Tags: Смертная казнь

Ратьковский И.С. Крымские расстрелы зимой 1917–1918 гг. (по воспоминаниям их участников)

Взято отсюда.

Для первого периода советской власти был характерен отказ от применения смертной казни. Попытки ее введения в обход Постановления II Съезда Советов рабочих и солдатских депутатов о ее отмене, предпринимаемые другими органами власти и различными советскими деятелями, решительно пресекались вплоть до постановления «Социалистическое Отечество в опасности» от 21 февраля 1918 г. Вместе с тем на местах было сильное противодействие этой практике. Чаще всего это исходило из политических кругов более радикально настроенных, чем партия большевиков. Данное явление было характерно для новоявленных членов партии левых эсеров, например, М.А. Муравьева, и представителей различных анархистских групп (не всех). Так, М.А. Муравьев был причастен к январским 1918 г. расстрелам в Киеве, а ряд анархистов, наряду с представителями местной организации большевистской партии, к крымской расстрельной практике зимы 1917/1918 г.
[Читать далее]
С этой точки зрения большой интерес представляют воспоминания Василия Власьевича Роменец (1889–1957). Они достаточно подробно раскрывают крымские репрессии в конце 1917 г. – начала 1918 г. Это не случайно, т. к. он был одним из их главных инициаторов и руководителей. В 1955 г. он написал мемуары, впоследствии дополненные рядом материалов. Этот источник хранится в Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга...
Участвовал во взятии Зимнего дворца. Здесь проявилась его склонность к насилию. «В этом штурме я также участвовал со стороны Александровского парка. У Зимнего дворца здесь стояли ударные женские батальоны Керенского, прикрытием у них были дрова. На предложение сдаться морякам, эти ударницы поспешили открыть по нас из пулемета огонь. Тут некогда было разговаривать с этой ударной мразью, и они были уничтожены в течении нескольких минут, — не одну пришлось приколоть, да и вообще как приходилось некоторых прямо толчком, некоторые сдавались да некогда с ними было вообще огород городить… Все стремились скорее захватить временное правительство… этот час настал, но последовал приказ всех их забрать живыми, а желание у нас было другое»...
В декабре 1917 г. в Крыму проходил трибунал над участниками репрессий в период первой русской революции, в т.ч. над контр-адмиралом Н.Г. Львовым (судья П.П. Шмидта) и офицером Каракозовым, который, согласно автору воспоминаний, лично плевал перед казнью в лицо осужденному. Председателем трибунала был левый эсер Шашков. Всего было арестовано 65 человек. Трибунал приговорил некоторых на каторгу сроком на 12 лет, остальные получили другие сроки. Так, Ф.Ф. Карказ (Каракозов) оказался осужден на 10 лет. Данный приговор казался многим на Черноморском флоте чрезмерно мягким. В.В. Роменец указывал: «Революционная масса моряков в Севастополе была недовольна и требовала наказания такого, которого эти изверги заслуживали. Трибунал – медлил, пришлось мне приговор трибунала отменить, а всей этой банде указать место за Малаховым курганом в эту же ночь», – вспоминает Роменец...
В начале 1918 г. ситуация в Крыму становится более сложной. Налицо было продолжавшееся вооруженное противостояние революционного матросского Севастополя и внутреннего Крыма, который был центром сопротивления. «Черноморцам» противостояли Совет народных представителей (проукраинский центр сопротивления), татарский Курултай (опора на национальные татарские части (эскадронцы) количеством в 6 тыс. штыков и сабель) и Крымский штаб (формально около 2 тыс. офицеров, фактически 4 офицерские роты: всего 400 человек).
В январе 1918 г., согласно мемуарам В.В. Роменец, ситуация резко обостряется: происходит «татарское восстание» (выступление татарских вооруженных отрядов), а также усилилась работа белогвардейского подполья. К ним были применены суровые меры. Сам Роменец не указывает на обстоятельства этих событий... Возможно, что он не имел к ним прямого отношения, либо он предпочел их не упоминать. Однако Роменец указывает на февральские расстрелы 1918 г. «Явные виновники — организаторы татарского восстания и особенно украинская реакция, которая обосновалась в Севастополе, получили свое в февральские дни (21, 22, 23 февраля 1918 г.) и особенно в ночь на 22 февраля 1918 г. Такие крутые меры пришлось принять в силу того, что был раскрыт заговор Севастопольской Рады, и списки участников заговора в количестве 383, были доставлены мне М.М. Богдановым, который являлся секретарем этого секретного заседания, но был нашим человеком»...
Это было самосудное местное решение, никак не согласованное первоначально с Петроградом. Особенно недоволен указанным массовым расстрелом был советский нарком по иностранным делам Л.Д. Троцкий, который телеграммой потребовал от В.В. Роменец незамедлительно выехать в Петроград для разбирательства. Подобная реакция Троцкого возможно была связана с тем, сто подобный расстрел мог дать основание для Германии занять Крым для наведения порядка.
Тон телеграммы был резким и грозил применением самых суровых мер в отношении последнего: «Всем, всем, всем! Виновники кошмарного произвола и беззакония, учинившие самосуд и расправу в Севастопольском порту и крепости Революционным Комитетом будут расследованы и преданы суду. Народный Комиссар по иностранным делам ТРОЦКИЙ». Как писал сам мемуарист: «Я лично ехать в Центр очень трусил. Вначале я доложил об этом Дыбенко, а затем отдельно Раскольникову, а потом после этого было решено не идти к Троцкому, а пойти прямо к В.И. Ленину». При этом на встречу приехавший в Петроград Роменец пошел один. В.И. Ленин при состоявшейся встрече критиковал его за самоуправство, за несогласование своих действий с советским правительством. Сам В.В. Роменец оправдывался тем обстоятельством, что если бы согласовали все с Петроградом, то упустили бы время. Сначала надо было списки с пояснениями зашифровать, затем отправить по телеграфу в Петрограде, затем там было бы потрачено время на расшифровку и обсуждение, а затем опять зашифровка и оправка телеграмм и т.д. Поэтому руководство черноморских моряков приняли ответственность на себя. Роменец и впоследствии признавал лишь отдельные ошибки: «Принимая во внимание, что иного выхода не было, принимавшиеся меры в основном были правильные, за исключением отдельных моментов, когда были допущены отдельные случаи сведение личных счетов со стороны отдельных лиц»...
26 августа Новороссийск был захвачен частями генерала А.П. Кутепова. Архив Роменец был захвачен, но сам он спасся (за его голову было обещано 20 тыс. рублей золотом). Небольшие воспоминания о деятельности В.В. Роменец в Новороссийске также отложились в фондах ЦГА ИПД СПб. Бывший управляющий Народным банком в Новороссийске в 1918 г. А.С. Добровольский указывал, что Роменца боялись не только враги советской власти, но и ее сторонники. После упоминания его фамилии решения принимались быстрее. Мемуарист также приводил указанные сведения о обещанной награде, а также тот, момент, что после ареста белыми властями ему обещали простить все «его прегрешения», если он даст сведения, которые будут способствовать поимке Роменец.
Отметим, что в Новороссийске в эти дни состоялся массовый расстрел белыми войсками красноармейцев и моряков. Особенно преследовали черноморских матросов, которым припоминали все их действия в 1917–1918 гг., вне зависимости от личного участия в них. Количество уничтоженных в Новороссийске составило многие сотни людей. По данным Г.М. Ипполитова, в городе было расстреляно 400 раненых красноармейцев. На наш взгляд, это минимальные цифры и число погибших после занятия города было гораздо больше. Общее количество жертв в Новороссийске не установлено. В докторской диссертации Н.А. Сухановой упоминается о расправе над 7 тыс. ранеными красноармейцами (без указания количества казненных). Максимальные цифры новороссийского кошмара обнаруживается в работах историка А.А. Зайцева: до 12 тыс. раненых красногвардейцев, матросов, рабочих. Однако следует отметить, что в докторской диссертации Зайцева эти данные отсутствуют. Указанные Н.А. Сухановой и А.А. Зайцевым цифры представляются завышенными, но «новороссийский кошмар» имел место и стоил жизни нескольким тысячам человек. Значимая часть из них были черноморскими матросами. Маховик взаимных репрессий был давно уже запущен.
В.В. Роменец между тем скрылся в местные горы, где стал командиром партизанского отряда (комиссар В.Н. Толмачев). Его пребывание в отряде не было продолжительным. Жена Роменец ожидала рождения ребенка, поэтому он вернулся в родные края. Там, в городе Кролевец он оставил беременную жену, и вскоре был здесь арестован 12 декабря 1918 г. Он был петлюровцами приговорен 23 декабря 1918 г. к смертной казни, но бежал... 12 ноября 1940 г. произошла, согласно мемуарам Роменца, умышленная авария на шахтах Урала, в результате чего он стал инвалидом I группы...
Воспоминания Роменец о крымских событиях дополняют другие мемуарные источники. Несколько большие цифры расстрелянных в январско-февральские дни 1918 г. в Крыму приведены в воспоминаниях Михаила Алексеевича Петрова, написанных в 1932 г... Особенно подробно им освещен эпизод с гибелью в Евпатории местного председателя ревкома Давида Лейбовича Караева. Еще в конце декабря, согласно М.А. Петрова, против советской стороны в Крыму выступило русское офицерство и вернувшиеся с фронта вооруженные отряды татар. При поддержке матросов, прибывших на кораблях из Севастополя, удалось начать разоружение офицерских отрядов в ряде крымских городов, в т. ч. в Евпатории. Однако после ухода матросов из Евпатории ситуация в городе вновь обострилась. Предваряя возможное новое возвращение отрядов матросов и их десантирование в городе 12 января 1918 г. офицерами была захвачена береговая батарея. Это усложняло возможный десант черноморских матросов. Караев попытался вступить в переговоры с захватившими батарею офицерами, но был ими захвачен в плен. Некоторое время о его судьбе не было ничего известно.15 января 1918 г. его обезображенный труп (с переломанным позвоночником и головой, пригнутой к ногам) был обнаружен. По ряду данных, его после истязаний и пыток, еще живым, закопали в песок. Он был убит 13 января 1918 г. на следующий день после захвата в плен. Отметим, что казнь Д.Л. Караева носила нарочито традиционный «татарский» вариант: с переломанным позвоночником.
М.А. Петров уточняет роль отдельных белых офицеров в этом действии: «Когда Новицкий схватил Караева за воротник, втащили в штаб. Здесь начали всячески мучать, привязали ноги к голове. В груди у Караева образовалась две раны. Намучавшись вдоволь свою жертву белогвардейцы закопали на самом берегу моря засыпали песком, чтобы не осталось и следа. Как видно такую пытку и убийство провели ночью». Позднее его тело нашли напротив дачи Гира, зарытого в песке. Это было одним из многих событий, которые определили последующие массовые красные расстрелы в Евпатории: «Общим числом из белогвардейцев было изъято до 500 человек. Важно то, что был изъят глава всех белогвардейцев полковник Вигром. Кроме того: граф Манчук, граф Татищев, капитан Новицкий, Дубасов, Шишкин и другие…» В данном случае, воспоминания Петрова фиксируют массовые расстрелы в Евпатории в январе 1918 г., неупомянутые в воспоминаниях Роменца. Цифра в 500 человек, упомянутая Петровым как «изъятые», возможно достаточно точна. Так С.П. Мельгунов указывал на не менее 300 расстрелянных лиц в Евпатории 15–17 января.
Характерно, что расправа с Новицким, непосредственным виновником гибели Караева, была наиболее жестока. Существуют много ее описаний. «Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новицкий… Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта “Румыния”. На берегу находились жена Новицкого и его 12-летний сын, которому обезумевшая от горя женщина руками закрывала глаза, а он дико выл». В данном описании есть элемент чрезмерной детализации и образности. Например, не понятен смысл закрывания глаз сыну Новицкому, если он стоял с матерью на берегу, а расправа была произведена в трюме судна. Однако сам факт жестокой расправы с Новицким можно признать. Очевидно, что матросам была известна его особая роль в расправе с Караевым, его личное участие в жестоких пытках над ним. К сожалению, практически все описания казни Новицкого в современных исследованиях не упоминают этого факта, тем самым искажая жестокую взаимосвязь указанных январских событий.
Между тем само описание указанных событий (расправ над Караевым и Новицким) достаточно полно и объективно изложено в автобиографическом романе «О, Юность моя!» известного российского поэта и прозаика И. Сельвинского, проживавшего в Евпатории в этот период. Роман неоднократно публиковался в СССР и данная информация считалась достоверной. Вот как описывается эпизод смерти Караева в романе: «Постойте! Вы кто такой? — спросил подошедший к ним начальник наружной охраны капитан Новицкий. — Я председатель Евпаторийского военно-революционного комитета. Новицкий растерялся. — Проводите меня к Выграну! — потребовал Караев. Капитан готов уже был подчиниться властному голосу, но в этот момент к ним подошел прапорщик Пищиков. — Это Караев! — закричал он в испуге.— Самый страшный большевик города. Бейте его! Пищиков с размаху ударил Караева в лицо. Новицкий бросился на подмогу. — Бей его! Чего стоишь? — закричал он часовому. Часовой вздрогнул, потоптался на месте, крякнул, матюкнулся и принялся действовать прикладом. Караев лежал на боку. Он тихо стонал. Изо рта пузырилась кровь. Капитан ногой опрокинул его на спину. Теперь стало видно, что у Караева выхлестнут глаз и выбиты зубы. Очнувшись, он стал надрывно кашлять, захлебываясь кровью. Капитан, тяжело дыша от усталости, вдруг увидел сторожа Рыбалко, обслуживавшего “Виллу роз”. — Мешок принеси! Живо! И веревку! Капитан и прапорщик накинули на шею Караева петлю, притянули голову к ногам, скрутили и, надев на него мешок, Поволокли к пляжу. По дороге Новицкий, достав лопату, изо всех сил врезал ее в свою жертву. В мешке что-то хрустнуло. Когда притащили Караева к морю, он еще дышал. Стали рыть могилу. Караева бросили в мокрую яму и засыпали живого. — Нет, вы подумайте! — возмущенно говорил капитан прапорщику на обратном пути.— Посмел явиться! Лично! Важная птица! А? Только подумайте! Наглость какая!.. Ему было стыдно перед Пищиковым». Ярким в романе было и описание казни Новицкого. «В кают-компании курить не положено, но сейчас курили все. Табак самсун лежал золотисто-рыжей коппой на газете, и каждый брал столько, сколько хотелось. — Ты самолично видел, как Новицкий убивал Караева? — спросил председательствующий матрос. — Самолично,— уверенно и печально ответил Рыбалко. — Правду он говорит? — обратился председатель к Новицкому, — Правду. — Ну что же, товарищи. Дело ясное. Какой будет приговор? — Колосник — и в воду! — Кто «за»? — Еще имею добавить,— сказал Рыбалко.— Когда уже Караева запихнули в мешок, этот Новицкий ка-ак дасть ему заступом! Ей-богу! Вот вам истинный крест! Я и сейчас слышу… как оно там хрустнуло. Эта подробность всех потрясла. — А зачем же вы так? — тихо и страшно спросил председатель Новицкого.— Ведь он и без того был искалеченный. Новицкий молчал. — И закопали они его еще живущего,— снова добавил Рыбалко, грустно качая головой. — Видали зверюгу? — сказал матрос и, глубоко затянувшись, тяжело выдохнул дым из ноздрей.— В топку его! У Новицкого подкосились ноги, и он попытался ухватиться за Рыбалко. Старик брезгливо отстранился. Два матроса подхватили офицера под руки и увели из каюткомпании. — Вам чего, ребята? — спросил гимназистов председатель. Ребята стояли зеленые от страха. Здесь пугало все: и чудовищное злодеяние офицера, и не менее ужасная месть матросов.
В постсоветский период описание И. Сельвинским казни Караева считались авторским вымыслом, опровергалось априори: капитан Новицкий показывался невинной жертвой красного террора. Это встречалось и в опубликованных воспоминаниях о январских событиях в Евпатории. В этом отношении характерным является описание указанных событий в воспоминаниях А.Л. Сапожкова. Отмечая, что капитан Новицкий оказал сопротивление при аресте и отстреливался до последнего патрона («выведя из строя несколько своих преследователей»), автор тем не менее указывает далее: «кто убил Караева, тогда никто не знал, никакого следствия не было, да, наверное, в тех условиях и быть не могло. Сельвинский же утверждает, что его физическим убийцей являлся капитан Новицкий. Пусть это лежит на совести писателя: я же уверен, что ни Выгран, ни Новицкий такой уголовщиной лично не занимались». На наш взгляд воспоминания М.А. Петрова свидетельствуют в пользу Сельванского, а не Сапожкова и именно на совести последнего искажение информации и неправомерное обвинение Сельванского.
Отметим, что Караев не был первой и единственной жертвой этих дней. Например, 9 января 1918 г. при взятии белыми Мордвиновского дворца в Крыму (Ялта) и был захвачен и зарублен большевик Э. Кин. Вместе с ним в дворце была казнена целая группа его соратников. В ходе военных действий в Ялте погибло с обеих сторон до 150 человек. Впоследствии в Ялте также были массовые расстрелы.
Интерес представляет и другие сведения, упомянутые в мемуарах М.А. Петрова...
Характеризуя мартовский расстрел 19 членов евпаторийской парторганизации 1919 г., он указывает, что после того как их высадили на ст. Семиколодцев «для того чтобы они не убежали их связали проволокой и потом расстреляли»...
Упомянута им и расправа лета 1920 г. над пленными красноармейцами в Крыму, чему он был свидетелем: «Когда Жлоба наш красный командир был разбит под боями Токмоком, взят в плен отряд в Колтеске до 300 человек, то пленные были направлены в Евпаторию. Среди них была взята в плен сестра милосердия, которая начала выдавать белогвардейцам коммунистов и командный состав. По указанию ее белогвардейцы забранных расстреливали. Сколько мы не старались потом изловить эту предательницу сестру, поймать ее не могли, она бесследно исчезла». Общее количество расстрелянных в Евпатории автор не упоминает, но указывает, что позднее подпольщики пытались освободить оставшихся в живых 200 красноармейцев. Тем самым в городе расстреляно было около 100 человек. Евпаторийские расстрелы 1918 г. не были отдельным эпизодом гражданской войны в Крыму, впоследствии дополняясь новыми карательным акциями с обеих сторон.


Красный и белый террор

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Давайте для начала определимся с понятиями. Что мы будем понимать под словом «террор»? Скажем, относятся ли к террору самосуды февраля 1917-го, когда матросы массово убивали офицеров на Балтийском флоте?
Илья Ратьковский: Понятие «террор», как и многие термины, имеет несколько значений. Применительно к нашей теме террор часто определяют как политику, направленную на устрашение населения, чтобы оно полностью или какие-то его категории не представляли угрозы правящему режиму, красному или белому. С этой точки зрения события, которые произошли в феврале 1917 года, оценить как террор достаточно сложно: там был разгул стихии, а не политическая воля государства. Есть и вторая точка зрения, определяющая террор как явление, имеющее социальное происхождение и направленное на устранение или запугивание врага некой социальной группы, даже и без участия государства. Конечно, самосуд матросов в отношении офицеров в 1917 году может рассматриваться как террористическая практика. Матросы, по их мнению, ставили офицерство на место, запугивали его — и не без успеха: известны случаи массового ухода с флота и из армии офицеров в февральские и мартовские дни. Поэтому, да, эти события можно расценивать в широком значении как проявление практики террора. Но это не красный террор, а социальный стихийный.
[Читать далее]
Каковы были причины этого стихийного террора? Вплетался ли он впоследствии в организованный террор красных и белых?
Несомненно, конфликты дореволюционного времени во многом определили размах насилия в годы Гражданской войны. Это в первую очередь подавление первой русской революции 1905–1907 годов — свежая рана. Но корни этого явления уходят в события начала XX века, например так называемой грабиловки в Харьковской и Полтавской губерниях в 1902-м.
Что такое грабиловка?
Это массовое явление, в котором принимали участие десятки тысяч крестьян. Заключалось оно в том, что крестьяне в условиях голода и кризиса массово приезжали в поместья местных дворян и в буквальном смысле производили экспроприацию всего. Часто это сопровождалось убийствами семей помещиков. Такое движение было характерно для украинских губерний, но и поволжские тоже затронуло. Поэтому пришлось наводить порядок с помощью войск, причем достаточно жестко. Хотя, конечно, цифры погибших при подавлении бунтов меньше, чем в период русской революции, но конфликт был. И к 1917 году он не забылся. Число его жертв можно оценить в несколько сотен человек.
То есть речь идет о том, что насилие Гражданской войны было своего рода социальной местью за предшествующие конфликты?
Да, такова одна из причин. Это было продолжение старинных социальных конфликтов, перешедших в острую фазу. Один конфликт разгорелся между крестьянами и помещиками. Другой, скажем, между казаками и иногородними, пришедшими на казацкие территории и прижившимися там за несколько поколений, но не имевшими земли. Еще один конфликт — между офицерством, с одной стороны и солдатами и матросами — с другой. До поры до времени это тлело, а потом уже, естественно…
Рвануло.
Да.
Насколько я понимаю, один из краеугольных вопросов в оценке данной проблемы — это то, что началось раньше: красный террор или белый? Как вы считаете?
Я изложу свою точку зрения, которая может отличаться от мнения коллег. Я считаю, что террор как система складывается практически одновременно и у красных, и у белых. Большевики переходят к террору летом 1918 года, и в этот же период фиксируются системные белые репрессии. Если рассматривать акции индивидуального террора, тут приоритет у противников большевиков. Первые террористические акции, направленные на физическое устранение большевистских, советских лидеров, фиксируются сразу в послеоктябрьский период. В конце декабря 1917 года в Киеве украинскими сепаратистами был убит георгиевский кавалер большевик Леонид Пятаков, причем убит после продолжительных пыток и очень жестоко: ему шашкой высверливали сердце. 1 января 1918 года произошло спланированное покушение на Ленина: его автомобиль обстреляли боевики, и только расторопность швейцарского социал-демократа Фрица Платтена, который пригнул Ленина к сиденью, спасла лидера большевиков. Организатором покушения был князь Шаховской. Подобных попыток устранить белых лидеров не было. Правда, в дальнейшем в эмигрантских мемуарах предпринимались попытки приписать большевикам такие намерения. В частности, утверждалось, что немецкая разведка, действуя руками своих агентов-«ленинцев», собиралась убить генерала Михаила Васильевича Алексеева, бывшего начальника штаба Ставки Верховного главнокомандования. Но за этими сообщениями, как показывают современные исследования, ничего не стоит.
Но ведь сразу после Учредительного собрания произошло убийство двух лидеров кадетской партии — Андрея Шингарева и Федора Кокошкина. Оно было расценено будущими белыми как красный террор?
Да, безусловно, было расценено, и в современной историографии есть точка зрения, что именно большевики ответственны за смерть указанных лиц. Но это все же была не спланированная акция, как в случае с покушением на Ленина, а стихийный самосуд. Свою роль в этих убийствах сыграл известный декрет от 28 февраля 1918 года, который провозгласил главную буржуазную партию России, кадетов, вне закона. Почему он был издан? Дело в том, что осенью 1917 года на Дону начинает складываться жесткая оппозиция временному правительству Керенского во главе с атаманом Калединым. Казачью верхушку откровенно пугало стремительное «полевение» Петрограда, и в этом она вполне сходилась с крупным российским бизнесом, который видел нарастающую угрозу со стороны рабочих и солдат, настроенных резко антибуржуазно. Это совпадение интересов повлекло лидеров главной буржуазной партии на Дон, который еще при Керенском предпринял попытку обособиться от остальной России. 20 октября 1917 года был провозглашен Юго-Восточный союз казачьих и горских областей, государственное образование, которое учредило свое собственное правительство во главе с кадетом Харламовым. Оно мыслилось как своего рода стена на пути левого движения. Калединцы не признали свержения Временного правительства и переход власти к Советам. Местные Советы были ими энергично разгромлены. Дон в столицах поддерживал связь с офицерским подпольем, которое планировало физически уничтожить Ленина и его ближайших сподвижников. В Смольном это понимали. Поскольку идеологически движение на Дону обслуживали именно кадеты, Совнарком объявил их врагами народа.
Однако не все кадетские лидеры отправились на Дон, ведь в это время проходили выборы в Учредительное собрание. Часть депутатов-кадетов находилась в Петрограде, чтобы принять в них участие. Здесь их и застал декрет о врагах народа: они были арестованы. Среди них были Шингарев и Кокошкин, которых заключили в Петропавловскую крепость. Они заболели и попросили перевести их в больницу. Большевики прошение удовлетворили. В ночь на 7 января 1917 года толпа матросов ворвалась в больницу и учинила самосуд.
Ответственна ли за это убийство советская власть? Ответственна, потому что Шингарев и Кокошкин были под ее охраной. С другой стороны, специального приказа, заказа или натравливания матросов конкретно на Шингарева и Кокошкина, безусловно, не было. Показательно, что арестованный вместе с убитыми кадет князь Павел Долгоруков, который содержался в Петропавловской крепости, уже в феврале 1918 года был освобожден. Так что если бы ставилась цель организованно расправиться со всеми кадетами, находившимися в Петрограде, большевикам вряд ли могло что-то помешать.
А как советское правительство отреагировало на это убийство? Осудило? Одобрило? Промолчало?
Конечно, не одобрило, потому что эта ситуация не лучшим образом характеризовала Совнарком. Что же это за власть, которая не может контролировать своих матросов? Правительство проводило расследование, выявило убийц. Некоторых арестовали, но кого-то флотские экипажи отказались выдать. Сил воевать с матросами у молодых советских спецслужб в тот момент не было. Впоследствии преступников отослали на фронт.
Можно ли сказать, что сразу после Октябрьского восстания большевики не были настроены на проведение массового террора? Известно, что генерал Петр Краснов, плененный после неудачной попытки реставрации Керенского и наступления на Петроград, был отпущен под честное слово не воевать против советской власти.
Первоначально массовый террор действительно не ставился на повестку дня. Во-первых, среди большевиков преобладало мнение, что сопротивление буржуазии в широком смысле этого слова, включая всех защитников предыдущего строя, будет кратковременным. Ведь диктатура пролетариата — это диктатура большинства над меньшинством. То есть все прежние государства — диктатуры меньшинства над большинством. А здесь наконец-то наоборот. Поэтому Ленин предполагал, что сопротивление будет очень недолгим и даже не потребуется какой-то специальный орган для его подавления. А меры наказания могут быть чисто экономическими. Об этом он писал в работе «Государство и революция» и много говорил в октябрьские дни. Однако добавлял, что пролетариат не должен исключать из своего арсенала в том числе смертную казнь. Позиция Ленина в этот период такова: «Мы можем позволить себе мягкую политику, но в запасе у нас есть и более жесткие меры». Тем не менее первым актом советского правительства был не «Декрет о мире», а «Декрет об отмене смертной казни», принятый единогласно. Правда, Ленин поначалу осудил эту инициативу своих коллег как преждевременную, но в конечном счете поддержал ее. Интересно, что когда тот же Краснов наступал на Петроград, то один из руководителей сопротивления, начальник Петроградского военного округа подполковник Михаил Муравьев, к слову левый эсер, подписал приказ о введении в прифронтовой зоне смертной казни. И этот приказ был незамедлительно центральными властями отменен. То есть большевики в октябрьские и ноябрьские дни явно шли на смягчение карательной практики. Тем более что это было требованием не столько их идеологии, сколько людей, которые шли за ними, солдатских масс.
А что можно назвать чертой, за которой большевистское правительство перешло к массовому террору? Удачное покушение Фанни Каплан на Ленина?
Было несколько причин. Большевики увидели, что будет в случае их поражения. К лету 1918 года уже закончилось замирение Финляндии. Маленькая территория Суоми, относительно небольшое население, и более 8 тысяч расстрелянных, более 12 тысяч погибших в концлагерях. Если соотнести это с территорией и населением России, то речь пойдет уже о стотысячных, если не миллионных жертвах. Не случайно впервые вопрос о красном терроре поставил известный большевик латышского происхождения Ивар Смилга весной 1918 года. Смилга работал в Финляндии и видел последствия поражения красных своими глазами.
Однако тогда террор казался еще ненужным. У верхушки большевиков было ощущение, что с сопротивлением в принципе-то покончено: атаман Дутов скрывается в степи, генерал Корнилов погиб, добровольческое движение в кризисном состоянии. Но в конце мая происходит выступление почти 60-тысячного Чехословацкого корпуса, который должен был эвакуироваться из России и по согласованию с французами отправиться на Западный фронт Первой мировой. Однако чехословаки восстали и открыли фронт в тылу у большевиков. Эти вооруженные силы при поддержке белого подполья заняли многие города, и в каждом разворачивались антибольшевистские и антисоветские репрессии. Например, в Казани, по архивным свидетельствам, которые опубликовал доктор исторических наук Ефим Гимпельсон, только в первый день было уничтожено более тысячи человек.
А по какому признаку уничтожались люди?
По разным. В первую очередь по национальному. Те же чехи в нашу Гражданскую войну вели свою — прежде всего с мадьярами. Если чехи встречали красных мадьяр, которые вступали с ними в бой, то те подлежали безусловному уничтожению. Корни этой ненависти уходят в Австро-Венгерскую империю, когда чешская партия противостояла венгерской, отношения между национальностями были сложными. То же самое касалось австрияков. Подлежали уничтожению латыши. О них было сформировавшееся мнение как о ярых сторонниках советской власти.
То есть если ты латыш, то большевик?
Да, при этом не имело значения иногда, мужчина это или женщина. Также можно говорить, что в этот период уже просматривается и еврейская линия. Второй группой для уничтожения были матросы.
Матрос тоже априори большевик?
Хуже, чем большевик. Все помнили и упомянутые февральско-мартовские события 1917-го. Как и события так называемого малого крымского террора 1917–1918 годов. В Евпатории и других городах были серьезные эксцессы. Поэтому когда белые встречали людей в матросской форме, их безоговорочно уничтожали. Преимущественно по политическому признаку убивали большевиков и левых эсэров. Хотя в начальный период, может быть, это не столь четко просматривалось. Но в более поздний период Колчак признавался, что отдавал приказ о поголовном уничтожении коммунистов. Такой же приказ отдал Деникин.
Убивали представителей советской номенклатуры. Скажем, бабушка известной актрисы Ольги Аросевой — Мария Вертынская (она находилась как раз в Поволжье) работала в советских органах власти — в органах призрения, заботилась о детях. Вряд ли ее деятельность можно поставить ей в упрек, тем не менее ее схватили и расстреляли. Уничтожались и люди, замеченные в проведении карательной практики, и люди, порою даже сдерживавшие эту карательную практику, когда они руководили ревтрибуналами и многих оправдывали. Если человек являлся руководителем ревтрибунала, его расстреливали, как это было в Самаре. К рабочим относились с подозрением, но напрямую призывать к их истреблению проблемно, потому что кто же будет работать? Тем не менее в Гражданскую войну фиксируются многочисленные расстрелы железнодорожников, низкоквалифицированных рабочих.
И все же, насколько я понимаю, именно покушение Каплан на Ленина плюс убийство председателя Петроградской ЧК Урицкого стало толчком к принятию решения о массовом красном терроре?
Да. События следовали одно за другим. Сначала 27 августа в Петрограде произошла попытка покушения на Григория Зиновьева. Утром 30 сентября — убийство Моисея Соломоновича Урицкого. И тяжелое ранение Ленина вечером того же дня. Все это, конечно же, запустило маховик красного террора. Но ожесточение уже и так нарастало. Скажем, изучая красные репрессии лета 1918 года, я увидел, что количество расстрелянных каждый месяц удваивалось. Первоначальная цифра в июне около 200 человек, в июле уже более 400, в августе 800. И это без учета расстрелов при подавлении восстаний.
В чем проявился массовый красный террор?
Можно выделить два этапа. Обычно говорят про декрет о красном терроре от 5 сентября 1918 года. Но этот декрет узаконил уже развернувшийся террор. Его первый этап (одна неделя от пятницы до пятницы — с 30 августа по 5 сентября) я бы охарактеризовал как стихийный и местнический. После покушения на Ленина местные органы власти зачастую без всяких постановлений резко ужесточили практику наказаний. Начались расстрелы в Петрограде, Москве, Нижнем Новгороде, губернских городах. За первую неделю террора органами ВЧК было расстреляно 3 тысячи человек. Расстреливали необязательно политических противников. Согласно моим данным, примерно четвертая часть — уголовники. Их расстреляли в том числе за Ленина. Я установил по архивным данным такой факт: человек сидел в Витебске за самогоноварение, и его расстреляли. Никакого отношения к политическому протесту он не имел, но попал под ужесточение практики: кто сидит, тех и расстреливаем. В эту неделю было уничтожено большое число заключенных (офицеров). Летом 1918 года была проведена регистрация бывших офицеров: большевики объявили несколько мобилизаций офицеров в Красную армию. Кто-то пошел, а кто-то отказался и остался в тюрьме. Оставшихся расстреляли. Эта волна неуправляемого местного террора привела к попыткам центральной власти как-то его организовать. Поэтому декрет от 5 сентября имел существенное значение: он очертил для террора рамки. Это привело к тому, что террор после 5 сентября стал повсеместным. Если раньше расстреливали спонтанно, но не везде (в некоторых губерниях ограничились двумя человеками, а в некоторых уездах вообще никого не тронули), то теперь расстрелы начались повсюду. Но вместе с тем вводилась практика публиковать списки расстрелянных. Кроме того, определялись категории, представители которых могли быть расстреляны.
Какие, например?
В первую очередь представители бывшего офицерства, проявившие антисоветский настрой. Офицерство станет основной целью красного террора. Также в категорию «риска» входила крупная буржуазия. Но характерно, что в оставшиеся недели сентября при вроде бы официально провозглашенном красном терроре было расстреляно меньше, чем в предыдущую неделю: за первую неделю было уничтожено 3 тысячи человек, а за оставшиеся недели месяца — 2 тысячи.
Книга Сергей Мельгунова «Красный террор в России» полна ужасных подробностей. Хотел бы упомянуть одну. Речь о том, что произошло в Киеве. «В губернской ЧК мы нашли кресло, то же было и в Харькове, вроде зубоврачебного, на котором остались еще ремни, которыми к нему привязывалась жертва. Весь цементный пол комнаты был залит кровью, и к окровавленному креслу прилипли останки человеческой кожи и головной кожи с волосами. В уездной ЧК было то же самое. Такой же покрытый кровью с костями и мозгом пол и прочее». Такими деталями заполнена вся книга. Насколько это соотносится с документами?
Здесь следует сразу отметить, что Мельгунов не являлся свидетелем тех событий. Все его источники можно разделить на три группы. Личные впечатления он воспроизводит при описании московских событий. Отметим при этом, что самого Мельгунова из тюрьмы отпустили под личное поручительство Дзержинского.
Вторую группу составляет информация, как он говорил, из периодической печати. Но ряд газет, которые он цитирует, вроде бы советских, на самом деле не выходили в описываемое им время. Возможно, Мельгунов сам обманывается, потому что ОСВАГ (осведомительское агентство, то есть белое пропагандистское ведомство) ввело практику изготовления фальшивых советских газет, в которых размещались среди прочего очень длинные, на полторы тысячи жертв, расстрельные списки. Распространялись эти газеты в том числе среди солдат юга России. Судя по всему, так они и попали к Мельгунову, и он их цитировал.
Нужно также иметь в виду, что было немало авантюристов, пытавшихся получить привилегии как жертвы красного террора. Приведу характерный эпизод из белых мемуаров. В Одессе длительное время просил милостыню человек с табличкой «жертва империалистической войны». У него была ампутирована рука, изъедено газами лицо. Но тут приходят белые, и при них он уже появляется с другой табличкой — «жертва большевистской ЧК»! Понятно, что кто-то верил таким мошенникам, а уж они умели приврать — и все это попадало в белую печать.
Третий источник Мельгунова — материалы особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков при командующем войсками Юга России. Они очень политизированы и часто не выдерживают критики. Приведу пример. Большевики, согласно сообщению комиссии, захватили конный завод и освежевали всех лошадей, после чего выпустили их на волю. И белые через несколько дней увидели ужасное зрелище: освежеванное стадо мчится им навстречу! Представить такое в реальности невозможно, это чья-то буйная фантазия.
Вместе с тем материалы Мельгунова, касающиеся Киева и Харькова, в значительной степени правдивы. Шла Гражданская война, на юге принимавшая самые крайние формы, и в этот период местная украинская ЧК, которая была достаточно независима от Москвы, действительно применяла политику красного террора в его самом жестоком виде. Причин здесь множество. Это, в частности, стремление догнать российскую революцию. Местные большевики говорили, мол, мы отстаем на год от российской революции, а может быть, на два.
Когда мы рассматриваем красный террор в России в 1918 году — с августа и до ноября, — то говорим примерно о 8 тысячах расстрелянных. На Украине с конца весны и до конца августа 1919-го было расстреляно до 20 тысяч человек, по моим подсчетам. Цифры действительно чудовищные, и в ряде мест происходили поистине ужасающие события. Но, признавая это, надо признать как минимум ответные действия в том же Харькове. Известный историк Сергей Полторак работал в украинских архивах, в Харькове в частности. И он нашел списки более 1200 уничтоженных в период пребывания белых. Причем в городе белые пробыли меньше времени, чем красные. То есть уничтожение шло зачастую схожими методами, и масштабы белых иногда превышали масштабы красных и наоборот.
А политика расказачивания — можно ли считать ее террористической?
В значительной степени да. К сожалению, политика расказачивания у нас чаще всего трактуется с двух позиций и довольно необъективно. Согласно первой позиции, казаки представляли угрозу для большевиков, поэтому требовалось их если не уничтожить, то запугать. То есть политика расказачивания — это исключительно нажим большевиков сверху. Вторая точка зрения сводится к деятельности Якова Свердлова. Достоверно установлено, что декрет о расказачивании был принят без ведома Ленина и проведен Свердловым. В советских верхах не было в то время единоначалия, и уже в течение почти года шла борьба между Свердловым и Лениным, который был более гибким политиком. Так вот, часто все сводится к еврейской национальности Свердлова. Сразу оговорюсь, что среди большевиков были евреи, которые как раз выделялись как противники террора (это Каменев, который, вернувшись в Москву, прекратил практику красного террора; Рязанов, последовательный противник террора). Но на самом деле обе эти точки зрения не учитывают того ключевого момента, что репрессий против казачества требовало местное население, более многочисленное, чем само казачество.
То есть не казачье население.
Да. Так называемые иногородние. Их было на Дону тысяч на девяносто больше, чем казаков. Но иногородние в большинстве своем были лишены земли и арендовали ее у казаков. Те, которые пришли после реформы 1861 года. Из-за этого возник социальный конфликт. И лозунги большевиков об уравнительном землепользовании, конечно, попали на благодатную почву. Иногородним был, к примеру, Семен Михайлович Буденный. Почему его выбор был в пользу большевиков? Он ведь не просто хороший унтер-офицер кавалерии, он иногородний, поэтому он будет сторонником большевиков. С приходом советской власти иногородние, естественно, потребовали передела земли. Часть казачества этому яростно воспротивилась. Большевики в споре между крестьянством и казаками поддержали первых. Расказачивание — результат не только целенаправленной политики сверху, но и земельного конфликта на местах.
Перейдем к другому эпизоду Гражданской войны. Как вы считаете, в чем был политический смысл массового уничтожения врангелевского офицерства в Крыму в 1920 году? Вроде бы офицерство сдавалось под гарантии советской власти, и нарушение слова с точки зрения пропаганды и репутации большевистского правительства было невыгодно Совнаркому. Почему это произошло?
Тема действительно острая. Во-первых, это фактически время завершения Гражданской войны. Кто ни побеждает в ней, тот ставит точку. Можно вспомнить Парижскую коммуну и расстрелы тысяч коммунаров. Можно вспомнить испанскую гражданскую войну и расстрелы десятков тысяч левых после победы Франко. Победитель часто самоутверждается. В случае с Крымом этому способствовал ряд моментов. Крым — географически замкнутая территория, к тому же было издано указание Дзержинского о невыпуске белых из Крыма под предлогом опасения эпидемий: на самом деле они должны были пройти тщательную фильтрацию. Таким образом, Крым стал закрытой территорией, а на закрытых территориях, естественно, напряжение более высокое.
Второй момент. Тот же Дзержинский говорил потом: «Мы послали не тех людей». В данном случае люди, которые провели террор, имели личные причины действовать в значительной степени радикально и далеко за рамками, которые предполагались. Туда послали венгерского революционера Белу Куна и Розалию Землячку. У Белы Куна к тому времени был травматичный опыт поражения венгерской революции, а ведь он был одним из ее лидеров. Его соратники были жестоко казнены. В 1920 году по Венгрии прокатилась еще одна волна расстрелов, достаточно массовых. И реакция у Белы Куна была однозначной: там расстреливают моих товарищей, а я буду здесь. Своеобразная месть. Свои причины, вероятно национальные, как указывают некоторые исследователи, были и у Землячки. Белая идеология ассоциировалась у нее с еврейскими погромами. И вот эти люди оказались в Крыму.
Наконец, сыграли свою роль и действия Врангеля в последний период войны. Если мы возьмем воспоминания только двух известных белогвардейцев, дроздовцев Туркула и Кравченко, то найдем в них много неприглядного. По моим оценкам, только одна их дивизия расстреляла тысячу человек пленных во время наступления. И вот они уезжают, но заложниками их репутации становятся те, кто остался.
Общая численность жертв террора в Крыму дискутируется. Мельгунов называл 100–150 тысяч, но это фантастическое число. Конечно, реальные цифры все равно неимоверно большие, но не настолько. Я бы оценил численность жертв красного террора в Крыму в 8 тысяч человек.
А есть ли сопоставимые с данными цифрами случаи белого террора?
Безусловно, есть. Сразу скажу, что вообще «тысячников» несколько десятков. Я уже упоминал Казань, где за первый день пребывания белых было казнено более тысячи человек, а всего за месяц жизни с белыми более полутора тысяч. Я упоминал Харьков: от 1265 жертв и выше. Еще один случай — майкопская резня генерала Покровского. Город Майкоп небольшой, но он был центром тыла красных, и когда Покровский его занял, то развернулся там не на шутку. Деникинская контрразведка зафиксировала цифру в 2500 жертв. Дело в том, что деникинцы тогда следили за Покровским; Деникин считал, что Покровский, возможно, метит на его место. О событиях в Майкопе он получил такое донесение своих спецслужб: «При занятии города Майкопа в первые дни непосредственно по занятии было вырублено 2500 майкопских обывателей, каковую цифру назвал сам генерал Покровский на публичном обеде… Подлежащие казни выстраивались на коленях, казаки, проходя по шеренге, рубили шашками головы и шеи. Указывают многие случаи казни лиц, совершенно непричастных к большевистскому движению… Ужасней всего то, что обыски сопровождались поголовным насилием женщин и девушек. Не щадили даже старух. Насилия сопровождались издевательствами и побоями. Наудачу опрошенные жители, живущие в конце Гоголевской улицы, приблизительно два квартала по улице, показали об изнасиловании 17 лиц, из них 15 девушек, одна старуха и одна беременная (показания Езерской). Насилия производились обыкновенно коллективно по нескольку человек одну. Двое держат за ноги, а остальные пользуются. Опросом лиц, живущих на Полевой улице, массовый характер насилия подтверждается. Число жертв считают в городе сотнями».
С крымскими событиями сопоставим террор белого генерала Розанова, который действовал на основании приказа Колчака. Адмирал Колчак издал приказ об уничтожении крестьянских поселений по японскому типу, то есть с применением артиллерии, с сжиганием, с убийством заложников, с децимацией. Этот документ обнаружен доктором исторических наук, видным исследователем белого движения Василием Жановичем Цветковым. На основании этого приказа генерал Розанов издал собственный приказ и реализовал его при подавлении Тасеево и ряда других территорий крестьянского Енисейского восстания против Колчака. В течение трех месяцев розановского террора было уничтожено не менее 8000 человек. Причем Розанов в борьбе с повстанцами применял химическое оружие. Как писал один из современников, «с ведома Розанова частями Чехословацкого корпуса в июне 1919 года были обстреляны партизанские районы Тайшетского уезда… села Бирюса, Ст. Акульшет. Погибших от отравления более двух сотен местных жителей и партизан. Многие болели долгие годы, отравленных партизан десятками, после окончания карательной операции, погрузили в «эшелоны смерти»».
Я так понимаю, среди сил, которые находились внутри советского спектра, самыми радикальными были украинские большевики. А вот среди белого спектра какие силы были самыми радикальными в проведении террора?
Я бы тоже назвал их «самостийниками». Это, во-первых, казачьи лидеры. Например, Краснов, Шкуро, Покровский. За каждым из них тянется кровавый след. Есть схожее явление в Сибири — сибирская атаманщина: Семенов, Калмыков, Анненков.
Ваш коллега профессор Будницкий сделал в своей книге вывод о том, что выбор еврейского населения в пользу большевиков диктовался на самом деле принципом выживания, потому что со стороны белых армий для еврейского населения существовала угроза уничтожения. Вы согласны с этим?
Частично. Проблема еврейских погромов возникла не сразу. Антисемитизм, конечно, был заметен в среде русского офицерства. Но все же в начальный период добровольческого движения со стороны генерала Корнилова и тем более Михаила Васильевича Алексеева этого мотива в действиях белых не прослеживается. Но он появился в ходе Гражданской войны, когда пропаганда возложила ответственность за большевизм и красный террор на евреев. Хотя, к примеру, еврей Каменев, наоборот, снижал уровень террора. А еврейка Каплан стреляла в Ленина или во всяком случае участвовала в этом теракте. Но в белом движении стали раскручиваться антиеврейские темы, и ОСВАГ давал прямое указание писать, что Совнарком — это еврейское антинациональное правительство. Естественно, это приносило свои плоды, и погромы, учиненные под влиянием, с одобрения и с участием Добровольческой армии, имели место. Например, Фастовский погром, который наиболее известен. Обычно число его жертв оценивают в несколько тысяч человек, но, на мой взгляд, оно меньше.
Насколько?
Более шестисот человек. Часть из них бойцы еврейской самообороны. Это, безусловно, ужасное событие.
Приведу цитату из вашей книги и прошу ее прокомментировать. «23 июля 1919 года особым совещанием при Главнокомандующем вооруженными силами Юга России Деникине был утвержден закон в отношении участников установления в Российском государстве советской власти, а равно сознательно содействовавших ее распространению и упрочению, разработанный под руководством ученого-правоведа председателя Московской судебной палаты Челищева. Согласно этому закону с поправками от 15 ноября 1919 года все, кто был виновен в подготовлении захвата государственной власти Советом народных комиссаров, во вступлении в состав означенного совета, подготовлении захвата власти на местах Советами солдатских и рабочих депутатов и иными подобного рода организациями в сознательном осуществлении своей деятельностью основных задач советской власти, а также те, кто участвовал в сообществе, именующемся партией коммунистов и большевиков или ином обществе, установившем власть Советов, подвергались смертной казни с конфискацией имущества. Прочие виновные в содействовании или благоприятствовании деятельности советской власти исходя из тяжести совершенного ими деяния осуждались к следующим мерам наказания: бессрочная каторга или каторжные работы от четырех до двадцати лет или исправительные арестантские отделения от двух до шести лет». В связи с этим вопрос: как вы полагаете, в случае победы белых в Гражданской войне были ли перспективы эскалации террора по отношению к их противникам?
Не перспективы — реальная политика террора продолжалась бы.
Если я правильно понимаю, данный приказ однозначно декларирует смертную казнь, то есть физическое уничтожение всех коммунистов и тех, кто устанавливал советскую власть. Для действий такого рода существует термин «политицид».
Верно. Другое дело, что с течением времени при стабилизации обстановки, возможно, этот приказ был бы пересмотрен. Но это из ряда событий, которые могли бы быть, а могли и не быть. Замечу, что, скорее всего, при приходе Белого движения к власти, кто бы его ни возглавлял — Колчак, Деникин или Врангель, реализовался бы характерный для Восточной Европы вариант правой диктатуры, скажем, аналогичной диктатуре Хорти в Венгрии. Это была бы именно диктатура с практикой уничтожения на длительный период. Возможно, она потом эволюционировала бы, как франкистский режим в конце в 1970-х. Но до этого надо было бы еще дожить.
Предлагаю подвести итоги. Красный террор и белый террор: какие вы видите сходные черты и принципиальные различия?
Сходство прежде всего в источнике происхождения террора: это застарелые социальные конфликты, которые прорвались на поверхность. Одни стремились к равенству, другие к сохранению системы «до последнего городового», как иногда они говорили. Столкновение этих стремлений, замешанное на старых обидах, выливалось в ужасные сцены.
Красный террор был более системен и организован в смысле контроля и регламентации. Белый террор, впрочем, тоже был системным, но более милитаризованным. Он проводился не через какие-то спецорганы (ВЧК, ревтрибуналы), а только через военные структуры и декларировался военными приказами.
Большая часть материалов, которые размещены в Сети, дает различные цифры масштаба террора. А реальные документы какие дают цифры?
Полных обобщающих данных нет. Есть статистика по репрессивной практике ВЧК. За Гражданскую войну казнено порядка 20 тысяч человек. Эти данные установлены известным московским исследователем Олегом Мозохиным. Они могут быть оспорены, я их чуть-чуть повышаю. Безусловно, к этой цифре нужно добавить практику ревтрибуналов. В 1918 году ревтрибуналы расстреляли менее 20 тысяч человек. Но в 1919-м больше, чем ВЧК. Поэтому цифру в 20 тысяч, учитывая практику ревтрибуналов и военных трибуналов, нужно увеличивать до 50–60 тысяч.
А эта цифра учитывает украинскую ЧК?
Нет. Добавляем сюда украинские события, не включаемые сюда случаи подавления восстаний, красные самосуды, расстрелы пленных. В итоге, на мой взгляд, мы можем аргументированно говорить о 250–300 тысячах жертв красного террора за годы Гражданской войны. Мои оппоненты иногда поднимают цифру до 500 тысяч. Есть фантастические цифры, которые выдала деникинская комиссия: 1 миллион 700 тысяч. Но они ни на чем не основаны. Взяты с потолка. Что касается террора со стороны противников большевиков, то обобщающих цифр тоже мало. Думаю, число жертв антибольшевистского и антисоветского террора находится в диапазоне от 300 до 500 тысяч.
То есть цифры сопоставимы?
На мой взгляд, да. На разных территориях есть перекосы в разную сторону, но в целом сопоставимы. На заключительном этапе, в период подавления контрреволюции, усердствуют красные. В период деникинского наступления только за август 1919 года фиксируются 20–30 тысяч погибших. Кто побеждает, тот больше уничтожает. Кто проигрывает, тот больше теряет.



Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть III

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Адмирал всё меньше сидел в Омске, всё чаще ездил на фронт. К этим поездкам население относилось совершенно определённо. «Ну, теперь поехал Петропавловск сдавать», говорили в городе. И, действительно, каждая поездка адмирала сопровождалась тем, что вскоре после его отъезда селение или город переходили в руки советских войск. Характер борьбы получился особенный. Она в офицерских кругах получила название «подводной войны». «Красные» подвигались вперёд на подводах, нагоняя отступающих пешим порядком «белых». Отбив и задержав противника, «белые» заставляли крестьян отвезти их на подводах вёрст за 50-60 и останавливались в ожидании противника. Вернувшись домой, крестьяне на тех же подводах были вынуждены везти подошедших «красных» вдогонку «белым».
[Читать далее]Вести доходили до населения в Омске, и население считало приход большевиков в Омск неминуемым. Официальная и официозная пресса заявляла, конечно, очень твёрдо, что об эвакуации Омска не может быть и речи, но в это никто не верил. Издан был приказ о воспрещении выезда из Омска лиц моложе известного возраста. Формировались отряды «Крестоносцев» и в том числе отряды мусульман с полумесяцем на их знамёнах. Борьбе придавался характер религиозный. Но всё это носило для мало-мальски наблюдательного человека характер бутафорский. Веры в успех не было, и разговоры об эвакуации не прекращались.
В Тобольске сосредоточилась масса беженцев из буржуазии и интеллигенции с Урала и из Тюмени. Недостаток перевозочных средств позволил вывезти из Тобольска в Омск и Томск только очень незначительную часть этих беженцев при наступлении на Тобольск красной армии. Оставшиеся тщетно просили об эвакуации их. Они, вполне естественно, опасались, что с ними, как с бежавшими от советской власти, расправятся.
Но вот, советские войска побыли в Тобольске больше месяца, ушли и у беженцев пропала охота эвакуироваться, когда вторично началась эвакуация Тобольска. Настолько корректно держала себя в Тобольске советская власть. Она совершенно не преследовала беженцев, да и местные жители не страдали от неё. Даже с местным духовенством, и в том числе с архиереем, у советской власти установились корректные отношения. О поведении красноармейцев, как трезвых и подчёркнуто вежливых, доходили самые лестные отзывы.

Моя позиция оставалась неизменной: раз народоправства нет, то большевистскими методами большевиков не победить; при одинаковых методах управления сочувствие населения – за большевиками, и антибольшевистская карта бита.

Газеты в пути, выходящие под строгой военной цензурой, были пустые.

…об удовлетворении иркутян правительством Колчака не могло быть и речи. Тут, наоборот, было резко отрицательное отношение. И оно было таковым почти во всех слоях, не исключая буржуазии: пусть приходит кто угодно, как угодно – только не то, что есть!.. Прекращение гражданской войны, примирение с большевиками – таков был лозунг момента в Иркутске. Выражать открыто такие настроения, при военном положении и цензуре, было, конечно, невозможно.
И вот, при такой атмосфере, 13 ноября чехами был вручён генералу Жанену и представителям остальных «союзников» резкий меморандум. В нём они между прочим заявляли:
«Под защитой чехо-словацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснётся весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадёжности составляют обычное явление, и ответственность за всё перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию». Отсюда был вывод, что, при невмешательстве во внутренние русские дела, чехи являются потворщиками преступлений, и требование как немедленной эвакуации чехов на Восток, так и предоставления им «свободы к воспрепятствованию бесправию и преступлениям, откуда бы они ни исходили.
Документ этот был за подписью Павлу и Гирсы. Документ имел, конечно, чисто дипломатическое значение. Во-первых, чехи чувствовали, что прослойка между ними и наступающей красной амией очень непрочна: белая, правительственная армия уже не представляла собой серьёзной силы, с которой можно было бы считаться; а между нею и чехами, охранявшими железнодорожный путь, были польские и сербские части, на которые чехи смотрели, как на далеко не серьёзную опору. Самим же вести арьергардные бои серьёзного свойства солдаты-чехи отнюдь не были расположены, а принуждать их к этому их командование было бы бессильно, если бы даже хотело. С другой стороны, в Чехо-Славии, только что возродившейся к самостоятельной государственной жизни, дух царил радикально-демократический, во главе её стоял социалист Масарик, и вернуться в Чехо-Славию с именем «антисоциалистов» вождям армии было невыгодно. «Гайда, которого мы признали реакционером, вернётся домой после владивостокских событий демократическим героем, а мы реакционерами? – Нет, этого мы допустить не могли», – так говорили позднее чехи, и в этом – один из ключей к меморандуму. Кличка «реакционеров» была неудобна, а в октябре Иркутская Городская Дума мотивированно отказалась приветствовать чехов по случаю годовщины их республики, обвиняя чехов в расстрелах и бесчинствах при усмирении восставшего населения в железнодорожной полосе. Меморандум, официально опубликованный, имел для чехов значение дипломатического документа исключительно в их собственных интересах. Говорить серьёзно о невмешательстве чехов в наши внутренние дела, само собою разумеется, нельзя было.
Меморандум был опубликован чехами в «Чехо-Словацком Дневнике» и его телеграммах на русском языке. При полной подавленности русской прессы появившийся меморандум был встречен широкими кругами как отзвук их собственных чувств, независимо от источника его выявления, весьма сочувственно.
Экспансивный адмирал Колчак реагировал на меморандум по-своему. Не входя ни в какие сношения с Советом Министров, он телеграфировал генералу Жанену протест против меморандума и требования принять меры к тому, чтобы Чехо-Славия заменила Павлу «представителем, умеющим прилично держаться». По слухам, генерал Жанен сообщил в ответ, что ввиду недопустимого тона телеграммы Колчака он отказывается дать ей ход. Телеграмма Колчака попала, однако, помимо генерала Жанена, в руки чехов, и она подняла в их среде бурю негодования уже лично против адмирала. Уже через несколько дней стало известно, что поезд адмирала подвигается крайне медленно, так как чехи не дают для него паровозов. Дошёл слух, что на одной станции, когда адмирал потребовал лично к себе чешского коменданта по вопросу о паровозе, от коменданта последовал ответ: «среди нас нет людей, умеющих прилично держаться; пусть адмирал подождёт, пока пришлют подходящих людей из Праги».

Настроение населения в отношении правительства ухудшалось с каждым днём.

Много перенесло население Пермской губернии от большевиков и с энтузиазмом встретило сибирскую армию. Но это настроение длилось недолго. Оно скоро перешло в недоверие, даже в ненависть, благодаря исключительно агентам власти. Она страдала дальтонизмом. Вчерашние антибольшевики очутились в тюрьмах; систематически и безнаказанно процветало казнокрадство; шла порка.

Изобразить из Г. Э. Совещания народное правительство не удалось. Не было в нём, и не могло в нём быть надлежащей авторитетности народных представителей. Правительство висело в воздухе…

Вопрос о помощи японцев в борьбе с советской властью был не новым. …японцы явно поддерживали в Чите независимость и самостоятельность атамана Семёнова, что далеко не содействовало Омску, а, наоборот, разваливало его власть…
Им ставилась в вину жестокая расправа с сельским населением, восстававшим в пределах территории железной дороги. Даже лично к адмиралу Колчаку проявлялась особенная враждебность за телеграфный приказ, приписывавшийся ему: «расправляться по-японски», т. е. совершенно уничтожать бунтующие деревни…
Один расчёт власти на эту помощь уже возбуждал население против власти.
Второй реальной силой, на которую власть возлагала надежды, был атаман Семёнов. Адмирал Колчак назначил его… главнокомандующим всеми вооружёнными силами Дальнего Востока. Это сразу подбодрило правые группировки, видевшие в атамане Семёнове более яркое выявление диктатуры, чем в самом адмирале: в Чите военная диктатура была неограниченной, и правые в такую «силу» верили. Но чем приемлемее была Чита для правых, тем одиознее она была для левых: она была для них символом реакции. О читинских порядках ходили самые невероятные слухи, и в отношении Забайкалья не было такого слуха о расправах власти с населением, которому бы не поверили. Особенно славилась Даурия, где полным хозяином был барон Унгерн-Штернберг, о застенках которого создавались прямо легенды.

Эвакуация Омска отразилась на выпуске кредиток: большая часть станков остановилась. А ухудшение положения власти понижало и без того низкий курс рубля. Иркутск, питающийся хлебом и мясом из Манчжурии, особенно сильно ощущал влияние падения курса рубля. Цены на всё росли, кредитных знаков требовалось больше, а их было мало. Правительство выпустило в обращение на правах кредиток билеты выигрышного займа, заготовленные в Америке во время правительства Керенского. Но и этого не хватало. Стали выдавать деньги из Государственного Банка в ограниченных суммах. К политическому недовольству одних прибавлялось всё более и более экономическое недовольство почти всех остальных. Недовольство переходило в открытый ропот.

Как быть дальше? Таков был основной вопрос, поставленный иркутскими земцами. – И они выдвигали положения: во-первых, замену власти новой; во-вторых, прекращение вооружённой борьбы с советской властью и, наконец, связанное со вторым – создание государства-буфера между Японией и Советской Россией, независимого от последней.

23 декабря с разрешения Червена-Водали собрание должно было состояться в городском театре. Гласных собралось человек полтораста: для них был отведён партер. Публика переполняла все ярусы. Особая ложа была занята дипломатическими представителями. Перед самым открытием заседания оно внезапно было запрещено. Командующий войсками генерал Артемьев, ссылаясь на военное положение и на то, что разрешение должно было быть испрошено у него, чего сделано не было, приказал собрание закрыть.
Разошлись совершенно спокойно. Но запрещением собрания наносился удар по Червену-Водали, разрешившему его. Вскрывалось, что Совет Министров, с которым ещё могли вступать в переговоры, фактически совершенно безвластен. Запрещение собрания истолковывалось как «разгон» земцев. Вопрос о путях выхода из положения изымался из области открытых дебатов, а, стало быть, и критики тех или иных путей. Он переносился в область скрытую, в область конспирации, в подполье, куда критике умеренных кругов доступа не было. Левых земцев как бы умышленно толкнули с пути среднего, к которому они звали всех земцев, на путь единения с крайними левыми. И это делали (конечно, бессознательно) в такой момент, когда в Черемхове – угольных копях вблизи Иркутска, питающих топливом железную дорогу и город – только что, 21 декабря, уже произошёл переворот, а попасть туда войскам из Иркутска нельзя было, так как произошла изумительная «случайность»: «ледоходом» был сорван как раз в тот же день мост через Ангару.
События не замедлили и в городе. 24 декабря произошло восстание в отрезанном от города, благодаря отсутствию моста, предместье его, Глазкове, где находится вокзал. Власти в городе бросились арестовывать заговорщиков, что в отношении 17 человек и удалось. Повстанцы ответили со своей стороны арестом высших чинов, живших в Глазкове…
25 декабря стало известно, что власть решила на следующий день начать артиллерийский обстрел Глазкова и предупредила об этом имевших пребывание на путях при вокзале представителей «союзников», которые могли попасть под обстрел, а на это последовал ответ генерала Жанена, что он в таком случае прикажет обстреливать город. Такое заявление генерала, стоявшего во главе всех «союзных» войск, сразу определяло положение: «союзники» больше правительства адмирала Колчака не поддерживали…
Такое отношение «союзников» для меня не было неожиданностью. …Павлу… считал, что карта правительства Колчака бита, и изумлялся, как правительство этого не понимает и само не ищет себе заместителя: «Всюду принято, что правительство само ищет, кому передать власть, раз почувствовало, что не имеет опоры. А у вас, в России, каждое правительство считает ниже своего достоинства уйти раньше, чем его зарежут».

Вечером 27 декабря началось восстание в городе: первым поднял знамя его отряд особого назначения, состоявший при управлении губернией, захватив телеграфную и телефонную станции. На следующий день восставшие перенесли свою деятельность в Знаменское предместье. Толпы любопытных могли наблюдать, как передвигаются цепи повстанцев по направлению к городу. Они были так малочисленны, что только удивлялись, как власть не справится с таким ничтожным противником: было ясно, что власть сама ничем не располагает…
Ряды повстанцев росли за счёт рабочих из предместий. Ряды правительственных войск редели: переходили на сторону повстанцев.
…почти не встречалось местных людей, которые бы определённо сочувствовали правительств
…2 января начались в поезде генерала Жанена переговоры… «Союзники» определённо требуют отречения адмирала Колчака…
Наступает 12 часов ночи 4 января. Известий о возвращении… ведущих переговоры… нет. На улице совершенно тихо. Около часа ночи на нашей улице появляются патрули Политического Центра. Иркутск оказался занятым без сопротивления: правительственные войска ушли из города до окончания перемирия, до окончания переговоров.

Население встретило переворот радостно.

Через несколько дней после переворота… союзниками был выдан Политическому Центру адмирал Колчак.

Политический Центр принял закон о смертной казни за некоторые преступления. И это – эсеры, для которых требование отмены смертной казни было одним из ярких лозунгов до революции!
Постановление о восстановлении смертной казни тем более поразило многих, что дня через два телеграф принёс известие об отмене смертной казни Советской властью.

С каждым днём большевики всё сильнее наседали на Политический Центр, требуя уклона от его программы к большевизму. Надо отдать справедливость эсерам, что в этом отношении они на уступки не шли. Чувствуя, однако, что реальные силы на другой стороне, они заявляли: «не нравится вам, берите власть вы». Это, в свою очередь, не подходило почему-то большевикам, и в таком неустойчивом равновесии дело тянулось до вечера 20 января, когда предложение эсеров передать власть большевикам было внезапно принято последними. Утро 21 января принесло нам прокламацию о передаче Политическим Центром своей власти Революционному Комитету. На следующий день пришла разгадка происшедшего.
Местные большевики получили телеграмму о согласии Москвы признать власть Политического Центра в Иркутской губернии и на восток от неё, а от Политического Центра телеграмма была скрыта. Местные большевики, будучи противниками московского решения, и повели дело так, что телеграмма стала известна Политическому Центру только после передачи им власти, когда было уже поздно.

…неожиданно для всех был расстрелян адмирал Колчак. Я говорю «неожиданно», ибо, по доходившим бесспорно точным сведениям, адмирал импонировал не только членам Политического Центра, но и большевистской комиссии, допрашивавшей его. По всем данным, к адмиралу относились хорошо, с уважением; шла речь о суде над ним в Москве.

В чрезвычайно тяжёлом настроении уезжал я из Иркутска. Кончалось трёхлетие со дня начала революции, и что мы имели? Временное Правительство пало под натиском большевиков, оставшись без всякой поддержки. Учредительное Собрание, Комуч, Директория пали, оставшись также без всякой поддержки. Пало теперь, наконец, правительство Колчака, имея массы определённо против себя и будучи бессильным одолеть ничтожную горсть повстанцев в городе.
Отсюда, конечно, нельзя было делать вывода, что массы стоят определённо за советскую власть: они восставали и против неё. Но зато можно было считать установленным: во-первых, что все происходившие местные восстания, как против советской власти, так и против диктатуры справа, были ответом на становившийся невыносимым произвол, а не во имя какого-либо определённого государственного строя; во-вторых, что массы не желают длительной гражданской войны; в-третьих, что, при прочих равных условиях, большевизм слева находит больший процент поддерживающих его, чем большевизм справа; наконец, что нечего рассчитывать на успех организованной вооружённой борьбы с большевизмом против воли широких масс.




Марк Касвинов о казни Романовых

Из книги Марка Касвинова "Двадцать три ступени вниз".

Уже далеко за полдень Белобородов встал и объявил голосование. Исполнительный комитет единогласно утверждает приговор. Пятеро членов президиума скрепляют его подписями. Кому поручить исполнение приговора?
Председательствующий говорит: возвратился с фронта Петр Захарович Ермаков, верх-исетский кузнец, в боях против дутовцев командовавший рабочим отрядом. Оправился от ран. Достойный, всеми почитаемый уральский ветеран. Отец троих детей. На любом посту, доверенном революцией, не позволяет ни себе, ни другим послаблений или колебаний.
Вызвали Ермакова. Спросили. Согласился. Попросил в помощь себе А.Д. Авдеева - бывшего коменданта Дома особого назначения и Я. И. Юровского - коменданта нынешнего.
...
Перед рассветом 17 июля тела казненных были вынесены во двор и уложены в кузов грузовика. Сопровождаемый уполномоченными Совета и конным отрядом, с Ермаковым в кабине, грузовик через спящий город направился в урочище Четырех Братьев. Здесь тела казненных были сожжены.
Давно унесен уральскими ветрами пепел из урочища Четырех Братьев, а некоторые западные авторы до сих пор продолжают сочинять всякие небылицы по поводу казни Романовых. Утверждают, например, будто исполнители приговора Уральского Совета были в подавляющем большинстве своем нерусские ("мадьяры", "австрийцы", "немцы", "латыши", и т. д.), поэтому им ничего не стоило "в чужой стране убить чужого суверена". Хойер жонглирует такими неизвестно откуда взятыми фамилиями исполнителей приговора, как "Фишер, Хорват, Эдельштейн, Фекете, Надь, Грюнфельд, Фергази" и т. д. В действительности таких лиц в ипатьевском доме не было. Все участники операции были русские граждане, в основном рабочие и революционные активисты - в их числе Ермаков, Ваганов, Юровский, Авдеев и другие, а также молодые рядовые бойцы Александр Костоусов, Василий Леватных, Николай Портин и Александр Кривцов. Колчаковский следователь Н. А.Соколов, ссылаясь на составленный им список участников охраны и исполнителей приговора (22 фамилии), признает: "Все это - русские люди, местные жители..."
[Читать далее]
...
Западные буржуазные пропагандисты, как только речь заводят о казни Романовых, прежде всего подчеркивают:
- Это сделали большевики.
Подразумевается:
- Это могли сделать только большевики.
Да, приговор Романовым вынес Уральский Совет, возглавляемый большевиками. Но в его составе были не только большевики. За ним стояла огромная масса трудового населения Урала и России. И вынесенный 12 июля 1918 года приговор был отражением воли этих народных масс.
Поставив в Уральском Совете вопрос о Романовых, большевики выполнили настойчивые требования народа, в особенности рабочих, требования, которые громко зазвучали по всей стране сразу после свержения царского самодержавия.
А. Ф. Керенский подтверждает, что требования о казни царя он слышал повсюду. По его словам, когда он через 5 дней после отречения Николая поднялся на трибуну Московского Совета, со всех сторон послышались голоса казнить бывшего царя. "Я сам 7 (20) марта в заседании Московского Совета, отвечая на яростные крики: "Смерть царю, казните царя", - сказал: "Этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу в Англию. Я сам довезу его до Мурманска"". И далее: "Смертная казнь Николая Второго и отправка его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или в Кронштадт - вот яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций, депутаций и резолюций, являвшихся и предъявлявшихся Временному правительству и, в частности, мне, как ведавшему и отвечавшему за охрану и безопасность царской семьи". То же показал Керенский в эмиграции Соколову: "Возбужденное настроение солдатских масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю. Раздавались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени Временного правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роль Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях. Я понимал, что дело здесь гораздо больше не в самой личности Николая Второго, а в идее царизма, пробуждавшей злобу и чувство мести".
Несколько ниже Керенский добавляет, что если бы Романовых не вывезли из Царского Села в Тобольск, "они погибли бы и в Царском Селе не менее ужасно, но почти на год раньше".
Засвидетельствовано, таким образом, вполне авторитетным для такого случая источником, что Романовым грозила расплата смертью и в те дни, когда большевики еще не были у власти. За год до екатеринбургской июльской ночи могло произойти то же в любую царскосельскую ночь. И это несмотря на то, что царскую семью охраняли Корнилов и Кобылинский, что о ней заботился глава тогдашней власти Керенский.
Верно, что корни враждебного отношения народных масс к царю лежали глубоко, что народу чужда была идея царизма. Но нельзя отделять, как это пытался сделать Керенский, личность Николая от царизма ("дело... не в самой личности Николая"). А "злобу и чувство мести" народных масс придумал бывший глава Временного правительства.
Такие эмоции и побуждения были характерны не для народных масс, а для самих Романовых. Отношение низов народных к низвергнутой династии определялось не жаждой мщения, а стремлением - осознанным или подсознательным - защитить революцию, подрубить корни проромановских интриг, отвратить угрозу монархической реставрации. Угроза же эта была реальна.
Кстати было бы вспомнить, что советской власти вначале претила идея жестоких кар. Смертная казнь в первое время (после ноября 1917 года) вовсе не применялась. Принципиальным правилом были гуманная сдержанность и великодушие. Достаточно было уличенному подсудимому пообещать, что он "больше не будет", что он от борьбы против советской власти отказывается, как его отпускали на свободу. "Нас упрекают, - говорил в ноябре 1917 года В. И. Ленин, - что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять...". Одна из инструкций Ф. Э. Дзержинского органам безопасности 1918 года гласит:
"Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, - что наша задача - пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем".
С самого начала, в принципе отвергнув террор и смертную казнь, как методы борьбы и самообороны, советская власть, однако, вскоре оказалась вынужденной прибегнуть к этим мерам, чтобы не заплатить за великодушие слишком дорогой ценой - своим существованием. Уже 14 (27) января 1918 года В. И. Ленин, выступая в Петроградском Совете, призывает рабочих и солдат осознать, что в борьбе с наседающей контрреволюцией "им никто не поможет, кроме их самих". А 21 февраля того же года, когда обозначилось намерение кайзеровских генералов перейти в наступление на Петроград, Совет народных комиссаров под председательством В. И. Ленина принимает декрет "Социалистическое отечество в опасности!", восьмой пункт которого гласит:
"Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления".
Опираясь на это решение правительства, ВЧК через день объявляет, что "до сих пор она (то есть ВЧК) была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров", советская власть не видит других мер борьбы, кроме самых решительных и крайних.
В общем до лета 1918 года, то есть до екатеринбургских событий, случаи тяжелых наказаний насчитывались в Советской России единицами. Стремясь обезвредить своих врагов, советская власть тем не менее избегала самой крайней меры, то есть лишения их жизни. Иную позицию заняли тогда некоторые "ультрареволюционные" политические группы, главари которых впоследствии сделали сочинение небылиц о "большевистских зверствах" своим излюбленным занятием. Например, левые эсеры в лице своего лидера Марии Спиридоновой потребовали для себя анархистского "права" на расстрелы без следствия и суда. Возражая этим людям на V Всероссийском съезде Советов, Я. М. Свердлов 5 июля (то есть за 11 дней до екатеринбургского финала Романовых) говорил: левые эсеры выступают "против смертной казни по суду. Но смертная казнь без суда допускается. Для нас, товарищи, такое положение совершенно непонятно, оно кажется нам совершенно нелогичным". Отстаивая принцип революционной законности и организованного пролетарского правосудия в противовес левоэсеровским и анархистским установкам на "эмоциональный" произвол, Я. М. Свердлов вместе с тем заметил, что, конечно, революция в своем развитии может вынудить советскую власть и к "целому ряду таких актов, к которым в период мирного развития, в эпоху спокойного органического развития мы бы никогда не стали прибегать".
Поскольку не оставалось никаких иллюзий насчет того, почему белые рвутся к дому Ипатьева и как поведут себя Романовы в случае, если интервентам и белоказакам удастся их захватить, Уральский Совет принял кардинальное и единственно возможное в тех условиях решение.
Приговор, вынесенный в Екатеринбурге 12 июля, был приговором Романовым по совокупности совершенных ими преступлений. Он отразил требования страны в целом, местного трудового населения в особенности.
Главный редактор газеты "Уральский рабочий" засвидетельствовал в двадцатых годах, что ее читатели в июне-июле 1918 года засыпали редакцию письмами, в которых, во-первых, выражали беспокойство, "не сбежит ли царь", во-вторых, призывали "покончить с ним". Такие призывы звучали и в письмах, и с трибун рабочих митингов и собраний как в Екатеринбурге, так и по всему Уралу.
...
В 1905 году, получив с Дальнего Востока телеграмму об аресте революционеров, Николай II, не проявив никакого интереса к следствию или суду, начертал: "Неужели не казнены?" С тем большим основанием история задала бы такой вопрос, если бы в Екатеринбурге и Алапаевске в 1918 году участь Романовых оказалась иной, нежели та, которая их постигла.
С первых дней революции народ требовал суда над Романовыми. Он этого добился. Он же выдвинул и судей.
Проблему устранения Романовых с пути России, устремившейся в лучшее будущее, эти судьи, стражи революции, разрешили мужественно и смело, действуя в огненном кольце, стоя перед сонмом врагов.
Сегодня западная реакционная пропаганда не жалеет краски для очернения этих людей: Белобородова, Голощекина, Войкова, Ермакова, Юровского, Родионова, Хохрякова. В частности, Александров называет Хохрякова "случайно поставленным на пост председателя Тобольского Совета... жестокиморганизатором перемещения престолонаследника Алексея из Сибири на Урал... человеком с низменным и черствым сердцем, который столь же внезапно и случайно появился, как бесследно потом исчез".
Но Хохряков не "случайно появился" - он вышел из матросской массы Кронштадта, поставлявшего революции самых бесстрашных бойцов. И не "бесследно исчез": он по возвращении из Тобольска ушел в Красную Армию, готовил для фронта боевые отряды, сам участвовал в боях, а 17 августа 1918 года в сражении у станции Крутиха на Урале пал смертью храбрых за советскую власть. И таков же был путь многих его товарищей. Ничего эти люди для себя лично не искали, о своей личной судьбе думали меньше всего. Не колеблясь подняли они в Екатеринбурге и Алапаевске меч, вложенный в их руки революцией, а когда пришел час, они сами бесстрашно взглянули в лицо смерти.
...
Войков не подписывал приговор семейству Романовых и не принимал участия в казни. Участие его в екатеринбургских событиях выразилось разве лишь в том, что он известил Ипатьева о временной реквизиции его особняка да еще в том, что, будучи комиссаром продовольствия, заботился о пропитании семейства Романовых, что было делом нелегким по тому времени.
...
Уральский финал царской династии предопределила печальная, но неотвратимая историческая необходимость. В массе населения страны, которую силы контрреволюции ввергли в пучину гражданской войны, известие о казни Романовых мало кого задело за душу. Тиранили Россию Романовы, не зная сострадания. Не проявил и народ сострадания. В вечер Ходынки царская чета по пути на бал равнодушно проезжала мимо встретившейся длинной вереницы телег с трупами раздавленных и задушенных. Прошла равнодушно и Россия мимо погребального костра в урочище Четырех Братьев.
В свое время В. И. Ленин, рассматривая возможность создания в России конституционной монархии английского типа, писал, что если в такой стране, как Англия, которая не знала ни монгольского ига, ни гнета бюрократии, ни разгула военщины, "понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику", чтобы обучить "конституционности" королей, то в России "надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых", чтобы отучить их преемников от преступлений.
Революция ограничила число казненных Романовых девятнадцатью, развеяв их пепел над отрогами Уральских гор. И эту свою миссию революция выполнила с основательностью, сделавшей навсегда невозможным появление в России каких-либо преемников царской династии.



Мельгунов, Шульгин и другие о смертной казни

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Нет законодательства, которое бы не давало права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы права правительству приостанавливать все нормы права. Правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу.
П. Столыпин

Подчеркивая кровожадность большевиков, Мельгунов обращал внимание, на тот факт, что: «За 1918–1919 гг… по признанию самого Лациса… более 2,5 тысячи расстреляно не за “буржуазность”, даже не за “контрреволюцию”, а за обычные преступления (632 преступления по должности, 217 – спекуляция, 1 204 – уголовные деяния). Этим самым признается, что большевики ввели смертную казнь уже не в качестве борьбы с буржуазией как определенным классом, а как общую меру наказания, которая ни в одном мало-мальски культурном государстве не применяется в таких случаях».
Францию Мельгунов очевидно относил к некультурным странам, поскольку там в 1914 г. когда немцы подошли к Парижу, было введено осадное положение. Только в одной столице, в глубоких рвах Венсенского форта за несколько дней были расстреляны сотни воров, хулиганов и прочих элементов, особо опасных в военное время. Американцы также наверно страдали от бескультурья. В 1906 г. из-за грабежей, начавшихся во время землетрясения в Сан-Франциско, войскам был отдан приказ стрелять на поражение. Силами правопорядка всего за месяц было убито более 500 человек, при общем количестве жертв землетрясения около 3 000 человек.
Деникин, по-видимому, также был далек культуры. Ведь в декабре 1919 г. генерал, хоть и запоздало, но изложил свой политический курс в «наказе», включающем такие положения: «Суровыми мерами за бунт, руководство анархическими течениями, спекуляцию, грабеж, взяточничество, дезертирство и прочие смертные грехи – не пугать только, а осуществлять их… Смертная казнь – наиболее соответственное наказание… Местный служилый элемент за уклонение от политики центральной власти, за насилия, самоуправство, сведение счетов с населением, равно как и за бездеятельность – не только отрешать, но и карать».
Что касается большевиков, то их противник, один из лидеров меньшевиков А. Мартынов, анализируя стихию террора, приходил к выводу: «Когда власть в стране завоевал пролетариат, все силы ада на него обрушились, и тогда для спасения революции организованный террор стал неизбежен. Но не было ли излишеств в применении террора со стороны обороняющейся советской власти? Да, наверно, были, хотя неизмеримо меньше, чем со стороны наступающей контрреволюции и бесконечно меньше, чем у нас было бы, если бы эта контрреволюция победила… Был ли террор Советской власти неизбежен? Могла ли она обойтись без казней в тылу фронта гражданской войны?.. Смертная казнь есть, конечно, варварство, излишняя, недостигающая цели жестокость, в условиях устойчивого государственного строя, когда государственный аппарат регулярно функционирует и когда преступника в девяти случаях из десяти может постигнуть законная кара. Но могли ли мы, революционеры, зарекаться, что не будем прибегать к смертной казни, в условиях обостряющейся борьбы революции с контрреволюцией… когда отказ от смертной казни равносилен провозглашению почти полной безнаказанности тяжких и опасных для государства преступлений? Я в Ялтушкове был свидетелем жестокой сцены: у мирных обывателей вырвался вздох облегчения, когда “чекист” на их глазах застрелил убежавшего с допроса участника банды, накануне убившей у нас ни в чем не повинную девушку.
Не жестокость, а инстинкт общественного самосохранения вызвал у мирной толпы вздох облегчения при виде расстрела бандита…»
В. Шульгин приводил другой пример: «Одесса спокон веков славилась как гнездо воров и налетчиков. Здесь, по-видимому, с незапамятных времен существовала сильная грабительская организация, с которой более или менее малоуспешно вели борьбу все… четырнадцать правительств, сменившихся в Одессе за время революции. Но большевики справились весьма быстро. И надо отдать им справедливость, в уголовном отношении Одесса скоро стала совершенно безопасным городом…»

Василий Галин о красном терроре. Часть III

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

В феврале 1919 г. функции ВЧК были ограничены ролью «розыскных боевых органов по предупреждению и пресечению преступлений», судебные решения имели право принимать только ревтрибуналы. ВЧК оставили право выносить приговоры лишь в местностях объявленных на военном положении». Ревтрибуналам так же предоставлялось право ревизии следственных действий ВЧК и проверки законности произведенных арестов. Вечерние «Известия» из Москвы в те дни ликовали: «Русский пролетариат победил. Ему не нужен террор, это острое, но опасное оружие крайности. Он даже вреден ему, ибо отпугивает и отталкивает те элементы, которые могли бы пойти за революцией. Поэтому пролетариат ныне отказывается от оружия террора, делая своим оружием законность и право». Начались амнистии тем, кто сдаст оружие.
Однако на фронтах Гражданской войны настроения были совсем другие. Об этом свидетельствовало, например, получившее большую известность Циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП (б) «Об отношении к казакам» от 24.01.1919 г.: «учитывая опыт года Гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы. Поэтому необходимо: 1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти…»
[Читать далее]
«Опыт года Гражданской войны с казачеством» говорил в частности о том, что расказачивание началось еще в мае 1918 г., когда «Круг Спасения Дона» принял решение об исключении сочувствующих Советской власти из казачьего сословия – с лишением всех казачьих прав и льгот, конфискацией имущества и земли, высылкой за пределы Дона или на принудительные, каторжные работы. По данным историка П. Голуба, по этим основаниям подверглись преследованиям до 30 тысяч красных казаков с их семьями.
В октябре 1918 года Войсковой круг принял указ «против изменников казачьему делу»: 1) признать переход на сторону врага изменой Родине и казачеству. Карать изменников по всей строгости закона; 2) если преступники не могут быть настигнуты непосредственной карой, немедленно постановлять приговоры о лишении их казачьего звания; 3) к имуществу их применять беспощадную конфискацию; 4) всех красных казаков, попавших в плен, казнить.
Но в еще большей мере, отмечал Л. Троцкий, этот опыт разделил казаков и иногородних: «глубокий антагонизм между казаками и крестьянами придал в южных степях исключительную свирепость Гражданской войне, которая здесь забиралась глубоко в каждую деревню и приводила к поголовному истреблению целых семейств». «Тяжелая атмосфера отчужденности и вражды между казачьим и иногородним населением, – подтверждал Деникин, – принимавшая иногда, впоследствии, в быстро менявшихся этапах гражданской войны, чудовищные формы взаимного истребления».
У казаков распространилось «убеждение, – докладывал Свердлову один из членов Донского советского правительства С. Васильченко, – в необходимости поголовного истребления иногородних (Дон для донцов), так в свою очередь крестьяне и советские войска стали думать о необходимости поголовного истребления казаков. Приемы расправы, практиковавшиеся казаками над крестьянством, делали это убеждение непреодолимым».
Против январской директивы Оргбюро ЦК уже 10 февраля выступил член РВС Южфронта Г. Сокольников, который телеграфировал Ленину и Свердлову: «Пункт первый директивы не может быть целиком принят ввиду массовой сдачи казаков полками, сотнями, отдельными группами». «Восстание в Вешенском районе, – указывал при этом Сокольников, – началось на почве применения военно-политическими инстанциями армии и ревкомами массового террора по отношению к казакам, восставшим против Краснова и открывшим фронт советским войскам».
За продолжение террора выступало командование Южного фронта, которое 12 марта разослало телеграмму: «Восстание казачьего населения в районе Солонка, Шумилин, Казанская, Вёшенская, Мигулинская, Мешковская должно быть подавлено немедленно самыми решительными карательными мерами с беспощадным истреблением не только восставших, но хотя бы косвенно причастных элементов, вплоть до процентного расстрела взрослого мужского населения… необходимо, во что бы то ни стало… не только ликвидировать местное восстание, но в зародыше подавить во всем тылу всякую мысль о восстании».
Тем не менее, 16.03.1919 г. Пленум ЦК РКП(б) с участием Ленина принял решение «О приостановке мер беспощадного террора по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо участие в борьбе с Советской властью». Против вновь выступили местные большевистские организации, о чем говорит, например, резолюция Донбюро РКП(б) от 8.04.1919 г., которая указывала на казачество, как на базу контрреволюции и требовало его уничтожения, как особой экономической группы и физического уничтожения верхов казачества.
В июне, когда положение на юге, после деникинского прорыва на север, катастрофически обострилось, на Дон перевели командовавшего ударной группой 9-й армии казака Ф. Миронова, одного из первых награжденных орденом Красного Знамени, для командования Донским казачьим корпусом. Потрясенный увиденным, Миронов пришел к выводу, что «восстания в казачьих областях вызывают искусственно, чтобы под видом подавления истребить казачье население». «В силу приказа о красном терроре, – писал он Ленину, – на Дону расстреляны десятки тысяч безоружных людей… Нет хутора и станицы, которые не считали бы свои жертвы красного террора десятками и сотнями…»
13.08.1919 г. решением Политбюро и Оргбюро январская директива была признана ошибочной и было принято обращение «Ко всем казакам». 18.09.1919 г. объединенное заседание Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) утвердило «Тезисы о работе на Дону», Л. Троцкого: «Мы разъясняем казачеству словом и доказываем делом, что наша политика не есть политика мести за прошлое. Мы ничего не забываем, но за прошлое не мстим. Дальнейшие взаимоотношения определяются в зависимости от поведения различных групп самого казачества…»
Новый виток террора против казаков вспыхнет на Кубани годом позже. 16 июля член Кавбюро ЦК РКП(б) А. Белобородов телеграфировал Ленину: «Положение в крае становится серьезным. Хлебная разверстка, понижение ставок, аннулирование белогвардейских денег служат причинами все более растущего противосоветского настроения. Достигнутые Врангелем успехи расцениваются как доказательство бессилия Соввласти, заставляют даже колеблющихся ориентироваться на возвращение белых». 1 августа Белобородов телеграфировал в СНК, ЦК РКП(б) и ВЧК: «Вся Кубань охвачена восстанием, действуют отряды, руководимые единой врангелевской агентурой. Зеленые отряды растут и значительно расширяются с окончанием горячей поры полевых работ около половины августа… В случае не ликвидации Врангеля мы рискуем временно лишиться Северного Кавказа… Под ударом все Черноморское побережье».
Для того, чтобы лишить врангелевцев опоры, началась чистка Кубани и, прежде всего, с офицеров. 31 июля особый отдел 9-й армии издал приказ, которым предписывалось «явиться на регистрацию в Краснодар (Екатеринодар) всем бывшим военным, без различия рода службы, здоровья и возраста». Все они были отправлены на север, в Архангельск и Холмогоры и с той поры, по словам историка С. Павлюченкова, совершенно исчезли. Следующий удар был обрушен на кубанское казачество: в июле были сформированы ударные отряды, которыми была «расстреляна не одна тысяча противников Соввласти и сожжена не одна станица (не одна сотня домов). И это, по словам члена РВС 9-й армии Анучина, «чрезвычайно благоприятно подействовало на казачество, отрезвило его…»
История борьбы с казачеством, показала большевикам, что их попытка остановить белый террор встречным огнем красного террора не удалась. Сохранявшаяся угроза развития успеха белых армий, которая могла быть поддержана восстаниями в тылу, вынудила большевиков перейти на следующую ступень террора: к террористическим формам очистки освобожденных территорий от враждебного элемента.
Психологию этой волны террора на примере Парижской коммуны передавал П. Лавров: «Именно те люди, которые дорожат человеческой жизнью, человеческой кровью, должны стремиться организовать возможность быстрой и решительной победы и затем действовать как можно быстрее и энергически для подавления врагов, так как лишь этим путем можно получить минимум неизбежных жертв, минимум пролитой крови». Троцкий утверждал этот тезис словами: «В революции высшая энергия есть высшая гуманность». Этот же принцип провозглашал один из руководителей ВЧК Лацис: «Строгая железная рука уменьшает всегда количество жертв».
О прекращении террора будет объявлено сразу, как только будут подавлены основные очаги белого движения: 15 января 1920 г. Ф. Дзержинский опубликует в «Известиях» постановление адресованное «всем губчека»: «Разгром контрреволюции вовне и внутри, уничтожение крупнейших тайных организаций… и достигнутое нами укрепление советской власти дают нам ныне возможность отказаться от применения высшей меры наказания (т. е. расстрела к врагам советской власти…». В тот же день Киевский совет торжественно объявил, что «на территории его власти смертная казнь отменяется».
17 января постановлением ВЦИК и СНК смертная казнь по решениям ВЧК и приговорам революционных трибуналов была отменена (за исключением военных трибуналов). В феврале Ф. Дзержинский поставил вопрос о перестройке работы ВЧК и необходимости «изыскать такие методы, при помощи которых нам не нужно было бы производить массовых обысков, не пользоваться террором…» В марте после эвакуации интервентов с Севера Росси, полного разгрома армий Колчака, Деникина, Юденича, полномочия ВЧК снова были ограничены только предварительным следствием.
Подводя итог, Ленин писал: «Террор был нам навязан терроризмом Антанты, когда всемирно-могущественные державы обрушились на нас своими полчищами, не останавливаясь ни перед чем… как только мы одержали решительную победу… мы отказались от применения смертной казни… Всякая попытка Антанты возобновить приемы войны заставит нас возобновить прежний террор…» И действительно смертная казнь будет восстановлена 24 мая 1920 г. в связи с началом польской агрессии.
Террор, как явление вообще, за исключением порожденных революцией и насилием эмоций, был вызван к жизни: противоборством идеологических противников, «русским бунтом», а также тяготами войны, которые наиболее наглядно выразились в продразверстке. Очевидно быстрейшая ликвидация причин террора вела к быстрейшему его прекращению и к скорейшему окончанию изнурительной и разрушительной войны. Тяготы войны, войны на истощение, стали приобретать, в этом плане, доминирующие значение на 6 году непрерывной, тотальной войны.
Наглядной демонстрацией этой данности стало падение сбора зерновых в России в 1920 г. по сравнению с 1913 г. почти в 2 раза. Именно в это время появляются первые идеи, направленные на демобилизацию экономики, ставящие целью снижение тягот войны: в январе 1920 г. председатель Президиума ВСНХ Рыков поддержал члена Президиума Ю. Ларина в подготовке проекта перехода от продразверстки к «комбинированной» системе, предполагавшей наряду с сохранением продразверстки использование товарообмена по рыночным эквивалентам. Идею поддержал Троцкий, направив 20 марта в ЦК записку о сельскохозяйственной политике, в которой предложил перейти от разверстки к налоговой системе и индивидуальному товарообмену в хлебородных регионах страны. Однако большинством голосов в ЦК предложения Троцкого, обвиненного притом во «фритрейдерстве», были отвергнуты.
С. Павлюченков считает это решение следствием идеологической зашоренности большевистских лидеров и оно безусловно было. Тот же Троцкий в начале 1920 г. на сессии ВЦИК провозглашал: «Всякие разговоры о свободном труде мы разбиваем и разрушаем, как пережиток буржуазного строя, основанные на лживых предрассудках и на всемерной лжи…» Однако здесь очевидно ведущую роль играли не столько идеологические мотивы, сколько восприятие объективной необходимости, сквозь призму радикализованных Гражданской войной идеологических воззрений: продразверстка была вызвана не идеологическими причинами, а разрушением рыночных механизмом хозяйствования во время войны, и ввели ее не большевики, а еще царское правительство.
В 1920 г. борьба с Врангелем была еще в разгаре, мало того в апреле начинается польская агрессия, которая придала Гражданской войне новый импульс. Очередное обострение войны потребовало продолжения жестких мобилизационных мер. В результате продразверстка была сохранена, что привело к массовым выступлениям крестьянства и новому витку террора.
Историк С. Павлюченков, исследовавший данную тему, приводит множество свидетельств тех событий, для того чтобы передать реалии той эпохи процитируем хотя бы некоторые из них:
Один из красных продагентов из Вятской губернии доносил в марте 1920 г.: «Работать приходится в невероятно трудных условиях. Везде и всюду крестьяне прячут хлеб, зарывают его в землю… Наш район по пересыпке хлеба был один из первых лишь благодаря тому, что были приняты репрессивные меры с хлебодержателями, а именно: сажали крестьян в холодные амбары, и как он только посидит, то в конце концов приводит к тому месту и указывает скрытый хлеб. Но за это арестовывали наших товарищей, начальника экспедиции и 3-х комиссаров. Теперь тоже работаем, но менее успешно. За скрытый хлеб конфисковываем весь скот бесплатно, оставляем голодный 12-фунтовый паек, а укрывателей отправляем в Малмыш в арестантские помещения на голодный паек… Крестьяне зовут нас внутренними врагами, и все смотрят на продовольственников как на зверей и своих врагов».
К чему приводили подобные реквизиции, свидетельствовал комиссар Воднев, подавлявший восстание крестьян в Воронежской губернии в 1920 г.: это восстание по своим формам не имеет «ничего общего» с восстаниями 1918–1919 годов. Тогда бунтовало мужское население, начинавшее с разгрома Советов и избиения совработников. Здесь же «участие в мятеже принимает все население, начиная от стариков и заканчивая женщинами и детьми. Советы не разгоняются, а привлекаются на сторону восставших» и даже восстанавливаются в случаях, когда совработники бежали. Портреты вождей Ленина и Троцкого вместе с красными флагами везде сохраняются. Самый популярный лозунг: «Против грабежей и голода». Отмечались случаи участия в мятеже не только отдельных коммунистов, но и целых партийных организаций.
В докладе комиссара Воднева приведены факты о том, что восстание идет из самой глубины деревни, чуждое всякому влиянию кулачества, духовенства и офицерства. Более того, отмечалось много случаев, когда священники укрывали от повстанцев красноармейцев и даже комиссаров в своих домах. Явно поражало то, что «в противовес бунтам в центральных губерниях в прошлом, здесь бросается в глаза та тупая решимость повстанцев, с которой они принимают смерть в боях с войсками. Каждый из них предпочитает смерть плену…, были также случаи, когда тяжелораненые брались за оружие для того, чтобы вынудить красноармейцев добить их». Истинную причину мятежа, отмечает Павлюченков, так и не удалось установить, поскольку за время боев не удалось взять почти ни одного пленного из лагеря восставших. Однако комиссар пишет, что с уверенностью можно предположить, что причины эти кроются прежде всего в продовольственной политике и методах ее проведения местными властями.
В феврале-марте 1920 г. в ряде уездов Уфимской, Казанской и Самарской губерний вспыхнуло крестьянское «вилочное» восстание. Общее число восставших доходило до 400 тысяч человек. «Информационные сводки ВЧК за вторую половину 1920 года, – отмечает С. Павлюченков, – свидетельствуют, что в республике не осталось практически ни одной губернии, не охваченной в той или иной степени так называемым бандитизмом». Пик выступления западносибирских крестьян пришелся на январь 1921 г. Численность восставших – несколько сот тысяч человек… «Усмирение» крестьян продолжалось вплоть до июля 1921 г. Погибло не менее 2 тыс. красноармейцев, 5 тыс. партийно-советских работников. Число погибших крестьян исчислялось десятками тысяч. По другим данным в боях с повстанцами или просто в результате партизанского террора погибло около 30 000 партийных и советских работников Сибири.
Победа большевиков на фронтах Гражданской войны выявит еще одну особенность революционного насилия – это стремление к полному уничтожению всех даже потенциальных очагов продолжения Гражданской войны. Наиболее отчетливо и трагично она выразилась в терроре победителей против побежденных. Закономерность этого вида террора подчеркивает тот факт, что все гражданские войны ХХ века закачивались данным видом или красного, или белого (там, где победили белые) террора:
На Севере России в Архангельске, вспоминал бывший член белого правительства Северной области эсер Б. Соколов, в «первый период пребывания большевиков в Архангельске был временем совершенно несвойственного для большевиков либерализма… большинство из взятых в плен офицеров было освобождено, не было реквизиций, магазины были открыты, свободная торговля процветала, члены белого Правительства не были не только ни арестованы, ни просто обеспокоены. С первых же дней прихода красных войск начал функционировать реорганизованный городской театр…»
Счастливое время закончилось, с прибытием Че-Ка начались массовые аресты, обыски и реквизиции. Комиссар Кузьмин, пытавшийся бороться с беспределом ЧК, получил отповедь от самого Ленина. Мало того, в Архангельск был послан Кедров, «репутация которого, – по словам Соколова, – была общеизвестна, как беспощадного палача и изувера… Расстрелы, реквизиции и беспощадные преследования всех и вся продолжались до тех пор, пока не выяснилось, что Кедров сумасшедший». Личность Кедрова даже в то время явно выделялась на общем фоне, не случайно С. Мельгунов посвятил ему одну из глав своей книги, назвав ее «Маньяк». Кедров, по его мнению, «человек ненормальный».
В Крыму в гораздо больших размерах повторилась то же, что и в Архангельске: после взятия Крыма, офицеры прошли регистрацию, одна часть из них была амнистирована и отправлена в госпиталя и к семьям, вторая «на очень гуманных условиях» – в северные концлагеря. В местной печати даже появилось обращение амнистированных: «Мы, бывшие офицеры и чиновники армии Врангеля, получив извещение о дарованном нам помиловании, не находим слов для выражения чувств восхищения и благодарности человеколюбивому к нам отношению представителей власти и Советской армии…»
Однако уже через 2–3 дня после окончания первой регистрации была назначена новая, которая проводилась Особой комиссией 6-й армии. Регистрации теперь подлежали уже не только военные, но также буржуазия, священники, юристы… Все военные, только что амнистированные, вновь были обязаны явиться на регистрацию. Сразу же после регистрации начались массовые расстрелы.
Проекты чистки Крыма, по словам Павлюченкова, зрели в кругах большевистского руководства задолго до его взятия. Учитывая, что в Крыму скопище контрреволюционеров, «после овладения Крымом надо послать туда не маниловых, а энергичных и твердых работников», – писал в ЦК сотрудник Крымского обкома А. Шаповалов. ЦК поддержали инициативу, и после взятия полуострова слишком «мягкого» Ю. Гавена понизили с поста председателя обкома партии, а на его место была прислана «твердокаменная» Землячка.
О своих успехах с 22 ноября по 13 декабря Землячка сообщала в ЦК РКП (б): «Путем регистрации, облав и т. п. было произведено изъятие служивших в войсках Врангеля офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно (например, в Севастополе из задержанных при облаве 6000 чел. отпущено 700, расстреляно 2000, остальные находятся в концлагерях)…»
Против расстрелов выступил заместитель председателя Крымревкома Ю. Гавен, который заявил, что видит ненужность и даже вред террора, член ревкома и обкома Д. Ульянов также разделял эту точку зрения. Однако вопрос о терроре не мог быть даже поставлен на обсуждение в местных партийных организациях. Землячка по этому поводу писала в Оргбюро ЦК, что у крымских партийных и советских работников сохранилась связь с буржуазными слоями и «от красного террора у них зрачки расширяются…»
«По отзывам самих крымских работников, – отмечал М. Султан-Галиев в своем докладе в Москву, – число расстрелянных врангелевских офицеров достигает по всему Крыму от 20 000 до 25 000. Указывают, что в одном лишь Симферополе расстреляно до 12 000. Народная молва превозносит эту цифру для всего Крыма до 70 000. Действительно ли это так, проверить мне не удалось… Такой бесшабашный и жестокий террор оставил неизгладимо тяжёлую реакцию в сознании крымского населения. У всех чувствуется какой-то сильный, чисто животный страх перед советскими работниками, какое-то недоверие и глубоко скрытая злоба…»
Приведенные примеры красного террора не охватывают его целиком, а дают лишь общее представление о его особенностях, касаясь наиболее крупных и характерных его проявлений. В тех или иных формах и размерах красный террор проводился на всей территории страны. Например, во время разгрома армии Деникина на Украине, 25 июля 1919 г. «Известиях ВЦИК» объявили, что по всей Украине организуются комиссии красного террора, и предупреждалось, что «пролетариат произведет организованное истребление буржуазии». На деле и на Украине террор решал прежде всего практические задачи: он был направлен на подавление потенциальных очагов вооруженного сопротивления в лице офицеров и полубандитских формирований, а также сопровождал проведение продразверстки такими же радикальными мерами, как и в других регионах, от Средней Азии до Крайнего Севера, от западных границ до Дальнего Востока.
По официальным данным ВЧК количество расстрелов в 1919 г. по сравнению с 1918 г. сократилось с 6300 до 2134 (за 7 месяцев), а за 1921 г. наоборот выросло до 9701. При этом официальных данных за 1920 г. нет вообще! Тем не менее, «со всеми оговорками и натяжками, – утверждает исследователь деятельности советских спецслужб О. Мозохин, – число жертв органов ВЧК (за все время Гражданской войны) можно оценивать в цифру никак не более 50 тыс. человек». Однако, как отмечает историк И. Ратьковский, массовые репрессии, исключая украинский красный террор весны-лета 1919 г., в последний период Гражданской войны проводились в значительной степени через военные органы и ревтрибуналы.
Террор начнет стихать только с окончанием интервенции и Гражданской войны. В 1921 г., после Кронштадтского мятежа, большевики пойдут на компромисс с деревней, введя НЭП, а также предпримут целенаправленные меры для остановки маховика насилия:
Например, В. Шульгин вспоминал, что большевики на другой день после окончания Гражданской войны приступили к целенаправленному подавлению преступности, террора и насилия: «в направлении «смягчения» были даже довольно странные факты. В один прекрасный день пришел циркуляр из Москвы, по-видимому, от Луначарского, – предписывающий читать лекции рабочим и солдатам, с целью развития в них «гуманных чувств и смягчения классовой ненависти». Во исполнение этого те, кому сие ведать надлежит, обратились к целому ряду лиц с предложением читать такого рода лекции и с представлением полной свободы в выборе тем и в их развитии. Эти лекции состоялись. Одна из них имела особенно шумный успех и была повторена несколько раз. Это была лекция об Орлеанской Деве. Почему коммунистам вдруг пришла мысль поучать «рабочих и крестьян» рассказами о французской патриотке, спасавшей своего короля, объяснить трудно. Но это факт…»
И этот пример был не единичен, отмечает Шульгин: «Как он (Котовский) стал командиром дивизии, я не знаю, но могу засвидетельствовать, что он содержал ее в строгости и благочестии, бывший каторжник, – “honny soit, qui mal y pense”. В особенности замечательно его отношение к нам – “пленным”. Он не только категорически приказал не обижать пленных, но и заставил себя слушать. Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза. “Товарищ Котовский не приказал” – это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»
В 1921–1924 гг. был проведен целый ряд амнистий, вернувших к нормальной жизни сотни тысяч людей, сражавшихся не только в рядах белых, но и в различных бандах, в крестьянских восстаниях и т. д.
Так, например, 5 марта 1921 г. Всеукраинский съезд Советов объявил амнистию виновным в бандитизме, если они дадут обязательство не принимать участие в вооруженных выступлениях против Советской власти. Высшая мера за преступления совершенные до издания постановления, заменялась лишением свободы на 5 лет. Сокращено наказание другим заключенным. 30 ноября ВУЦИК объявил амнистию всем рабочим и крестьянам. 12 апреля 1922 г. всем другим лицам, служившим во вражеских антисоветских армиях и находившимся за границей.
Примечательно, что амнистировались даже те, кто был освобожден под честное слово в 1918 г., а после этого снова боролся против советской власти, и снова арестован. Так, повторно был амнистирован один из лидеров антисоветского «Союза возрождения России», член Уфимской Директории и ее главнокомандующий ген. Болдырев. Аналогично второй раз был амнистирован в 1920 г. А. Самарин, в 1923 г. – лидер Кронштадтского мятежа С. Петриченко, вернувшийся из эмиграции. В том же году – бывший председатель Центральной Рады профессор М. Грушевский. Амнистировались, под честное слово даже такие, как ближайший сотрудник Петлюры генерал-хорунжий Ю. Тютюнник и многие другие бывшие петлюровцы.
В 1922 г., после окончания Гражданской и польской войн, по решению IX Всероссийского съезда Советов ВЧК была упразднена.
Подводя итог эпохе красного террора в 1921 г. В. Ленин напишет: «Мы будем говорить тяжелую, но несомненную правду: в странах переживающих неслыханный кризис, распад старых связей, обострение классовой борьбы… без террора обойтись нельзя, вопреки лицемерам и фразерам. Либо белогвардейский, буржуазный террор американского, английского (Ирландия), итальянского (фашисты), германского, венгерского и других фасонов, либо красный, пролетарский террор. Середины нет, «третьего» нет и быть не может».



Василий Галин о красном терроре. Часть I

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Истоки красного террора, утверждал Б. Рассел, «лежат в большевистском мировоззрении: в его догматизме и его вере, что человечество можно полностью преобразовать с помощью насилия». Террор коренится в самой природе советской власти, вторил С. Мельгунов, идея перестройки мира на новых началах социальной справедливости «органически была связана с насилием над человеком и с полным презрением к его личности». «Оргия убийств “на классовой основе” постоянно оправдывалась родовыми схватками нового мира», – отмечают и авторы «Черной книги коммунизма».
Большевики не только не отрицали революционного террора, но и считали его неизбежным. Беспощадный террор сопровождал все буржуазные революции, в том числе английскую и французскую, социалистическая не должна была стать исключением. К. Маркс констатировал эту закономерность как объективную данность: «кровавые муки родов нового общества, есть только одно средство – революционный терроризм». В «Капитале» он пояснял: «Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым».
Большевики полностью разделяли эти идеи: не найти в человеческой «истории других средств, чтобы сломить классовую волю врага, – утверждал Л. Троцкий, – кроме целесообразного и энергичного применения насилия». В социалистической революции, разъяснял В. Ленин, мы должны подавить сопротивление угнетателей, эксплуататоров, капиталистов, «чтобы освободить человечество от наемного рабства…» «Революционное насилие расчищает дорогу будущему подъему, – дополнял Н. Бухарин. – И как раз тогда, когда начинается этот подъем, насилие теряет девять десятых своего смысла».
Первый номер газеты «Красный меч» Киевского ЧК в августе 1918 г. разъяснял своим читателям: «Для нас нет и не может быть старых устоев “морали” и “гуманности”, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации “низших классов”. Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия. Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех… Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет Революции серо-бело-черный штандарт старого разбойничьего мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов!..»
[Читать далее]
Руководитель ЧК Чехословацкого (Восточного) фронта М. Лацис 1 ноября 1918 г. конкретизировал: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии? Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».
Не случайно А. Деникин приходил к выводу, что: «большевики с самого начала определили характер гражданской войны: истребление… Террор у них не прятался стыдливо за “стихию”, “народный гнев” и прочие безответственные элементы психологии масс. Он шествовал нагло и беззастенчиво. Представитель красных войск Сиверса, наступавших на Ростов… (провозглашал): – Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что Гражданская война – война особая. В битвах народов сражаются люди-братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны».
Как ни убедительны все вышеприведенные заявления, факты свидетельствуют, что до середины 1918 г. красного террора не было. До революции большевики, в отличие от эсеров, вообще не признавали террора, как средства борьбы. В случае победы своей революции, отмечает историк И. Ратьковский, ими не предусматривалось и создания специального репрессивного органа, для подавления сопротивления побежденного класса: «Согласно представлениям большевиков диктатура пролетариата – это диктатура большинства и поэтому она будет более эффективной и демократичной. Поэтому она легко сломит прежнюю диктатуру меньшинства экономическими и контролирующими мерами, не прибегая для этого к насилию». Не случайно Л. Троцкий позже в беседе с американским писателем А. Вильямсом даже отметит, что «главное наше преступление в первые дни революции заключалось исключительно в доброте».
«То, что с полным правом можно назвать террором, – отмечает историк С. Павлюченков, – тогда исходило не от правительства, а, так сказать, стихийно изливалось из глубин душ, облаченных в серые шинели и черные бушлаты, в виде их беспощадной ненависти к офицерству… до того, как террор превратился в большевистскую государственную политику, он являлся более продуктом “революционного творчества” масс (“русского бунта”), как на рубежах Совдепии, так и в ее центрах».
«После революции 25 октября 1917 г. мы не закрыли даже буржуазных газет и о терроре не было речи», – отмечал Ленин. Член ЦК партии меньшевиков Д. Далин подтверждал: «Странно вспоминать, что первые 5–6 месяцев Советской власти продолжала выходить оппозиционная печать, не только социалистическая, но и откровенно буржуазная… На собраниях выступали все, кто хотел, почти не рискуя попасть в ЧК. “Советский строй” существовал, но без террора».
«Жизнь членов оппозиции в большевистской России была пока вне опасности (убийство Шингарева и Ф. Кокошкина в январе 1918 г. можно считать исключением)…, – замечает историк П. Кенез. – Репрессии еще не начинались: в конце апреля 1918 г. в Петрограде было лишь 38 политических заключенных, а кадетская газета “Речь” издавалась до конца мая». По мнению Кенеза, «Правительство просто не считало, что необходимы более жестокие действия». С. Мельгунов, говоря о том, как вели себя большевики по отношению к оппозиции в первые месяцы Советской власти, не находил в них врожденной склонности к террору: «Память не зафиксировала ничего трагического в эти первые месяцы властвования большевиков… Наша комиссия (тайно готовившая антисоветские заговоры. – Авт.) собиралась почти открыто».
Эту особенность – отсутствие красного террора до сентября 1918 г. – отмечал и ненавидевший большевиков французский дипломат Л. Робиен: «Большевики становятся жестокими, они сильно изменились за последние две недели. Боюсь, как бы в русской революции, которая до сих пор не пролила ни капли крови, не настал период террора…» По данным не менее радикального противника большевиков историка С. Волкова: «В местностях, с самого начала твердо находящихся под контролем большевиков (Центральная Россия, Поволжье, Урал), организованный террор развернулся в основном позже – с лета-осени 1918 года». Другой свидетель, комендант Арчен, которому удалось бежать из Петрограда, сообщал: «Когда большевики пришли к власти, они были утопистами, гуманистами и великодушными провидцами – сегодня они больше походят на злобных сумасшедших. Их преступное безумие дало о себе знать в начале июля (1918 г.)…»
Позицию большевиков в отношении террора к своим политическим противникам Ленин озвучил сразу после Октябрьской революции – в ноябре 1917 г.: «Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем… Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать».
И это были не просто политические заявления. Уже в начале декабря под честное слово были выпущены на свободу генерал, будущий атаман П. Краснов с его казаками, бывшими главной силой Корниловского мятежа, и похода Керенского на Петроград. В конце апреля 1918 г. на свободу под честное слово был выпущен ген. А. Шкуро, арестованный как организатор антибольшевистского партизанского отряда. Генералы В. Болдырев и В. Марушевский, арестованные за саботаж. Министры Временного правительства Н. Гвоздев, А. Никитин и С. Маслов и т. д.
В начале 1918 г. были освобождены: генерал-квартирмейстер Северного фронта В. Барановский, арестованный за контрреволюционную деятельность; бывший военный министр Временного правительства, один из лидеров антисоветского «Союза возрождения России» А. Верховский; 14 членов ультраправой группы во главе с лидером В. Пуришкевичем, готовившим вооруженное выступление офицеров; арестованный за антисоветскую деятельность, бывший обер-прокурор святейшего Синода и крупный помещик А. Самарин; юнкера и кадеты участники октябрьских-ноябрьских боев против большевиков; чиновники-саботажники, в том числе и графиня Панина; председатель «Союза Союзов» А. Кондратьев, организовавший забастовку госслужащих в Петрограде; председатель «Комитета общественной безопасности» В. Руднев – один из главных виновников московского кровопролития, а так же десятки членов контрреволюционных организаций, саботажники и т. д.
«Несмотря на многочисленные антибольшевистские заговоры и выступления, к их участникам применялись достаточно гуманные меры…, – подтверждает историк И. Ратьковский. – Подобное наказание контрреволюционеров исходило… из дооктябрьских представлений о характере пролетарской диктатуры и кратковременном сопротивлении буржуазии, для подавления которого нет необходимости в смертной казни и длительных сроках тюремного заключения».
Отношение большевиков к смертной казни демонстрировала и дискуссия, развернувшаяся в партии в то время. Против нее выступало большинство, позицию которого отражали слова А. Луначарского, сказанные сразу после победы революции, в октябре 1917 г.: «Я пойду с товарищами по правительству до конца. Но лучше сдача, чем террор. В террористическом правительстве я не стану участвовать. Лучше самая большая беда, чем малая вина». Отмену смертной казни поддержал Л. Каменев и многие другие большевики. За смертную казнь выступил В. Ленин, считавший предложение Каменева пацифистской иллюзией, ослабляющей революцию.
Тем не менее, попытки введения в тот период смертной казни, помимо декретов СНК и ВЦИК, незамедлительно пресекались. Так был отменен Приказ № 1 от 1(14) ноября 1917 г. главнокомандующего войсками по обороне Петрограда М. Муравьева о беспощадной и немедленной расправе с преступными элементами.
Примкнувший к левым эсерам подполковник М. Муравьев до октября 1917 г. был начальником охраны Временного правительства. С 1918 г. он возглавил войска Красной армии, действовавшие на Украине, где в начале января в Киеве местными антисоветскими силами было расстреляно более 700 рабочих-арсенальцев. В ответ М. Муравьев, по пути следования его эшелонов в Киев, расстрелял около 20 гайдамаков. После захвата Киева по приказу Муравьева в городе в течение трех дней, по словам Мельгунова, было расстреляно более тысячи человек. Муравьев использовал расстрел как метод наказания и в борьбе с грабежами в армии: в конце января 1918 г. на Румынском фронте по его приказу было расстреляно 30 анархистов из 150 членов анархистского отряда, подчинявшегося ему.
Действия Муравьева вызвали резкое осуждение среди многих большевистских лидеров. Например, Ф. Дзержинский на следствии над Муравьевым утверждал: «худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени советской власти, восстанавливал против нас население…» Однако, несмотря на многочисленные свидетельства, следственная комиссия не подтвердила предъявленные обвинения, и 9 июня 1918 г. дело было прекращено за отсутствием состава преступления.
Причина этого, очевидно, крылась в том, что большевики не хотели подвергать угрозе разрыва шаткое сотрудничество с левыми эсерами. Но это не поможет: спустя всего месяц после подавления левоэсеровского мятежа 7 июля в Москве 10 июля по приказу левоэсеровского Центрального комитета Муравьев, находясь в должности главнокомандующего Красной армией на Средней Волге, повернет ее против большевиков, за сотрудничество с чехословаками и за продолжение войны с Германией. Выступление было быстро пресечено местными большевиками, Муравьев застрелился.
В тылу в качестве наказания в этот период большевики в основном применяли такие меры, как конфискация, лишение карточек, выдворение, и выселение, опубликование списков врагов народа, общественное порицание и т. д. В начале 1918 г. Ленин в связи с этим замечал: «Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов; А наша власть – непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо». Даже в тех районах, где Гражданская война уже началась (весной 1918 г.), отношение большевиков к добровольцам демонстрирует следующий пример: «при отступлении из Екатеринодара Деникин для ускорения движения и маневра оставлял тяжелораненых в станицах, встречавшихся по пути. Согласно белым источникам из 211 оставленных в станицах и попавших в руки красных 136 выжили».
Почему же летом 1918 г. гуманисты-большевики вдруг неожиданно обратились к красному террору?
Для большевиков первым толчком к ужесточению внутренней политики стало выступление Добровольческой армии на Юге России и провал первых Брестских переговоров, приведший к началу немецкого наступления. И тогда 21–22 февраля Совет народных комиссаров (СНК) издает постановление «Социалистическое отечество в опасности» и наделяет ВЧК правом внесудебного решения дел с применением высшей меры наказания – расстрела. Этими двумя решениями СНК фактически вводил в стране режим военного положения. С этого времени органы ВЧК вели не только оперативную работу, но и проводили следствие и выносили приговор, заменяя следственные и судебные органы{994}. ВЧК было предоставлено «право непосредственной расправы с активными контрреволюционерами», в число которых включались: «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы, саботажники и прочие паразиты» – все они «расстреливались на месте».
Декрет «Социалистическое отечество в опасности», отмечает Ратьковский, открыл целую череду несанкционированных расстрелов местными органами власти, так как в документе не говорилось об органах, получивших это право. Уже в первый день применения смертной казни 22 февраля в Петрограде было расстреляно не менее 13 уголовников. Расстрелы продолжались и после выхода разъяснений ВЧК от 23 февраля, в которой говорилось о закреплении расстрельной функции только за ЧК и недопустимости самосудных приговоров. Расстрелы не стали даже менее массовыми. Счет расстрелянных на месте преступления 26 февраля доходил в Петрограде уже до 20 человек. В марте советская периодика фиксирует около 100 подобных случаев расстрелов. Значительная часть из них приходилась на Москву, в Петрограде же ситуация постепенно улучшалась.
Первый расстрел по постановлению коллегии ВЧК был произведен 26 февраля и применен к самозваному князю Эболи за ряд грабежей, совершенных им под видом обысков от имени советских органов. В тот же день ВЧК расстрелял четверых матросов-налетчиков и одного немецкого шпиона. 28 февраля ВЧК расстреляла еще двух грабителей, действовавших от ее имени. За февраль было расстреляно 9 человек, за исключением одного немецкого шпиона, все остальные были уголовники-рецидивисты. 22 марта 1918 г. в «Известиях ВЦИК» было опубликовано постановление ВЧК «О создании местных чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией».
Из 196 дел рассмотренные Петроградской ЧК за первые 100 дней своей деятельности 102 было связано со спекуляцией, 75 – заведено на уголовников и лишь 18 дел имело политическую окраску. Из последних 10 было прекращено за недостаточностью улик, 3 закрыты по амнистии 1 мая, остальные переданы в ревтрибуналы. Смертная казнь к политическим противникам в Петрограде не применялась вплоть до второй половины августа 1918 г., констатирует Ратьковский.
Но даже в условиях единичных случаев применения смертной казни по отношению к уголовникам у чекистского руководства и рядового состава стали наблюдаться нервные срывы, вызванные переутомлением и моральной ответственностью, сообщала в ЦК одна из лидеров эсеров и известная террористка М. Спиридонова.
Примером в данном случае может являться свидетельство английского разведчика Р. Локкарта, который отмечал, что каждое подписание смертного приговора причиняло заместителю председателя ВЧК Я. Петерсу физическую боль «в его натуре была большая доля сентиментальности, но он был фанатиком во всем, что касалось столкновений между большевизмом и капитализмом…» Сам Петерс мотивировал свое согласие с введением расстрела вовсе не идеологическими причинами: «в течение нескольких месяцев… смертную казнь мы отвергали, как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же мы убедились, около 70% наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно…»
В марте начинается интервенция и новое немецкое наступление, Гражданская война охватывает Юг России. Ситуацию, сложившуюся в стране 18 мая, в газете «Известия» характеризовал один из лидеров большевиков Стеклов (Нахамкес): «Положение тяжелое, что и говорить. И мы, активные деятели и сторонники советской власти, меньше других скрываем от себя серьезность положения. Разруха, разброд, неустройство осаждают нас со всех сторон; явные и тайные препятствия, открытый и скрытый саботаж всячески мешают наладить нормальную жизнь страны…» 29 мая был образован революционный трибунал при ВЦИК. Д. Курский и Н. Крыленко обосновывали этот шаг необходимостью усилить карательную политику против контрреволюционеров.
Однако, несмотря на царящий с начала 1918 г. «белый террор», большевики более полугода не отвечали на него, делая максимум возможного для того, что бы предупредить массовое кровопролитие и перерастание эксцессов, возбужденных революцией, в Гражданскую войну.
Радикализм корниловцев, кадетов и т. д., не представлял для большевиков той угрозы, из-за которой имело бы смысл прибегать к методам террора. «В первое полугодие 1918 г. чрезвычайные комиссии, – подтверждает И. Ратьковский, – не использовали террор, как оружие политического устрашения противника. ВЧК, обладая чрезвычайными полномочиями, еще не применяла мер, даже отдаленно схожих с террором». Об этом свидетельствовали и данные, приводимые исследователями того времени:
Количество расстрелянных за первое полугодие 1918 г. (до введения «красного террора»), человек

Но террор все-таки начался. Почему? В. Ленин, отвечая на этот вопрос, указывал на главную причину – террор нам был навязан Антантой. К словам лидера большевиков можно было бы отнестись скептически, если бы подобные признания не звучали из уст самих интервентов:
В первой половине 1918 г. «террора еще не существовало, нельзя даже сказать, что население боялось большевиков, – отмечал диппредставитель Великобритании в России Р. Локкарт. – Газеты большевистских противников еще выходили, и политика Советов подвергалась в них ожесточенным нападкам… Я нарочно упоминаю об этой первоначальной стадии сравнительной большевистской терпимости, потому, что их последующая жестокость явилась следствием обостренной Гражданской войны. В Гражданской войне немало повинны и союзники, вмешательство которых возбудило столько ложных надежд… Я продолжаю придерживаться той точки зрения, что нашей политикой мы содействовали усилению террора и увеличению кровопролития».
Именно «размещение союзников в Архангельске послужило предлогом для нового террора», – утверждал французский посол Ж. Нуланс. На другом конце страны, по словам командующего американским экспедиционным корпусом в Сибири ген. В. Гревса: «Жестокости, совершенные над населением, были бы невозможны, если бы в Сибири не было союзнических войск».
Можно привести даже точную дату, с которой у большевиков возникла пока только идея «красного террора» – 25 мая 1918 г. В этот день в глухом глубоком тылу, где за исключением разбоев нескольких мелких банд, и речи не было о Гражданской войне и терроре, одновременно в трех местах вдоль Сибирской магистрали восстал чехословацкий корпус. Объясняя причину восстания, лидер чехословаков Т. Масарик заявлял советскому наркому Г. Чичерину: «Мы, чехословаки, любим Россию и желаем, чтобы она была сильной и свободной демократией. Мы были просто лояльны к России и относились корректно к вашему правительству».
Какую же демократию несли на своих штыках «корректные чешские парни» Масарика и как они «любили Россию»? Предоставим слово одному из их руководителей Гайде, который в воспоминаниях описывал свой боевой путь. В бою за Троицк, было убито около 500 красных. Под Липягами – до 130 убитых и 1500 пленных. Под Мариинском убито около 300 русских и 600 взято в плен. В боях за Клюквенную убито почти 200 красных. Под Нижнеудинском «потери большевиков были огромны… Пленных не брали». В сражении у Култука не менее 300 русских было убито и 500 ранено. У Нязепетровска только убитых русских было почти 300 человек. У Мурино (на Байкале) из 12–15 тыс. русских «уцелело очень мало», в плен взято 2500 человек. При захвате ст. Посольская: «Потери большевиков были так велики, что несколько дней подбирали убитых, складывали в вагоны, отвозили в тайгу и закапывали», несколько тысяч было взято в плен. А что делали с пленными? Об этом рассказал участник тех боев белогвардейский офицер капитан А. Кириллов: «В этот момент доложили, что прибыла партия пленных. Гайда, не оборачиваясь, резко и твердо сказал… – “Под пулемет”. Партию пленных, где было много мадьяр, немедленно отвели в горы и расстреляли из пулеметов».
26 мая 1918 г. чехословаки захватили Челябинск. Все члены местного Совета были расстреляны, 28 взят Нижнеудинск, 29 – Канск и Пенза. В последнем городе чехословаки впервые столкнулись с серьезным сопротивлением, в том числе со стороны тысячного советского чехословацкого отряда. После захвата Пензы большинство из 250 чехословацких красноармейцев попавших в плен было расстреляно. 30 мая чехословаки захватили Сызрань, на следующий день Петропавловск, все члены местного Совета (20 человек) были расстреляны, как и четверо чехов-интернационалистов. В тот же день ими была занята станция Тайга и Томск. 2 июня пал Курган, 7 июня – Омск. 8 июня – Самара, где белочехами в первые дни после захвата города было расстреляно более 300 красноармейцев, рабочих и советских служащих. За неделю к 15 июня количество арестованных в Самаре достигло 1680 человек, а к началу августа 2000, при том, что из Самары была вывезена часть заключенных (в августе их было в Бузулуке свыше 500, в Хвалынске – 700, в Сызрани – 600 человек).
По данным газеты «Приволжская правда», в Самаре и Сызрани за лето осень 1918 г. было расстреляно более чем по тысяче человек. В местечке Липяги (Новокуйбышевск) вблизи Самары было расстреляно 70 раненых красноармейцев, а общее количество погибших составляло около 1300 человек. Многочисленные расстрелы произошли в Мелекессе и других городах. Так, под Курганом чехословаками было повешено 13 рабочих и 500 арестовано. В захваченном 22 июля 1918 г. Симбирске белочехами было расстреляно около 400 человек, в селе Сорочинском – 40 человек, в селе Пьяновке – 8 человек, в селах близ Красного Яра – 27 человек. В августе в Казани – 300 человек, а в сентябре при подавлении восстания – еще более 600 человек, при отходе из города в конце сентября еще – 50 человек. Таким образом, в Казани и ее пригородах менее чем за месяц было расстреляно более 1000 человек.
Общее количество жертв белочехов и КОМУЧа летом-осенью 1918 г. только в Поволжье насчитывает, по данным Ратьковского, более 5 тысяч человек. Известен расстрел 16 из 37 арестованных женщин виновных лишь в том, что они захоронили выброшенные Волгой трупы расстрелянных. Остальные избежали этой участи только благодаря побегу, при котором погибло еще 7 женщин. Самарский союз грузчиков до переворота насчитывал 75 человек, из них осталось в живых 21, остальные были расстреляны летом 1918 г. В июле 1918 г. при подавлении крестьянского восстания в трех волостях Бугурусланского уезда Самарской губернии было расстреляно более 500 человек. Даже Иркутский комитет эсеров указывал в своих прокламациях на непростительную жестокость к местному русскому населению, проявляемую чехословаками, на их участие в грабежах и насилии разного рода.
О том, как чехословаки наводили порядок на захваченных территориях, сообщал представитель чехословацкого национального совета при самарском правительстве Ф. Власак: «В качестве устрашающего средства к запрещению опасного выступления самарских рабочих, среди которых было много симпатизирующих большевикам и ждавших с нетерпением их прихода, я дал указание о создании чрезвычайного суда, единственным приговором его был смертный приговор, приводимый в исполнение через час после вынесения». Когда самарские железнодорожники в знак протеста против террора и насильственной мобилизации в «народную армию» КОМУЧа собрались на митинг численностью в 600 человек, тут же явился чехословацкий военный комендант города Ребенда с командой и приказал собравшимся немедленно разойтись. Рабочие демонстративно не подчинились приказу. Тогда Ребенда вызвал подкрепление, разогнал сход, многих его участников арестовал, а 20 «зачинщиков» расстрелял. И это только малая толика «подвигов» чехословацкого корпуса в России, но и это было не самым главным…
Главное заключалось в том, что выступление третьей (внешней) силы возбудило надежды реванша, в антибольшевистских кругах. Например, несмотря на то, что эсеровская партия вела отсчет начала Гражданской войны с момента разгона их Учредительного собрания, отмечал С. Мельгунов, она «лишь с конца мая» на своем 8-м совете «с большей определенностью устанавливает тезисы о внешней и внутренней войне», поскольку у эсеров появилась возможность опереться «на финансовую и военно-техническую поддержку союзников».
Только и исключительно масштабное вооруженное выступление союзников и прежде всего в лице чехословацкого корпуса побудило антибольшевистские силы, перейти к активным боевым действиям. В этом вопросе среди них царило полное единодушие: С. Мельгунов: «выступление чехов имело огромное значение… для всех последующих событий в России»; А. Деникин: «главный толчок к ней (Гражданской войне) дало выступление чехословаков…»; ближайший соратник Колчака Г. Гинс: «Началом (Гражданской войны) страна обязана чешскому выступлению в конце мая 1918 г.». Именно «чехословацкие войска…, – подтверждает американский историк Р. Уорт, – вступили в конфликт с советскими властями и зажгли пожар Гражданской войны».
Общее мнение выражали слова бывшего члена ЦК меньшевистской партии, министра труда КОМУЧа И. Майского: «Вмешательство чехов в российскую революцию…. оказались… поистине роковыми. Не вмешайся чехословаки в нашу борьбу, не возник бы Комитет членов Учредительного собрания и на плечах последнего не пришел бы к власти адмирал Колчак. Ибо силы самой русской контрреволюции были совершенно ничтожны. А не укрепись Колчак, не могли бы так широко развернуть свои операции ни Деникин, ни Юденич, ни Миллер. Гражданская война никогда не приняла бы таких ожесточенных форм и таких грандиозных размеров, какими они ознаменовались: возможно даже, что не было бы и Гражданской войны в подлинном смысле этого слова…»
Данный факт признавали и сами делегаты съезда чехословацкого корпуса: в своем заявлении они протестовали против того, чтобы чехословацкое войско «употреблялось для полицейской службы, подавления забастовок, чтобы от имени республики принуждалось сжигать деревни, убивать мирных жителей…» Делегат съезда А. Кучера особо подчеркивал: «За кровь, которая в настоящее время льется на необозримом братоубийственном поле битвы в России, чехословаки несут наибольшую ответственность, за эту кровь должно отвечать чехословацкое войско…» Другой легионер Ф. Галас заявлял, что «сибирская экспедиция останется самым грязным пятном в истории чешского народа».
Аналогично развивались события на Украине. Начало Гражданской войне и массовому террору там положили формально нейтральные оккупационные войска Германии, Австрии и Румынии. Примером может послужить августовское подавление рабочего восстания в Мариуполе, когда было расстреляно свыше 200 человек, а на город наложена контрибуция. В Рыльске немцами было расстреляно 60 советских деятелей, в Обояни и Путивле – до 130 человек, после взятия Николаева в течение 3 дней – более 5 тысяч человек, Севастополя – 530 матросов и солдат, Юрьева – 119 солдат, Ревеля – 50 солдат и т. д. Массовые расстрелы вызвали мощное антигерманское движение на Украине. Сообщение об истреблении немецких гарнизонов поступали из Чернигова, Нежина, Новгород-Северска, Глухова и других мест. Все эти выступления были подавлены с применением безжалостных карательных мер.
Но главное австро-венгерские и немецкие войска создали ту материальную и психологическую реваншистскую основу, которая привела к появлению казачьих армий и армии Юга России. Без германской помощи они бы просто не смогли даже возникнуть, как сколь-либо значимая военная сила. Без немецкой помощи не могла бы даже возникнуть и Северо-Западная армия Юденича.