не терял надежду, что Франция недавно нас признавшая и тем самым определенно подчеркнувшая отношение свое к советской власти, не оставит нас без помощи.

Наш посол в Париже уведомлял, что приезд мой в настоящее время во Францию не желателен, как могущий создать затруднения правительству. В то же время он сообщал, что французское правительство готово оказать нам всяческую поддержку.

В связи с беспрерывным падением рубля и возрастающей дороговизной материальное положение служащих становилось все более тяжелым. Необходимо было им помочь... Из состава совета выделена была для разработки этого вопроса особая комиссия. Председателем этой комиссии был назначен генерал Слащев. За последнее время он, отдохнув и пожив в Ялте спокойной жизнью, как будто оправился…
30-го августа генерал Слащев представил мне рапорт, указывая, что намеченных комиссией мер недостаточно. Он предлагал, «что все имущие слои населения должны сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на финансовое и экономическое возрождение России, хотя бы из имущества, находящегося в Совдепии, причем является возможность выдать строго юридические обязательства на передачу половины этих имуществ в собственность государства». Вместе с тем он предлагал одновременно «с обращением к честным работникам воздвигнуть виселицу для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев». Улучшение его здоровья оказалось лишь кажущимся. Отдых, по-видимому, не рассеял тумана в его голове.

Отряды Махно, Гришина, Омельяновича-Павленко и другие беспрерывно тревожили войска красных, нападая на транспорты, обозы и железнодорожные эшелоны.
Нам удалось установить с партизанами-украинцами связь, оказывая помощь оружием, патронами и деньгами. Среди населения правобережной Украины распространялись мои воззвания, призывающие украинцев к борьбе с большевиками.
В двадцатых числах августа прибыла депутация от наиболее крупного партизанского отряда Омельяновича-Павленко, он был старый кадровый офицер одного из наших гвардейских полков, ведший борьбу под украинским желто-блокитным флагом.
Прибывшая депутация была у меня. Стоявший во главе депутации старый полковник, георгиевский кавалер, произвел на меня хорошее впечатление. По его словам, население правобережной Украины озлоблено против большевиков, однако, с 19-го года недобрая память о действиях добровольческих частей осталась и это в связи с умелой пропагандой поляков украинцев, поддерживало сочувствие к самостийникам.

Местные средства людьми и лошадьми были полностью исчерпаны. Единственным источником пополнения оставались пленные, боеспособность которых, конечно, была весьма относительна.

Решительная битва в Северной Таврии закончилась. Противник овладел всей территорией, захваченной у него в течение лета. В его руки досталась большая военная добыча: 5 бронепоездов, 18 орудий, около 100 вагонов со снарядами, 10 миллионов патронов, 25 паровозов, составы с продовольствием и интендантским имуществом и около двух миллионов пудов хлеба в Мелитополе и Геническе. Наши части понесли жестокие потери убитыми, ранеными и обмороженными. Значительное число было оставлено пленными и отставшими, главным образом, из числа бывших красноармейцев, поставленных разновременно в строй. Были отдельные случаи и массовых сдач в плен. Так сдался целиком один из батальонов Дроздовской дивизии.

…мною был подписан приказ, предупреждающий население об оставлении нами родной земли…
«Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.
Дальнейшие наши пути полны неизвестности.
Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.
Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье…»
/От себя: так вот кто первым сказал в Крыму: «Денег нет, но вы держитесь!»/
Одновременно было выпущено сообщение правительства:
«В виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все это заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилия врага – остаться в Крыму»…
Наша радиостанция приняла советское радио. Красное командование предлагало мне сдачу, гарантируя жизнь и неприкосновенность всему высшему составу армии и всем положившим оружие. Я приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами.
Отпечатанный в течение ночи мой приказ и сообщение правительства утром 30-го были расклеены на улицах Севастополя.
Охватившее население в первые часы волнение вскоре улеглось. Население почувствовало, что власть остается в твердых руках, что представители ее не растерялись, что распоряжения их планомерны и сознательны, что каждый сможет рассчитывать на помощь…
/От себя: прекрасный образчик белогвардейской логики и правдивости. Людям только что заявили, что правительство «не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи», спасайся кто может и т. п., а «население почувствовало, что власть остается в твердых руках, что представители ее не растерялись, что распоряжения их планомерны и сознательны, что каждый сможет рассчитывать на помощь». Охотно верится…/

…генерал Кутепов доложил, что со мной желает говорить генерал Слащев. Я уклонился от разговора под предлогом недостатка времени. Вскоре мне была доставлена телеграмма генерала Слащева.
«Главкому. Лично видел части на фронте. Вывод – полное разложение. Последний приказ о неприеме нас союзниками окончательно подрывает дух. Выход следующий: из тех, кто не желает быть рабом большевиков, из тех, кто не желает бросить свою родину, – сформировать кадры Русской армии, посадить их на отдельные суда и произвести десант в направлении, доложенном вам мною еще в июле месяце и повторенному в моих докладах несколько раз. Колебанию и колеблющимся не должно быть места – должны идти только решившиеся победить или умереть. С подробным докладом выезжаю к вам в поезде юнкеров и прошу по моем приезде немедленно принять меня, хотя бы ночью…»
В ответ я просил генерала Кутепова передать генералу Слащеву:
«Желающим продолжать борьбу предоставляю полную свободу. Никакие десанты сейчас, за неимением средств, не выполнимы. Единственный способ – оставаться в тылу противника, формируя партизанские отряды. Если генерал Слащев решится на это – благословляю его на дальнейшую работу. Предлагаю вам задержать генерала Слащева на фронте, где присутствие его несравненно нужнее, нежели здесь…»
Однако генерал Слащев не успокаивался. Через несколько часов я получил новую его телеграмму, в которой он заявил, что глубоко оскорблен нежеланием моим с ним говорить. «Прошу либо доверия, либо военно-полевого суда. Я же буду спасать родину или умирать», и неожиданно кончал: «прошу вас не отказать дать срочный ответ и сообщение ответной телеграммой. Пока всего хорошего». – Я конечно ничего не отвечал. Ночью генерал Слащев прибыл в Севастополь, пытался меня видеть, однако я его не принял. «Спасать родину или умирать», он видимо уже раздумал и поспешил погрузиться на ледокол «Илья Муромец».



Пётр Врангель о Гражданской войне и о белых. Часть VII

Из "Записок" Петра Николаевича Врангеля.

…я получил от генерала Деникина письмо – ответ на посланное мною ему перед отъездом из Крыма:
«Милостивый Государь, Петр Николаевич!
Ваше письмо пришло как раз вовремя – в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены…
Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно. В нем нет ни слова правды. Вы это знаете. В нем приведены чудовищные обвинения, в которые Вы не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты. Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете.
Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие…
Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло…»
Генерал Деникин, видимо, перестал владеть собой.
[Читать далее]…я получил письмо генерала Слащева. Письмо это было совершенно сумбурное. Слащев убеждал меня не уезжать из Константинополя и ожидать какой-то телеграммы от него и Сената (Сенат из Ростова был эвакуирован в Ялту, где продолжало оставаться большинство сенаторов).
Он просил меня верить в бескорыстность руководивших им чувств, «но» – писал он, – учитывая в армии популярность Вашего и моего имени, необходимо их связать, назначив меня Вашим начальником штаба. Письмо было для меня загадкой. Через несколько дней она разъяснилась.
Прижатая к морю армия заканчивала борьбу. Из Новороссийска один за другим прибывали транспорты, переполненные обезумевшими от ужаса и лишений беженцами. Армия отходила, почти не оказывая сопротивления. Было очевидно, что транспортных средств не хватит и большая часть войск останется не погруженной.
Главнокомандующий находился в Новороссийске на цементном заводе, под охраной англичан. Жена его прибыла в Константинополь и остановилась в русском посольстве. Передавались слухи, что генерал Деникин, видя неминуемый развал и гибель армии, заявил, что «Новороссийска не оставит и пустит себе пулю в лоб». Однако вскоре стало известно, что 14-го Главнокомандующий на миноносце оставил Новороссийск.

Эвакуация Новороссийска превосходила своей кошмарностью оставление Одессы. Стихийно катясь к морю, войска совершенно забили город. Противник, идя по пятам, настиг не успевшие погрузиться части, расстреливая артиллерией и пулеметами сбившихся в кучу на пристани и молу людей. Прижатые к морю наседавшей толпой, люди падали в воду и тонули. Стон и плач стояли над городом. В темноте наступавшей ночи вспыхивали в городе пожары.
Вскоре пришло известие об оставлении генералом Романовским должности начальника штаба Главнокомандующего. Уступая требованию общественного мнения, генерал Деникин решился принести в жертву ему своего ближайшего сотрудника…

…адмирал де-Робек… передал мне адресованную генералу Деникину ноту:
«Секретно.
Верховный Комиссар Великобритании в Константинополе получил от своего Правительства распоряжение сделать следующее заявление генералу Деникину.
Верховный Совет находит, что продолжение гражданской войны в России представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы.
Правительство его Величества желает указать генералу Деникину на ту пользу, которую представляло бы собой, в настоящем положении, обращение к советскому правительству, имея в виду добиться амнистии, как для населения Крыма вообще, так и для личного состава Добровольческой армии, в частности. Проникнутое убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее благоприятно для России, Британское Правительство взяло бы на себя инициативу означенного обращения, по получении согласия на это генерала Деникина и предоставило бы в его распоряжение и в распоряжение его ближайших сотрудников, гостеприимное убежище в Великобритании.
Британское Правительство, оказавшее генералу Деникину в прошлом значительную поддержку, которая только и позволила продолжать борьбу до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное предложение будет принято. Однако, если бы генерал Деникин почел бы себя обязанным его отклонить, дабы продолжить явно бесполезную борьбу, то в этом случае Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь, какого бы то ни было характера, генералу Деникину.
Британский Верховный Комиссариат.
2 апреля 1920. Константинополь.»
Отказ англичан от дальнейшей нам помощи отнимал последние надежды. Положение армии становилось отчаянным.

Первое знакомое лицо, встреченное мною при сходе на берег, был генерал Улагай. Я не видел его с декабря прошлого года, в то время он лежал в Екатеринодаре, тяжело больной тифом. После своего выздоровления он в последние дни борьбы на Кубани командовал Кавказской армией, сменив генерала Шкуро, удаления которого потребовала от генерала Деникина Кубанская рада. Расчет ставки, усиленно выдвигавшей генерала Шкуро, в надежде использовать его популярность среди казаков, оказался ошибочным. Кавказская армия – кубанцы, терцы и часть донцов – не успев погрузиться, отходила вдоль Черноморского побережья по дороге на Сочи и Туапсе. За ними тянулось огромное число беженцев. По словам генерала Улагая, общее число кубанцев, в том числе и беженцев, доходило до сорока тысяч, донцов – до двадцати. Части были совершенно деморализованы и о серьезном сопротивлении думать не приходилось. Отношение к «добровольцам» среди не только казаков, но и офицеров было резко враждебно: генерала Деникина и «добровольческие» полки упрекали в том, что, «захватив корабли, они бежали в Крым, бросив на произвол судьбы казаков». Казаки отходили по гористой, бедной местными средствами, территории; их преследовали слабые части конницы товарища Буденного, во много раз малочисленнее наших частей…
Казаки отбирали последнее у населения…
На мой вопрос – неужели при таком превосходстве наших сил нет возможности рассчитывать хотя бы на частичный успех – вновь овладеть Новороссийском и тем обеспечить снабжение, а там, отдохнув и оправившись, постараться вырвать инициативу у противника – генерал Улагай безнадежно махнул рукой.
– Какой там, казаки драться не будут. Полки совсем потеряли дух.
Мне стало ясным, что дело действительно безнадежно. Дух был потерян не только казаками, но и начальниками. На продолжение борьбы казаками рассчитывать было нельзя.
В Крым переброшено было, включая тыл, около двадцати пяти тысяч добровольцев и до десяти тысяч донцов. Последние прибыли без лошадей и без оружия. Даже большая часть винтовок была при посадке брошена. Казачьи полки были совершенно деморализованы. Настроение их было таково, что генерал Деникин, по соглашению с Донским атаманом генералом Богаевским и командующим Донской армией генералом Сидориным, отказался от первоначального намерения поручить донским частям оборону Керченского пролива и побережья Азовского моря и решил немедленно грузить их на пароходы и перебросить в район Евпатории, отобрав от полков последнее оружие.
Добровольческие полки прибыли также в полном расстройстве. Конница без лошадей, все части без обозов, артиллерии и пулеметов. Люди были оборваны и озлоблены, в значительной степени вышли из повиновения начальников. При этих условиях и Добровольческий корпус боевой силы в настоящее время не представлял.

Я ознакомил генерала Драгомирова с привезенным мною ультиматумом англичан.
– По тем отрывочным сведениям, которые я имел в Константинополе, и которые получил только что от генерала Улагая, и при условии лишения нас всякой помощи со стороны союзников, я не вижу возможности продолжать борьбу, - сказал я. …я считаю, что при настоящих условиях генерал Деникин не имеет нравственного права оставить то дело, во главе которого он до сих пор стоял. Он должен довести это дело до конца и принять на себя ответственность за все, что произойдет.
– Решение Главнокомандующего уйти – окончательно. Я убежден, что он его не изменит, - ответил генерал Драгомиров (20 марта генерал Деникин писал генералу Драгомирову:
«…Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее историческое призвание не потеряна, но внутренняя связь между вождем и Армией порвана. И я не в силах более вести ее. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование…»

На вопрос мой о тоннаже, запасах угля и масла, которыми мы могли бы обеспечить суда, на случай необходимой эвакуации, я получил безнадежно неутешительный ответ. Тоннаж в портах Крыма достаточен, однако ни одно судно выйти в море не может. Не только нет запасов угля и масла, но и на кораблях ни угля, ни масла нет. Даже боевые суда нет возможности освещать электричеством. «Вы не поверите», добавил адмирал Герасимов, «нам нечем даже развести пары на буксирах, чтобы вывести суда на рейд. Если, не дай Бог, случится несчастье на фронте, никто не выйдет».

Крым местными средствами был беден и в мирное время он жил за счет богатой Северной Таврии; теперь же с населением в значительной степени возросшим, с расстроенным долгими годами германской и гражданской войны хозяйственным аппаратом, он не мог прокормить население и армию. В городах южного побережья Севастополе, Ялте, Феодосии и Керчи, благодаря трудному подвозу с севера, хлеба уже не хватало. Цены на хлеб беспрерывно росли. Не хватало совершенно и необходимых жиров. Не было угля и не только флот, но и железнодорожный транспорт были под угрозой.
Огромные запасы обмундирования и снаряжения были брошены на юге России и раздетую, и в значительной части безоружную, армию, нечем было снабжать. Винтовок было в обрез, пулеметов и орудий не хватало, почти все танки, броневые машины и аэропланы были оставлены в руках противника. Немногие сохранившиеся боевые машины не могли быть использованы за полным отсутствием бензина. Огнеприпасов, особенно артиллерийских снарядов, могло хватить лишь на короткое время.
Уцелевшие орудия нечем было запрячь. Конница осталась без лошадей и единственная конная часть была вторая конная дивизия генерала Морозова (около 2000 шашек), входившая в состав отошедшего в Крым с севера сухим путем корпуса генерала Слащева. Кроме этого корпуса, все отошедшие в Крым войска лишились своих обозов. В бедном коневыми средствами Крыму, недостаток конского состава не представлялось возможным пополнить, особенно при наступавшем времени весенних полевых работ.
Войска за многомесячное беспорядочное отступление вышли из рук начальников. Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали обычным явлением в местах стоянок большинства частей.
Развал достиг и верхов армии. Политиканствовали, интриговали, разводили недостойные дрязги и происки. Благодатная почва открывала широкое поле деятельности крупным и мелким авантюристам. Особенно шумели оставшиеся за бортом, снедаемые неудовлетворенным честолюбием, выдвинувшиеся не по заслугам генералы: бывший командующий Кавказской армией генерал Покровский, генерал Боровский, сподвижник грабительского набега генерала Мамонтова, его начальник штаба, генерал Постовский. Вокруг них собиралась шайка всевозможных проходимцев, бывших чинов многочисленных контрразведок, секретного отдела Освага и т. п.
Среди высшего командования донцов также было неблагополучно. Генерал Сидорин и генерал Келчевский, окончательно порвав с «добровольцами», вели свою самостоятельную казачью политику, ища поддержки у «демократического» казачества.
Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом ставки в Феодосию, оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако, полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.
Аппарат внутреннего управления был в полном расстройстве. Проделав эволюцию от единоличной диктатуры до демократического правительства, при котором Главнокомандующий являлся лишь главою вооруженных сил, генерал Деникин спутал все карты в колоде своей политической игры.
Во главе гражданского управления в Крыму стоял Таврический губернатор Перлик, недавно назначенный после оставившего этот пост Н. А. Татищева. Он бессилен был, при отсутствии твердых руководящих сверху указаний, управлять внутренней жизнью края.
Если этих твердых руководящих указаний не давалось за последнее время, то и раньше единая определенная внутренняя политика отсутствовала. Одновременно с гражданским управлением политика проводилась и политической частью штаба во главе со вторым генерал-квартирмейстером. Двойственность и, как следствие ее, «разнобой», при таком порядке вещей, были неизбежны. Неудовлетворительный подбор представителей власти на местах, при общем бессилии правительственного аппарата, еще более этот «разнобой» усиливал.
Отношение местного татарского населения было в общем благожелательно. Правда, татары неохотно шли в войска, всячески уклоняясь от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось. Настроение в городах, особенно в портовых, с пришлым, в значительной степени промышленным населением, также в общем не внушало особенных тревог, хотя под влиянием работы эсеров, успевших проникнуть по новому демократическому закону в значительном количестве в местные городские самоуправления, среди рабочих портового завода в Севастополе уже имели место значительные беспорядки. В штабе имелись сведения о готовящейся забастовке.
Ушедший в горы с некоторыми своими приспешниками, капитан Орлов присоединил к себе несколько десятков укрывавшихся в горных деревушках дезертиров. Он изредка появлялся на Симферопольском шоссе, нападая на отдельных проезжающих и одиночных стражников. Однако на более крупные предприятия не решался. С отходом армии в Крым к нему бежали ищущие наживы, не брезгующие средствами, проходимцы. Среди последних оказался и бывший личный адъютант генерала Май-Маевского капитан Макаров.

Вследствие расстроенного транспорта подвоз хлеба из северной хлебородной части полуострова в города южного побережья совсем прекратился, что, в связи с прибытием в Крым большого числа войск и беженцев, делало вопрос о продовольствии этих городов особенно острым. Большой недостаток ощущался и в других предметах продовольствия. Не хватало жиров, чая, сахара. Беспорядочные, самовольные реквизиции войск еще более увеличивали хозяйственную разруху и чрезвычайно озлобляли население. Необходимо было принять срочные меры, чтобы остановить дальнейшую разруху.
/От себя: и снова мы видим, что разруха была отнюдь не только в головах богопротивных Швондеров./