Tags: Троцкистско-зиновьевский блок

Гровер Ферр о Бухарине

Из книги Гровера Ферра "Убийство Кирова: Новое расследование".

В 1929 г. Бухарин лично рассказывал швейцарскому коммунисту Жюлю Эмбер-Дро, члену исполнительного комитета Коминтерна и одному из немногих сторонников Бухарина в этом органе, что он и его люди собирались убить Сталина:
Бухарин говорил мне также, что они решили использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина.
Как мы читали в другом месте, нет причин сомневаться в этом свидетельстве:
Эмбер-Дро писал без какого-либо давления со стороны НКВД. Он был другом Бухарина и ненавидел Сталина. У него не было причин лгать или преувеличивать то, что он знал. И это не «слухи», поскольку Эмбер-Дро писал, что слышал о планах об убийстве Сталина из уст самого Бухарина.
В своей знаменитой и важной книге о Бухарине Стивен Ф.Коэн цитирует мемуары Эмбер-Дро. Однако Коэн скрывает от своих читателей откровение швейцарского коммуниста о том, что Бухарин и его фракция замышляли убийство Сталина не в 1932 г., как подтверждают и более поздние свидетельства, но еще в 1929 г. или даже возможно несколькими месяцами ранее в 1928 г.
[Читать далее]
К тому времени, как Ежов выступил перед Февральско-мартовским пленумом 1937 г., уже было огромное количество свидетельств, что Бухарин продолжал оппозиционную деятельность, включая поддержку других, особенно более молодых членов партии в своей фракции, враждебной Сталину. На момент написания этой книги было опубликовано пять очных ставок между Бухариным и его соратниками: с Астровым, Куликовым, Пятаковым, Радеком и Сосновским.
У нас нет доказательств или каких-либо иных причин верить, что к этим людям было применено насилие или принуждение. Но мы можем полностью доверять версии одного из них. Валентин Астров, 1898 г. рождения, пережил распад СССР. В 1989 г. и снова в 1993 г., когда антикоммунистические и антисталинские статьи приветствовались в российской прессе, Астров продолжал настаивать в печати, что он не подвергался жестокому обращению, угрозам, пыткам, и к нему даже не относились неуважительно. Например, он подчеркивал, что его следователи НКВД никогда даже не обращались к нему на «ты». Астров отказался лишь от одного заявления, которое он сделал в 1930-е годы: что он слышал, как Бухарин лично призывал к террору против Сталина. Он отказался отречься от чего бы то ни было еще. Никто бы не опроверг Астрова, если бы тот сказал, что его признания были сделаны под воздействием пыток или угроз. Надо сказать, Астров приобрел бы сочувствие многих. Сообщение Астрова, а также рассказ Эмбер-Дро являются вескими доказательствами того, что Бухарин продолжал подпольную оппозиционную деятельность после публичного отречения от них.
Похоже, Астров солгал, когда заявил, что он на самом деле не слышал, как Бухарин призывал к террору против Сталина. В 1940-е годы Астров хвастался своей ролью в том, что он помог разоблачить правых. И мы знаем от Эмбер-Дро, что Бухарин замышлял убийство Сталина еще в 1928 г.
...
Радек заявил, что в феврале или марте 1932 г. — мы знаем теперь, что это было 3 марта 1932 г. — он получил письмо от Троцкого, в то время как он, Радек, был в Женеве. Это письмо было директивой, как «устранить руководство» — что, как понял Радек, означало посредством террора.
Гетти предположил, что это письмо «содержало попытку убедить адресатов вернуться в оппозицию». Радек подтвердил, что письмо Троцкого действительно содержало такой призыв, но что оно заканчивалось словами «надо поставить вопрос об устранении руководства». Слова «устранить» и «устранение» часто используются подсудимыми на Первом московском процессе. Все заявляли, что понимали это так, как и Радек — в значении убийства. Вполне естественно, что они понимали это именно так, ибо не было других средств «устранить руководство» кроме как получить большинство в Центральном Комитете — чего они не смогли сделать в 1920-е годы, когда они могли открыто проводить кампании в рядах партии внутри СССР.
По словам Валентина Астрова, Бухарин использовал те же самые слова, когда выступал перед своей подпольной фракцией:
Я возвращаюсь к изложению выступления БУХАРИНА на январском 1930 года совещании.
БУХАРИН сказал, что нельзя определить, насколько длителен может оказаться период восстаний, он может затянуться на ряд лет. Возможно, что в процессе борьбы за власть придется заключать временные блоки с эсерами или меньшевиками. Остановившись на крупнейшей роли СТАЛИНА, БУХАРИН сказал, что СТАЛИНА как главную силу в этом руководстве необходимо будет во что бы то ни стало устранить (Лубянка 1937–1938 27).
Позднее Троцкий писал для публики, что под словом «устранить» он не подразумевал «убить». По словам Астрова, то, что подразумевалось под предположительно двусмысленным словом, получило разъяснение на том же собрании заговорщиков в январе 1930 г.:
БУХАРИН далее указал на приближающуюся интервенцию и сказал, что СССР, при его нынешнем состоянии и при политике сталинского руководства, не сможет победить империалистов. В случае интервенции правые должны будут использовать военную ситуацию, сохранить свою подпольную организацию для продолжения борьбы за свержение сталинского руководства.
Выступавшие после БУХАРИНА участники совещания солидаризировались с ним. КУЗЬМИН в своем выступлении высказался за тактику «дворцового переворота», с арестом СТАЛИНА и других членов советского правительства. Выступление КУЗЬМИНА закончилось его громким заявлением, сделанным им в пылу необычайного озлобления: «Дайте мне револьвер, я застрелю Сталина». Его просили не кричать об этом, так как под окнами могут услышать. СЛЕПКОВ же заявил, что «ненависть к Сталину — священная ненависть», но что не следует выражать ее так громко.
Через несколько дней на квартире МАРЕЦКОГО в моем и КУЗЬМИНА присутствии БУХАРИН сказал КУЗЬМИНУ, что такие, вообще говоря, законные желания, как «я убью Сталина», нельзя выражать там, где присутствует много народу, так как об этом может узнать ГПУ.
Позднее в том же заявлении Астров пересказал историю о том, как Бухарин говорил ему летом 1931 г., что Сталина нужно убить, поскольку не было другого способа «взять руководство партией в наши руки».
Я вспоминаю мою беседу с БУХАРИНЫМ, состоявшуюся летом 1931 года или 1932 года, во время которой БУХАРИН на сей раз уже в прямой форме заявил о необходимости убить СТАЛИНА. Развивая дальше эту мысль, БУХАРИН подчеркнул, что при отсутствии СТАЛИНА никто не сможет сплотить партию, а это даст возможность нам захватить руководство в свои руки (Лубянка 1937–1938 29).
Это единственный отрывок, который потом опроверг Астров, что он слышал, как Бухарин четко и ясно произнес слово «убить».
Как мы видели, в 1932 г. Троцкий и Седов писали о блоке между троцкистами, зиновьевцами и группой Стэн-Ломинадзе, и что в январе 1937 г. Радек тоже говорил о блоке, сформированном в 1932 г. между троцкистами и зиновьевцами. Астров показал, что Бухарин объявил своей подпольной фракции, тоже в 1932 г., о необходимости сформировать блок с троцкистами.
Осенью 1924 года БУХАРИН в присутствии СЛЕПКОВА говорил мне, что с ТРОЦКИМ надо во что бы то ни стало «ужиться», чтобы впоследствии сблокироваться с ним против сталинского руководства и изменить ленинскую линию партии в его, БУХАРИНА, направлении.
Такую ссылку, в частности, сделал СЛЕПКОВ в своей речи на нелегальной конференции бухаринцев в конце августа 1932 года, обосновывая необходимость блока правых с троцкистами.
Весной 1932 года СЛЕПКОВ у себя на квартире прямо говорил мне о необходимости убийства СТАЛИНА («или мы, или СТАЛИН, кому-нибудь из нас не жить») и сообщил мне о переходе центра правых к тактике террора. Параллельно происходит практическое оформление прежней нашей идеи о блоке с другими контрреволюционными и белогвардейскими организациями. В начале 1932 года СЛЕПКОВ у него на квартире на совещании актива организации обосновывал необходимость заключения блока с троцкистами. Он говорил, что «троцкисты приняли хозяйственную платформу правых, а правые — внутрипартийную платформу троцкистов. Тактика террора объединяет нас. Разногласия между нами и троцкистами несущественны».
СЛЕПКОВ сообщил совещанию, что его точка зрения на необходимость заключения блока с троцкистами согласована с БУХАРИНЫМ, т. е. с центром правых, и совещание приняло эту точку зрения. Через несколько дней БУХАРИН на квартире у СЛЕПКОВА в присутствии МАРЕЦКОГО подтвердил необходимость такого блока…
На первом же заседании конференции СЛЕПКОВ информировал присутствующих о том, что к нему на днях приходил СТЭН и от имени группы «леваков» предложил нам заключить с ними блок.
Астров описывал, как бухаринская группа обсуждала необходимость блоков с «левацкой» группой Стэн-Ломинадзе, с эсерами и меньшевиками. Как мы видели, Седов уведомил Троцкого о формировании блока между троцкистами, зиновьевцами и группой Стэн-Ломинадзе.
Не может быть, чтобы Седов и Троцкий лгали в письмах друг другу. Что касается Астрова, он мог написать вообще что угодно в 1993 г., когда вышла его последняя опубликованная статья. Если бы он заявил, что его пытали, избивали, ему угрожали, никто не смог бы и не захотел бы опровергнуть его. В самом деле, такие показания приветствовались бы теми, кто уже является приверженцем утверждения, что все показания обвиняемых ложные. Но Астров отказался делать что-либо в этом духе.
...в письме от 15 апреля 1937 г. Сталину Бухарин ссылался на два письма, предъявленных Ежовым:
В заключительном слове Н. И. Ежова на пленуме в качестве доказательства того, что я и в 34 г. якобы поддерживал связи со своими мною осужденными «друзьями», фигурировали два моих письма:
1) к Е. Ярославскому о Владимире Слепкове и 2) к Медведю о Котолынове.
На Пленуме 26 февраля 1937 г. Ежов описал письмо о Владимире Слепкове следующим образом:
Дальше — второй аргумент: я, говорит, видите ли, давным-давно отмежевался от всех людей, обозвал их контрреволюционерами, их не защищал, и поэтому они, естественно, злы на меня и наговаривают. Вот я некоторые документы приведу Бухарину, как он отмежевался. Он действительно от Слепкова отмежевался, т. е., вернее, от всех братьев Слепковых отмежевался, отмежевался давненько, после их ареста, и в частности, отмежевался от этого Слепкова, когда он был исключен из партии и арестован. Это речь идет о Владимире Слепкове. И тем не менее через некоторое время, тайно позвонив Емельяну Ярославскому, предварительно спросив его, он посылает письмо. Я об этом говорю потому, что он был арестован, исключен из партии, а ты после этого пишешь Емельяну. (Бухарин: Верно, но он никакого отношения не имел к этой группе.) Да неправда, ведь ты-то знаешь, что он имел прямое отношение.
(Бухарин: Да нет же, нет.) Подожди, послушай документы, имей терпение. Он [Бухарин] пишет письмо о Слепкове, самом младшем из братьев: «Могу лишь сказать, что я хорошо знаю, что Владимир Слепков ни в каких передрягах, фракционной деятельности ни на каком этапе не участвовал. Может быть, у него и были когда-либо сомнения, но он держался от Александра политически в стороне». И он просит его восстановить в партии. (Сталин: Кому это пишет Бухарин?) Он это пишет Ярославскому. На деле же он прекрасно знает, что Владимир Слепков, как и Василий, участвовал на том знаменитом совещании в Покровском-Стрешневе, где было человек 17 народу, где Кузьмин впервые сказал, что ежели все дело в Сталине, то давайте его уберем. Все они об этом говорят и говорят открыто так же, как и Василий и Владимир Слепковы, которые себя причисляют к этой организации с момента ее существования, т. е. с момента, когда их вовлекли братья. Этот Владимир Слепков почти на всех совещаниях участвовал. (Бухарин: Он же в Ленинграде жил.) Да, в Ленинграде жил, совершенно верно. Этот самый Слепков в 1933 г. арестовывается, и затем его освобождают, исключают из партии, а в 1934 г. Николай Иванович Бухарин ходатайствует за этого человека и потом говорит, что «они на меня наговаривают потому, что я от них отмежевался». Так что его двурушническое поведение сказывается даже в этих мелочах.
В своем письме от 15 апреля 1937 г. Сталину из тюрьмы Бухарин попытался объяснить это обвинение следующим образом:
2) Письмо о Влад. Слепкове. (Влад. Слепкова не нужно смешивать с Василием Слепковым). Я получил по почте сумасшедшее письмо Влад. Слепкова (он был в психиатрической больнице). Я никогда не видел и не знал, что этот «Володя» был бы причастен к группе Слепкова. И я написал тогда письмо в ЦКК, Е. Ярославскому. Не Слепкову, а члену партройки ЦКК. И это — грех? И это моя «связь» с мною осужденными слепковцами?..
В своем заявлении в январе 1937 г. Валентин Астров, в частности, дал показания на Владимира Слепкова, а также его братьев.
В 1928–1930 году были созданы и вели подпольную работу наши филиалы в следующем составе:
1. "Самара* — СЛЕПКОВ, ЛЕВИНА, АРЕФЬЕВ, АРЕФЬЕВА, КРОТОВ, ВОРОБЬЕВА, Галина ШАЛАХОВА, ЖИРОВ.
2. * Саратов* — ПЕТРОВСКИЙ, ЗАЙЦЕВ, СЛЕПКОВ, ШАЛАХОВА, ЗАЙЦЕВА, ЛЕВИНА, АЛЕКСАНДРОВ, ЛАПКИН, ИВАНОВ и др.
3. *Казань* — Вас. СЛЕПКОВ (остальных членов группы я не помню).
4. Иваново* — я (АСТРОВ), БАШЕНКОВ, БОЛЬШАКОВ, БОГДАНОВ, АБОЛИН.
5. Ленинград* — МАРЕЦКИЙ, АЙХЕНВАЛЬД, Вл. СЛЕПКОВ, КАНИН и др… (Лубянка 1937–1938 28).
Астров также рассказал о конференции в Покровско-Стреш-нево (под Москвой), на которую ссылался Ежов, сказав, что присутствовал «В.Слепков», но мы не можем сказать, был ли это Василий или Владимир. Однако Ежов, возможно, путает два разных собрания. После описания в общих чертах собрания в Покровско-Стрешнево зимой 1930–1931 Астров заявил следующее:
На другом совещании в этой же квартире МАРЕЦКОГО той же зимой 1930— 31 года ЦЕТЛИН в присутствии БУХАРИНА говорил об отношении правых к троцкизму следующее: надо раз и навсегда признать, заявил ЦЕТЛИН, что во внутрипартийных вопросах мы были неправы в 1923–1928 гг., а троцкисты правы целиком. Они раньше нас увидели, куда ведет «сталинский режим». В этом месте ЦЕГЛИНА перебил КУЗЬМИН, выкрикнувший: «убить СТАЛИНА» (Лубянка 1937–1938 31).
Астров отказался отречься от своих показаний по этому пункту, поэтому нет причин сомневаться, что Владимир Слепков был действительно членом подпольной оппозиционной группы. Будучи лидером этой группы, Бухарин не мог не знать о членстве Владимира Слепкова, даже если бы это был менее активный из братьев. Участие Владимира Слепкова полностью объяснило бы письмо Бухарина от его имени Ярославскому, так как это был план внедрения подпольных оппозиционных групп в партию. Следовательно, это разоблачило бы Бухарина как «двурушника», в чем его и обвинил Ежов.
Бухарин не оспаривает выводы Ежова и цитаты из письма, которые звучат следующим образом:
Второй документ — тоже дружба такая, довольно подозрительная: известный человечек был такой, террорист Котолынов, организатор убийства т. Кирова, наводчик Николаева. Так вот, видите ли, тоже в 1934 г. Бухарин пишет… {Голос с места. Кому?) Медведю в Ленинград. Он пишет: «Дорогой товарищ Медведь, у тебя зашился один работник, — и просит потом, — хорошо было бы разгрузить от административных дел, есть у вас в Ленинграде такой парень Ваня Котолынов», словом, сообщает ему подробную характеристику со слов других, называет о том, что его может рекомендовать Смородинов. Потом пишет: «Я оставляю в стороне, что он исключался из партии, и знаю только, слышал о нем как об очень талантливом парттысячнике». (Бухарин: Один сотрудник очень видный, очень крупный чекист…) Да не в этом дело. (Бухарин: Один чекист, научный работник просил меня дать этого Котолынова. Я написал Медведю и просил его проверить об этом человеке.) Странное знакомство с террористами. (Бухарин: Я могу вам свидетелей вызвать, по чьей просьбе я это делал.)
По поводу письма Бухарина Ярославскому Ежов подчеркнул, что Бухарин написал рекомендацию, что Владимир Слепков, исключенный из партии, был принят обратно, все время зная, что он был членом подпольной оппозиционной фракции. Астров уже показывал, что Бухарин активно руководил этой подпольной оппозиционной группой, в которой Владимир Слепков был членом ленинградского филиала.
Бухарин не отрицал, что написал это письмо, и не опровергал характеристику его содержания Ежовым. Однако Бухарин заявил, что не знал об оппозиционной деятельности Владимира Слепкова, таким образом прямо опровергая показания Астрова. Единственным ответом Бухарина на показания Астрова и других — по-видимому, многих других — его сторонников, которые давали показания против него, было то, что они «имели зуб на него», так как он нападал и критиковал их.
В своем письме Сталину Бухарин даже не пытался объяснить, почему он предлагал восстановить в партии человека, лежавшего в психиатрической больнице, который написал ему одно «сумасшедшее письмо» и которого незадолго до этого исключили из партии. Сталин вряд ли бы просмотрел эту оплошность.
Более того, Бухарин писал не в первичную парторганизацию Слепкова, не в вышестоящий орган и даже не к кому-то из партийного руководства Ленинграда. Он писал даже не Кирову, которым Бухарин, как он утверждал, восхищался. Вместо этого Бухарин обратился прямо наверх, к Емельяну Ярославскому, члену Центральной Контрольной комиссии (или, если соответствовать дате письма, Комиссии Партконтроля). Ярославский не только был человеком, который мог прямо настоять на том, чтобы кого-то снова приняли в партию. Было также маловероятно, что он знал о Владимире Слепкове. Главные партийные органы в Ленинграде, и, разумеется, сам Киров, знали бы о Слепкове и его оппозиционном прошлом. Таким образом, Бухарин, по-видимому, пытался восстановить Слепкова через голову ленинградской партийной организации.
Было бы бессмысленно для рядового члена партии рекомендовать такого человека, как Владимир Слепков. Но, несомненно, это имело бы смысл, если бы Бухарин знал, что Слепков был соучастник заговора. Весь смысл тактики «двурушничества» состоял в том, чтобы «подтачивать изнутри», удержать как можно больше и как можно более влиятельных должностей в партии. Трудно объяснить поступок Бухарина как-либо иначе. Как минимум, это вызвало бы подозрение.
Именно в этом контексте мы должны рассмотреть письмо Бухарина с рекомендацией Котолынова Медведю. Настаивая на том, что он не знал его лично, Бухарин написал письмо, рекомендуя Котолынова на должность администратора в ленинградском НКВД, несмотря на то что Котолынов был ранее исключен из партии за оппозиционную деятельность. Здесь тоже Бухарин действовал через голову ленинградского партийного руководства, включая Кирова. Любой исследователь заинтересовался бы, с какой стати он это делал. Объяснение Бухарина, что он сделал это, потому что Талмуд попросил его об этом, не оправдало бы тоже поступок Бухарина. Члены партии должны были рекомендовать людей, которых они знали и которым они доверяли.
Дальнейшие свидетельства о том, что Бухарин давно знал о Котолынове и его оппозиционных симпатиях, исходят от исследователя Владимира Боброва в его электронном письме ко мне от 31.10.2011:
Бухарин присутствовал и выступал на VII съезде комсомола, где Котолынов открыто выступил против Сталина и сталинской политики. Бухарин выступал позже Котолынова и, возможно, даже упоминал того в своей речи («VII съезд ВЛКСМ. Стенографический отчет» М.; Л., 1926; выступление Котолынова — с. 108 и где-то рядом; выступление Бухарина — с. 230–258). Точнее можно узнать, обратившись к тексту стенограммы съезда, чего я пока не сделал. Во-вторых, Котолынов, а также Румянцев и Левин были исключены из партии на XV съезде ВКП(б) как «активные деятели троцкистской оппозиции» среди таких деятелей, как Бакаев, Гертик, Радек, Дробнис, Евдокимов и др. (всего 75 человек плюс 23 человека из группы Сапронова).
Бухарин присутствовал на съезде, наверное, и голосовал за исключение, поэтому не мог не знать, кто такой Котолынов.
Интересно, что Котолынов назван среди «активных деятелей троцкистской оппозиции». Как представляется, именно этим объясняется то, что в первых документах и, в частности, в телеграмме Агранова Сталину и Ягоде от 5 декабря 1934 года говорится, что «Котолынов известен Наркомвнуделу как бывший активный троцкист-подпольщик».
Боброву удалось найти и проверить протокол VII съезда комсомола. Котолынов упоминается в протоколе этого съезда, как критикующий представления о том, что нужно быть «сталинистом», а не «ленинцем».
Котолынов:…У нас психология такая создается: ты на кого? Сталинец или не сталинец? Если не сталинец, — жми, дави, загоняй подальше, даже так, чтобы не пикнуть. Мы должны бороться с такой психологией. Это в нашем союзе ничего общего с ленинским воспитанием не имеет, и нужно разъяснить, что наш союз не сталинский, а ленинский.
Ежов говорил, что эти два письма Бухарина являются «странным знакомством с террористами» — странным, то есть, если бы Бухарин был невиновен в подпольной оппозиционной деятельности, как он заявлял. Но с учетом всех доказательств, имевшихся к 26 февраля 1937 г. об участии Бухарина в подпольном заговоре правых, следователям, наверное, показалось маловероятным, что его рекомендация Котолынову, которого по его признанию он не знал, была просто очень странным совпадением.
Показания, полученные на Январском 1937 г. и Мартовском 1938 г. московских процессах, указывали на то, что Бухарин был согласен с тактикой террора. На Мартовском 1938 г. процессе Ягода и Вышинский выразили недоверие по поводу того, что Бухарин мог не знать о том, что готовится план убийства Кирова. Однако вопрос о письме Бухарина в поддержку Котолынова, по-видимому, больше никогда не поднимался, ни на процессах (протоколы которых есть у нас), ни в тех немногих досудебных следственных материалах, которые были опубликованы для исследователей.
Таким образом, либо Бухарин не знал, что Котолынов состоял в секретной зиновьевской группе, которая готовила покушение на убийство Кирова, либо обвинение не смогло доказать, что он знал, и поэтому не поднимало этот вопрос на Мартовском московском процессе 1938 г. Это не означает, однако, что его рекомендация Котолынову не могла быть поставлена ему в вину.
У нас нет абсолютно никаких следственных материалов по Д. Л. Талмуду, от имени которого Бухарин, как он заявил, написал письмо, о котором идет речь. Фамилия Талмуда не фигурирует в самом обширном списке «жертв сталинизма», списке, хранимом обществом «Мемориал». Биографическая информация, имеющаяся о нем, чрезвычайно поверхностна и не упоминает никаких репрессий.

Первые признательные показания Бухарина

Взято отсюда.

Вопрос об оценке признательных показаний Бухарина нельзя рассматривать в отрыве от материалов по его реабилитации 1988 г. Однако в силу многоаспектности самой проблемы отошлём заинтересованного читателя к монографии М.Юнге; здесь же лишь отметим, что, по мнению немецкого автора, «реабилитация в Советском Союзе осталась актом политико-административного произвола, определявшегося, прежде всего, политической целесообразностью, а не уголовно-правовой корректностью» . Этот вывод справедлив и для реабилитаций периода горбачёвской «перестройки» и «гласности».
Действительно, решения о юридической и партийной реабилитации Бухарина стали прямым следствием нового курса и политических установок, сформулированных генеральным секретарём Политбюро ЦК КПСС М.С.Горбачёвым на октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС и в речи, посвящённой 70-летию Октябрьской революции, ещё до изучения каких-либо исторических или уголовно-следственных материалов . Из стенограмм заседаний Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30–40-х и начала 50-х гг. (председатель М.С.Соломенцев), следует, что её участники исправно придерживались не только духа, но и буквы этих докладов, опирались на личное мнение Горбачёва по данному вопросу.
[Читать далее]Несмотря на необъективность и заданность решений, реабилитационная Комиссия в своей работе, в сущности, столкнулась с тем же кругом проблем, который имеет значение и для нас. А именно: как следует оценивать достоверность покаянных признаний Бухарина? Наш интерес к материалам Комиссии не в последнюю очередь связан ещё и с тем, что в её поле зрения попал сам публикуемый ниже документ — показания Бухарина от 2 июня 1937 г.
Небезынтересно, что среди прочего Комиссию привлёк вопрос и об аутентичности документа, ибо «когда рассматривался этот материал в 1961 г., оказалось, что этих первых показаний в деле не было. Потом их нашли и в это дело поместили». Комиссия обратила внимание и на то, что «первые показания написаны им [Бухариным] собственноручно. Он всё отрицал. А потом стал признавать. И с этого момента, когда он стал признавать, есть материал, написанный на машинке» . Но поскольку каждая машинописная страница бухаринских показаний была заверена его личной подписью , вопрос об авторстве документа у реабили¬тационной Комиссии отпал. Возможно, свою роль сыграл тот факт, что подлинность показаний, судя по документам, не вызвала сомнений и в 1961 г.
Так или иначе, Соломенцев счёл необходимым подробно остановиться на содержании первых показаний Бухарина, сказав об этом так: «Там он [Бухарин] начинает полностью себя разоблачать. Причем берёт историю начала его отклонения от ленинского курса, когда это началось, почему это началось. И он подходит к этому периоду, когда они стали блокироваться с троцкистами. Чем он объясняет? Одно время положение в стране было очень тяжёлое. В партийных рядах становится много недовольных. И тогда они рассчитывали на то, что могут поменять руководство путём решения этого вопроса на пленуме демократическими путями или же каким-то другим [путём], без применения террора. Потом, когда прошло какое-то время, они увидели, что положение в стране поправляется, положение Сталина становится более прочным, его поддерживает большинство в партии, в народе. Он завоёвывает авторитет. Теперь они говорят, что такими методами они не могут с ним справиться. Единственный метод — это террор. В связи с этим они тогда начали искать контакты с троцкистами. Главный, кто вёл это дело, был Томский. Потом и Бухарин, и Рыков в этих встречах в меньшей мере участвовали. Тогда они стали договариваться об этой форме борьбы и на каком-то этапе пошли на контакт» .
Увы, предложенная Соломенцевым интерпретация не вполне точно отражает содержание документа, ибо в дополнение к показаниям об эволюции своих взглядов Бухарин сделал ряд других очень важных признаний. В частности, он подтвердил существование подпольной сети, или тайного оппозиционного «блока» высокопоставленных заговорщиков против Советского правительства, их связь с высланным из СССР Л.Д.Троцким и занимающими высокое положение военачальниками, включая маршала М.Н.Тухачевского, наличие контактов Троцкого и группы военных с нацистской Германией. Бухарин также засвидетельствовал, что в качестве политической программы блок принял «рютинскую платформу» и разработал план «дворцового переворота» с целью отстранения Сталина и его ближайших соратников от власти, не останавливаясь перед такими крайними мерами политической борьбы, как убийства (террор).
Несмотря на искажённое изложение материала, очень показательно, что такому искушённому партийному аппаратчику, как Соломенцев, кажется логичной и правдоподобной эволюция Бухарина из сторонника большевистской демократии в политика, поддерживающего крайне жёсткие, вплоть до террора, методы борьбы со Сталиным и готового ради этой борьбы пойти на союз с такими силами, как троцкисты. Заметим, что последнее даже на языке «гласности» означало альянс с убеждёнными антагонистами ВКП (б) и врагами СССР.
Ещё обратим внимание, что в данном случае Соломенцев отступил от господствовавшей ещё со времён «закрытого доклада» Н.С.Хрущева (1956) точки зрения, согласно которой никаких оппозиционных Сталину сил и течений внутри ВКП (б) не существовало. Очевидно, утверждая противоположное, Соломенцев исходил не из официозных теорий, а из опыта своей партийно-аппаратной работы в ЦК КПСС, а среди прочего — как свидетель и один из пассивных участников антихрущёвского переворота 1964 г.
Следующий из вопросов, привлёкший внимание членов Комиссии, связан с признаниями Бухарина своей вины на разных этапах предварительного следствия и на процессе.
Если обратиться к доступным сегодня историческим материалам, легко обнаружить, как Бухарин признал свою вину сначала на предварительном следствии в НКВД, затем во время допросов Прокурора СССР Вышинского и после того — как минимум ещё трижды — в ходе судебного заседания. Все эти случаи поименованы Бухариным в его последнем слове на процессе (недавно оно без каких-либо редакционных купюр опубликовано в журнале «Источник» ). В отсутствие аргументированных сомнений (а именно с таким случаем мы имеем дело) признания, полученные от подозреваемого на следствии и подтверждённые в суде, в мировой юридической практике принято считать правдивыми; соответственно преступления, в которых сознался обвиняемый и многажды подтвердил их, в том числе в суде, принято считать действительно им совершёнными.
Важно отметить: перечень обвинений, выдвинутых против Бухарина на суде, и список того, в чём он сознался как в своих преступлениях, не совпадают. Вышинский добивался от него признаний по гораздо более широкому кругу обвинений. Но Бухарин был постоянно активен, то и дело пререкался с государственным обвинителем, пытаясь отклонить многие из этих обвинений как несправедливые или недоказанные.
Но в том-то всё и дело, что в одних случаях Бухарин твёрдо и решительно отстаивал свою невиновность, а в других — не делал даже робких попыток что-либо опровергнуть. Возникает вопрос: почему?
Согласно одной весьма популярной версии, признания Бухарина следует считать завуалированной попыткой отрицания выдвинутых против него обвинений средствами «эзопова языка» . Но то, в чём он действительно признался, с лихвой хватило бы для вынесения смертного приговора. Причём сопоставление, например, самых первых признательных показаний Бухарина с тем, что было написано или сказано им на последующих этапах следствия и в суде, показывает смысловую устойчивость его утверждений, их очень близкое соответствие друг другу.
В частности, речь идёт о признаниях Бухарина в принадлежности к подпольной антисоветской организации «правых», «в подготовке заговора — “дворцового переворота”, в подготовке государственного переворота» и планах убийства Сталина . Имеющиеся в показаниях небольшие расхождения и отсутствие в них некоторых эпизодов объясняются, скорее, не навязыванием извне, а начальным этапом следственных действий. Ведь, как уже говорилось, 2 июня 1937 г. Бухарин дал самые первые признательные показания после ареста 27 февраля того же года.
Складывается впечатление, что Бухарин действительно хотел отклонить, отвести от себя обвинения лишь в тех преступлениях, которые не совершал, но вынужден был сознаваться, когда чувствовал свою ответственность за содеянное.
Остаётся сказать, что реабилитационная Комиссия не стала углубляться в смысловые нюансы бухаринских признаний, предложив весьма ловкий выход из щекотливого положения: стенограммы процесса решено было считать «недостоверными, неправдивыми», а следственные и судебные материалы — сфальсифицированными, «утратившими и юридическую, и моральную силу» .
Судебно-следственные материалы принадлежат к категории наиболее сложных исторических источников. При использовании их в научных исследованиях всегда есть опасность совершить ошибку, приняв за истину сведения, правдивость которых ещё нуждается в доказывании, или, наоборот, исключив из рассмотрения уже установленные факты лишь на том основании, что они взяты из судебно-следственных материалов.
В нашем случае проблема аутентичности имеет другую важную сторону: действительно ли показания принадлежат перу самого Бухарина? Или документ им только подписан? Иначе говоря, есть ли какие-либо следы принуждения Бухарина к тому, чтобы написать (или только заверить своей подписью) «нужные» признания?
В современной историографии среди аргументов, которые обычно приводятся для обоснования неправдивости чьих-либо показаний, чаще всего называют (i) пытки и другие методы физического воздействия, (ii) угрозы подвергнуть репрессиям членов семьи и (iii) вынужденное «сотрудничество» подследственного в надежде сохранить свою жизнь. Ниже будут рассмотрены документальные свидетельства пребывания Бухарина на Лубянке, с помощью которых мы могли бы оценить справедливость приведённых выше доводов. Кроме того, мы вынуждены будем затронуть вопрос о «постановочных» мероприятиях, с помощью которых следователи НКВД готовили Бухарина к процессу по делу правотроцкистского блока.
Сообщая об укоренившихся в практике НКВД истязаниях заключённых, Коэн, Р.Медведев и даже Р.Конквест почти единодушно отмечают, что на Лубянке Бухарин каким-либо методам физического воздействия не подвергался . И в 1988 г., когда тот же вопрос был поднят реабилитационной Комиссией, из КГБ СССР пришло подтверждение, что в архивах госбезопасности не найдено никаких материалов, которые можно было бы расценить как доказательства применения недозволенных методов следствия против Бухарина. Причём сам председатель Комиссии высказал сомнения, что какой-то следователь с меньшим интеллектом был способен манипулировать такими людьми, как Бухарин.
Действительно, всё, что нам известно о месяцах, проведённых Бухариным в тюрьме, плохо согласуется с версией о «кровавых застенках НКВД». Не секрет, что на Лубянке Бухарин много и очень плодотворно занимался научной и литературной работой. Общий объём написанного им в тюремной камере превышает 50 авторских листов (больше 1 тыс. машинописных страниц) и включает в себя теоретические работы «Философские арабески» и «Социализм и культура», первую часть автобиографического романа «Времена», книгу стихов и ряд менее значительных сочинений.
Таким образом, нет ни прямых, ни косвенных свидетельств, которые бы подтверждали версию о пытках. Вместо этого те же Коэн и Р.Медведев высказывают предположение, что Бухарин был вынужден давать показания, испугавшись за судьбу жены, малолетнего сына и других своих родственников.
Надо сказать, такая версия впервые вышла из-под пера невозвращенца из НКВД А.Орлова в 1953 г. , а все современные авторы подхватили её в надежде со временем получить нужные доказательства. Но вплоть до последних лет никакие из известных сейчас источников, включая тюремные письма Бухарина и воспоминания его жены А.М.Лариной, правдивость данной версии не подтверждают. Что касается самого Орлова, вся его «информация» почерпнута из коридорных слухов, которые он собирал среди немногих друзей в НКВД во время своих краткосрочных визитов в Москву из охваченной войной Испании, где Орлов находился во все годы «больших чисток» почти безвыездно.
Здесь, вообще говоря, можно было бы поставить точку, ибо кроме заверений самого Орлова никаких иных подтверждений истинности рассказанной им истории нет. Однако авторам показалось интересным посмотреть, как другие известные факты опровергают или подтверждают «теорию Орлова».
Скажем, после выхода в свет книги Орлова очень большую популярность приобрела версия, гласящая, что жена и ребёнок стали главным козырем, используя который следователям НКВД удалось вырвать у Бухарина признания в антигосударственных преступлениях. Иными словами, добиться от Бухарина «нужных» показаний удалось только под гарантии неприкосновенности его родственников.
По опубликованным сведениям, исключение Бухарина из ВКП (б) и его арест действительно неблагоприятно сказались на судьбах членов его семьи, но никто из них не подвергся гонениям вплоть до вынесения их именитому родственнику смертного приговора в марте 1938 г .
Раньше других была арестована первая жена Бухарина, Н.М.Лукина, и случилось это 30 апреля 1938 г. — через полтора месяца после расстрела бывшего мужа. Из всех родственников она единственная в 1940 г. была приговорена к расстрелу. Младший брат Н.И.Бухарина Владимир был взят под стражу в ноябре 1939 г., а вторая жена, Э.И.Гурвич, и дочь Светлана арестованы в 1949 г. Что касается отца, Ивана Гавриловича, он совсем не был подвергнут аресту, но вскоре после февральско-мартовского (1937) Пленума ему было отказано в пенсии. В 1940 г. Бухарин-отец умер своей смертью.
Больше всех настрадалась последняя жена Бухарина, А.М.Ларина. Впрочем, в течение ещё трёх месяцев после ареста мужа ей удавалось сохранять за собой апартаменты в Кремле, где она проживала как близкий родственник одного из представителей советской партийной элиты. И только после появления признательных показаний Бухарина в июне 1937 г. от неё в конце концов потребовали покинуть Москву и переселиться в один из пяти городов Советского Союза (она выбрала Астрахань). В декабре 1937 г. Ларина попала в лагерь в Томске и там узнала о суде над мужем, а ещё через 9 месяцев оказалась в Москве в следственной камере НКВД на Лубянке … Ларина провела многие годы в лагере и ссылке, но дожила до глубокой старости и даже дождалась посмертной реабилитации своего мужа.
Выходит, что, чем больше Бухарин каялся, тем более жёсткие репрессивные меры принимались в отношении его родственников. Ничего не зная о судьбе близких, Бухарин, похоже, сам был одной из причин их моральных и физических страданий; и чем в больших преступлениях он признавался, тем большие мучения и беды выпадали на долю его семьи, а не наоборот. И ничто не указывает на то, что всё новые показания Бухарина у него выуживали ценой спасения от репрессий членов его семьи.
Словом, простая проверка только подтверждает уже известное нам: «версия Орлова» безосновательна во всех отношениях. И остаётся только сказать, что слух, изложенный в книге Орлова, представляет собой разновидность «истории» более общего характера, согласно которой Бухарин предпринимал-де отчаянные попытки «выторговать» себе что-то у Сталина и НКВД. Все отличия между версиями сводятся лишь к предмету «торга»: в одном случае речь будто бы шла о неприкосновенности членов бухаринской семьи, в другом – о нём самом и сохранении его жизни (если, разумеется, следствие получит «нужные» показания, или, по другой версии, если Бухарин надлежащим образом сыграет свою роль на процессе).
На самом деле предсмертные бухаринские документы хотя и проникнуты трогательной надеждой на сохранение жизни, но не содержат даже намёка, что, дескать, он, Бухарин, исполнил всё именно так, как его просили, и потому-де рассчитывает на пощаду. Речь, в частности, идёт о таких свидетельствах, как последнее письмо к жене («Я пишу тебе накануне процесса…») и официальные прошения о помиловании. Эти источники не дают повода думать, что те или иные лубянские признания получены от Бухарина вследствие «торга» или какого-нибудь неравноправного «сговора».
(По тем же причинам версию Артура Кёстлера в его романе «Слепящая тьма», которая то и дело используется, чтобы объяснить мотивы поведения Бухарина на процессе, тоже следует считать ошибочной. Не затрагивая здесь вопрос о некорректности использования литературно-художественных версий в научно-исторических исследованиях, отметим, что в данном случае вымысел писателя опровергается документами, исходящими от самого Бухарина.)
И, наконец, несколько слов о «сценариях» процесса Бухарина–Рыкова. В литературе нередко утверждается, что идея проведения показательного процесса над Бухариным родилась осенью 1936 г. или даже раньше . Но в свете документов, которые недавно стали доступны историкам, эти утверждения требуют существенной коррекции.
Как следует из сведений общества «Мемориал», в июне 1937 г. две трети будущих подсудимых оставались на свободе, в том числе такие ключевые фигуры процесса, как Гринько, Розенгольц, Шарангович, Икрамов и Ходжаев. Особенно любопытно, что имена 15 обвиняемых (из всего 21) , включая Бухарина и Рыкова, указаны в т.н. сталинских «расстрельных списках», которые составлялись для рассмотрения дел в закрытом и упрощённом порядке . Основная часть будущих подсудимых по делу право-троцкистского блока была внесена в список «бывших членов и кандидатов ЦК ВКП(б)» от 1 ноября 1937 г. и вычеркнута оттуда рукой неустановленного редактора. Некоторые фигурируют в различных списках дважды (как Раковский) или трижды (как Зубарев), или дважды в одном и том же списке (как Шарангович).
Всё это говорит о том, что никакие «сценарии» будущего процесса не были готовы ни в 1935–36 гг., ни даже 1 ноября 1937 г., когда большой список бывших партийно-государственных чиновников был передан на утверждение Молотова, Сталина, Ворошилова, Кагановича и Жданова как «подлежащих суду Военной коллегией Верховного суда СССР». Следовательно, когда в июне 1937 г. Бухарин давал свои показания, у НКВД не было наперёд готового «постановочного» плана для процесса, и соответственно не было и намерений добиться от него признаний, которые соответствовали бы такому «срежиссированному» судебному действу.
Оставляя в стороне обстоятельства, которые, возможно, потребуют несколько иначе взглянуть на подготовку последнего из больших московских показательных процессов, отметим здесь главное: с очень большой долей вероятности следует считать, что всё написанное Бухариным в его признательных показаниях принадлежит именно ему и только ему.
До настоящей публикации признательные показания Бухарина, данные им до суда, не привлекали внимание научной общественности и не печатались в исторической литературе. Но в начале 1993 г. сразу два российских исторических издания опубликовали «сенсационное» письмо от 10 декабря 1937 г. на имя Сталина, в котором Бухарин в твёрдой и решительной форме настаивал на ложности выдвинутых против него обвинений. Не стесняясь в выражениях, Бухарин прямо подверг сомнению всё, что он признавал ранее: «Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвердил на следствии».
Поскольку письмо от 10 декабря 1937 г. — единственное свидетельство, подразумевающее абсолютную невиновность Бухарина, следует остановиться на нём подробнее.
Дело в том, что, несмотря на категоричность своего письма, Бухарин не только отрёкся от всех своих прежних показаний, но и, не удержавшись, покаялся в некоторых других старых «грешках». Но лучше бы он этого не делал.
Как отмечают Гетти и Наумов, в письме от 10 декабря 1937 г. Бухарин несколько вышел за рамки того, что ему уже приходилось признавать на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Так, в начале п.2 письма он сообщает, что на Пленуме он фактически кое-что утаил от своих товарищей, а заканчивает тот же самый п.2 словами: «Я на пленуме говорил, таким образом, сущую правду, только мне не верили» (выделено Бухариным. — Г.Ф., В.Б.). Иными словами, Бухарин стремится показать, что, не сказав всей правды на Пленуме, он сообщает её только сейчас. Но такая тактика, по Гетти и Наумову, лишь усилила подозрения в продолжающейся неискренности Бухарина, уничтожила последние крупицы доверия к нему, если таковые ещё оставались.
Следы подобной неискренности мы находим и в других частях письма. Так, в п.7 своего «трогательного» послания Бухарин пишет: «Я знаю, что Н[адежда] С[ергеевна Аллилуева] не поверила бы ни за что, что я злоумышлял против тебя…». Если читать дословно, то всё тут следует считать чистой правдой: ведь Бухарин и не говорит, что не принимал участия в подготовке убийства Сталина; он лишь пишет, что (скончавшаяся к тому времени) жена Сталина не поверила бы в такие его помыслы! Ясно, сколь велика смысловая разница между обоими утверждениями.
(Вообще, Бухарин был весьма увёртлив по натуре и постоянно «играл» в словечки. Такая манера общения бросилась в глаза Вышинскому. И не ему одному: многие из выступавших на февральско-мартовском Пленуме отмечали отсутствие у него искренности, его «склизкость» в общении с коллегами по ЦК.)
В письме Сталину Бухарин пишет о своей невиновности в тех преступлениях, совершение которых он подтвердил на следствии. Но какие именно показания ранее «подтвердил» Бухарин?
Фраза недвусмысленно подразумевает, что какие-то из бухаринских показаний были ему навязаны следствием. Но даже Соломенцев, стоявший во главе реабилитационной Комиссии, которая в конце концов вынесла Бухарину оправдательный вердикт, отмечал, что в течение 3 месяцев «он всё отрицал, причем писал собственноручно», «после каждой очной ставки говорил: что бы с ним ни сделали, он не пойдет на то, чтобы признать ложное обвинение, которое выдвигается этими лжецами, мерзавцами».
Но затем происходит перелом, и Бухарин без всякого сопротивления (и собственноручно, как выяснил Соломенцев) пишет заявление на имя Ежова, где признается, что он-де «участник организации правых до последнего времени, что входил наряду с Рыковым и Томским в центр организации, что эта организация ставила своей задачей насильственное свержение Советской власти (восстание, государ[ственный] переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско-зиновьевской организацией». Иначе говоря, в первом же заявлении на имя Ежова Бухарин сознался именно в тех преступлениях, которые подтвердил в конце следствия, а затем и на суде.
Коэн и Хеделер отмечают, что возможной причиной бухаринских признаний стал арест маршала Тухачевского и других видных военачальников . Если речь идёт о совпадении, то довольно странном: ведь и Бухарин в первых же своих признаниях назвал Тухачевского, Корка, Примакова как участников группы заговорщиков в Красной Армии. Как показано выше, меры физического воздействия против Бухарина не применялись; следовательно, можно предположить, что арест Тухачевского и стал главной причиной сильного потрясения, которое Бухарин испытал в связи с крахом последней надежды на спасение . И, наконец, последнее: письмо Бухарина от 10 декабря 1937 г. нельзя считать правдивым хотя бы потому, что, по меньшей мере, одно из его утверждений, несомненно, лживо. Речь идёт об уверениях Бухарина, что он, дескать, никоим образом не был причастен к планам убийства Сталина. Но, как теперь выяснилось, Бухарин действовал точно противоположно тому, что написано им в письме от 10 декабря 1937 г. Что стало известно из изданных в 1971 г. мемуаров одного из близких соратников Бухарина — швейцарского коммуниста и члена Исполкома Коминтерна Жюля Эмбер-Дро.


Гровер Ферр о Троцкистско-зиновьевском блоке и Московских процессах

Из книги Гровера Ферра "Убийство Кирова: Новое расследование".

Вскоре после того как в январе 1980 г. был открыт архив Троцкого в Хатонской библиотеке (Houghton Library) Гарвардского университета, историк-троцкист Пьер Бруэ обнаружил переписку Льва Седова и его отца Троцкого, которые доказывали существование блока между троцкистами и другими оппозиционными группами в СССР. Где-то в середине 1932 г. Седов информировал отца о следующем:
"[Блок] организован. В него вошли зиновьевцы, группа Стэн-Ломинадзе и троцкисты (бывшие «……………». Группа Сафар[ова] Тарханова] формально еще не вошла — они стоят на слишком крайней позиции; войдут в ближайшее время. — Заявление 3. и И. об их величайшей ошибке в 27 г. было сделано при переговорах с нашими о блоке, непосредственно перед высылкой 3 и К."
Приблизительно в то же время американский историк Арч Гетти писал, что Троцкий тайно посылал письма, по крайней мере Радеку, Сокольникову, Преображенскому, Коллонтай и Литвинову. Первые трое были троцкистами, прежде чем публично отречься от своих взглядов. Гетти также обнаружил, что архив Троцкого подвергался «чистке». Эти письма были удалены. Несомненно, были бесследно удалены и другие материалы.
[Читать далее]
Единственной причиной «чистки» архивов было бы удаление материалов, которые показались бы обвинительными — это отрицательно сказалось бы на репутации Троцкого. Рассмотрение вопроса о письме Радеку демонстрирует, что письма, которые были удалены, доказывали, по крайней мере, что Троцкий лгал в 1930-е годы, заявляя, что он никогда не поддерживал контактов с оппозиционерами внутри СССР, в то время как на самом деле он все-таки поступал так, и заявляя, что он никогда не согласится на тайный блок между его сторонниками и другими оппозиционными группами, в то время как в действительности он именно это и сделал.
Очевидно, Бруэ счел очень тревожными последствия этого факта. Он никогда не упоминал о том, что Гетти обнаружил письма Троцкого своим соратникам и другим людям в СССР, ни о чистке архива Троцкого, несмотря на то что Бруэ цитирует те же публикации Гетти (статью и книгу) в очень положительном смысле. Мы рассмотрим весь этот вопрос в другой главе.
Следовательно, к середине 1980-х годов было точно установлено, что троцкистско-зиновьевский блок действительно существовал и что он был образован в 1932 г. В него входили лично Зиновьев и Каменев. Седов предусматривал вступление в группу Сафарова, который в любом случае имел свою собственную группу.
В интервью голландской социал-демократической газете «Эт Вольк» во второй половине января 1937 г., во время Второго московского процесса, Седов заявил, допустив обмолвку, что «Троцкисты» контактировали с обвиняемыми на Первом московском процессе августа 1936 г. Особо Седов назвал Зиновьева, Каменева и Смирнова. Затем Седов сказал, что «троцкисты имели с ними — с Радеком и Пятаковым — гораздо меньше контактов, чем с первыми. Если быть точным, то вообще не имели контактов». То есть Седов попытался исправить свою «обмолвку» в отношении Радека и Пятакова.
Однако Седов даже не пытался забрать назад свои слова, которые предшествовали тому, что «троцкисты» на самом деле контактировали с «остальными» — Смирновым, Зиновьевым и Каменевым. Это интервью, включая «обмолвку», было опубликовано в провинциальном выпуске «Эт Вольк» 28 января 1937 г. Оно было замечено коммунистической прессой, которая привлекла внимание к «оговорке» Седова. (Арбейдерен, Осло, 5 февраля, 1937 г.; Арбайдербладет, Копенгаген, 12 февраля, 1937 г.) Благодаря Гетти мы теперь знаем, что коммунистическая пресса была права. Примечание Седова было действительно «оговоркой». Мы знаем, что Седов лгал, так как Гетти нашел свидетельства о письме Троцкого Радеку. Троцкий в самом деле связывался с Радеком. Первое примечание Седова о «гораздо меньше контактов» было верным — некоторые контакты были.
Таким образом, у нас есть надежное доказательство из троцкистских и зарубежных источников, подтвержденное архивом Троцкого, следующего:
• «Блок» зиновьевцев, троцкистов и других, включая, по меньшей мере, группу Стэн-Ломинадзе и, возможно, группу Сафарова-Тарханова (с которыми они в любом случае поддерживали связь) и самих Зиновьева и Каменева, был действительно образован в 1932 г.
• Троцкий действительно связывался с Зиновьевым и Каменевым, а также с другими, по-видимому, через своего сына и главного представителя Седова.
• Троцкий действительно поддерживал связь, по крайней мере с Радеком и Пятаковым.
• Троцкий действительно послал письмо Радеку, который был в тот момент, весной 1932 г., в Женеве, как в точности показал Радек на Втором московском процессе января 1937 г.
• Нет никаких оснований принимать вывод историка-троцкиста Пьера Бруэ, что блок был «эфемерным» и распался вскоре после образования, так как мы знаем, что в какое-то время архив Троцкого подвергся «чистке».
Доказанное существование этого блока дополнительно свидетельствует о том, что советские «реабилитационные» отчеты как хрущевской, так и горбачевской эпох — это нечестный и ненадежный, политически мотивированный заказ по «обелению», а не честный пересмотр дел и решений о невиновности на основании свидетельских показаний.
...
Комиссия Горбачева и Яковлев писали все это спустя продолжительное время после публикации об открытиях Гетти и Бруэ в Гарвардском архиве Троцкого. Фактически мы знаем, что этот материал был известен исследователям Горбачева и Яковлеву. Статья Гетти 1986 г. была опубликована в престижном партийном журнале «Вопросы истории КПСС» в его майском номере 1991 г.
Разоблачения Гетти о том, что блок зиновьевцев, троцкистов и других действительно существовал, вызвал оцепенение в кругах советских историков партии. Публикация в 1991 г. на русском языке статьи Гетти сопровождается послесловием Бориса Старкова, который пишет от имени редакции партийного журнала.
Комментарий Старкова ясно демонстрирует, что открытия в Гарвардском архиве Троцкого были причиной серьезного беспокойства по поводу официальной точки зрения на сталинские годы в эпоху Горбачева. Старков сильно искажает то, что написал Гетти. Он ошибочно приписывает Гетти открытие, что блок троцкистов, зиновьевцев и других оппозиционеров действительно существовал. Он пытается подвергнуть это сомнению и доказать, что в любом случае он не представлял никакой угрозы Сталину. Примечание Старкова не содержит никаких доказательств в подтверждение его заявления. Более того, он совершенно игнорирует собственные открытия Гетти: что Троцкий на самом деле поддерживал тайную связь со своими приспешниками, такими как Радек, в точности, как Радек показал на Январском 1937 г. Московском процессе, и что Гарвардский архив Троцкого подвергался чистке. Комиссия Горбачева и Яковлев просто игнорируют весь этот пункт, заявляя, что такого блока не существовало.
Вот еще одно доказательство, что как отчет Шверника, так и советские реабилитационные отчеты фальсифицированы. Гарвардский архив Троцкого предоставил Бруэ и Гетти несомненное доказательство, что «блок» действительно существовал, что Троцкий был в контакте с членами блока и своими собственными сторонниками в СССР, и что Троцкий последовательно лгал по всем этим вопросам как в «Бюллетене оппозиции», так и в Комиссии Дьюи.


...
НКВД 1930-х гг. назвал сложно запутанный ряд оппозиционных заговоров «клубком». Если бы было признано существование любого из этих заговоров, то было бы трудно отрицать существование остальных, поскольку все подсудимые вовлекали других по цепочке, которая непосредственно или косвенно соединяла их всех. Признание того, что троцкистско-зиновьевский блок существовал на самом деле, представляло бы опасность «скользкого пути» для любого историка, который захотел бы опровергнуть достоверность других заговоров. В кои-то веки признано, что первый «мнимый» подпольный заговор оппозиции действительно существовал, а следовательно, что и хрущевские, и горбачевские официальные отчеты, реабилитации и официальные историки лгали. Отсюда логически следует, что другие заговоры, которые также отрицали эти же источники, тоже могли существовать.

...

Лено воспроизводит тексты писем Зиновьева и Сафарова, в которых они решительно отрицают всякую оппозиционную деятельность (Л 326–327). Зиновьев заявляет, что он был полностью предан партии «с того момента, как я вернулся из Кустаная» (Л 326). (Это город в Казахстане, в который Зиновьева сослали на год.) Сафаров говорит, что он «честно и искренне порвал с контрреволюционным троцкизмом» (Л 327).
Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Зиновьев и Сафаров лгали. Зиновьев говорит, что он предан с момента возвращения из ссылки, что было где-то в 1933 г. Сафаров не указывает точного времени, когда произошел его «разрыв с контрреволюционным троцкизмом». Мы знаем, что Сафаров был восстановлен в партии в ноябре 1928 г. и служил на важном посту в Коминтерне до его ареста в декабре 1934 г. в связи с убийством Кирова. После возвращения из ссылки Зиновьева определили на должность в редколлегию «Большевика», ведущего партийного политического журнала. Они и другие оппозиционеры были не только восстановлены в партии, но им еще и дали привилегированные должности — что никогда не могло бы произойти без одобрения Сталина, и скорее всего, произошло по его инициативе. Это очень мягкое обращение с теми, кто решительно противостоял ему, но кто впоследствии поклялся в верности партии и ее курсу, показывает, что именно Сталин придерживался умеренных взглядов в партийном руководстве.

...

Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Сафаров лгал в своем письме Сталину от 16 декабря. Он не «порвал честно и искренно с контрреволюционным троцкизмом», как он заявлял в том письме (Л 327). Однако когда он предоставил информацию о подпольной зиновьевско-троцкистской группе, как говорится в записке прокурора от 16 января, он говорил правду — по крайней мере насколько это касается Зиновьева и Каменева.
Письмо Седова также подтверждает точность признания Царькова от 12 декабря 1934 г., в котором Царьков называет Зиновьева и Каменева руководителями подпольной организации. Признание Горшенина от 21 декабря 1934 г. также подтверждено. Он опознал Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, Куклина, Федорова и других и сказал, что организация была активной «до настоящего времени».
Толмазов признался, что состоял в «контрреволюционном» «троцкистско-зиновьевском блоке» (Л 314–315). Более того, Толмазов говорит, что в 1920-е годы Николаев «присоединился к троцкистско-зиновьевскому блоку». Он также заявил, что в 1930 г. Сафаров «обзывал Зиновьева “грязной подстилкой” в самых резких тонах» (Л 314). Это согласуется с тем, что мы знаем из письма Седова, в котором он говорит, что Сафаров и Тарханов придерживаются «крайних» взглядов и вступят в блок в будущем, но еще не сделали этого.
Котолынов также подтвердил существование «троцкистско-зиновьевского блока» и назвал многие знакомые имена (Л 324–325). 18 декабря Котолынов снова подтвердил, что он был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» (Л 335).


...
Главный пункт обвинения, на котором строился процесс 1936 г., заключался в том, что в 1932 г. между троцкистами и зиновьевцами был сформирован блок, к которому присоединились и другие силы. Это подтверждается в письме Седова Троцкому где-то в середине 1932 г. (архив Троцкого 4782). Седов называет зиновьевцев, «группу Стен-Ломинадзе», «группу Сафар(ов)а-Тархан(ов)а» и «И.Н.(Смирнова)», а также Зиновьева и Каменева («3. и К.»).
Все эти группы были названы обвинением и обвиняемыми на Августовском процессе 1936 г. Седов называл И. Н. Смирнова лидером троцкистской группы, и это подтверждено в протоколе суда. Письмо Седова и протокол суда подтверждают, что блок был сформирован к лету 1932 г.


...
...несмотря на опровержения Радека, имеющиеся на данный момент доказательства подтверждают предположение, что он говорил правду, когда давал показания на Январском Московском процессе 1937 г. о том, что Троцкий с другими оппозиционерами все-таки предлагали убийство Сталина. Этого следует ожидать в свете того, что мы знаем сейчас о планах правых, с которыми сформировали блок сторонники Троцкого с его благословения.
Мы можем быть уверены, что Бухарин, один из главных лидеров правых, действительно предлагал убийство Сталина. В своих мемуарах, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., Жюль Эмбер-Дро, швейцарский коммунист в Коминтерне и близкий союзник Бухарина, раскрыл, что Бухарин говорил ему, что правые планировали убить Сталина еще в 1928 г.
Эмбер-Дро встречался и беседовал с Бухариным в последний раз в начале 1929 г. Швейцарский коммунист как раз собирался уезжать на конференцию латиноамериканских коммунистических партий. В своих мемуарах Эмбер-Дро вспоминал это событие следующим образом:
Бухарин... сказал мне, что они решили применить индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина...
Бухарин несомненно понял, что я не свяжу себя слепо с его фракцией, единственной программой которой было устранение Сталина. Это была наша последняя встреча. Было ясно, что он не доверял тактике, предложенной мной. Он, конечно, знал лучше меня, на какие преступления способен Сталин. Короче говоря, те, кто после смерти Ленина и на основании его заветов, могли уничтожить Сталина политически, попытались вместо этого устранить его физически, когда он держал крепко в своих руках партию и политический аппарат государства.
Эмбер-Дро, опубликовавший это воспоминание в 1971 г., писал без давления со стороны НКВД. Он написал это и прожил большую часть жизни в своей родной Швейцарии. Более того, он был другом и политическим союзником Бухарина. Когда он писал эти строки, он ненавидел Сталина, как это ясно из его примечания о «преступлениях, на которые был способен Сталин». Таким образом, у него не было мотивов, которые нам известны, чтобы солгать или преувеличить то, что он знал. Более того, Эмбер-Дро заявляет, что он слышал о планах убийства Сталина из собственных уст Бухарина.
Это подкрепляет признания многих правых, некоторые из которых были опубликованы. Это также подтверждает недавно опубликованное первое признание Бухарина и его показания на процессе 1938 г.[
Благодаря письму Седова его отцу и ответу Троцкого, мы знаем, что Троцкий все-таки вступил в блок с зиновьевцами и другими. Если бы у Троцкого были какие-то принципиальные возражения против убийства Сталина, он не вступил бы в блок с теми, у кого была такая цель. Не рекомендовал бы он и «устранить руководство» — фраза, которую вряд ли можно было бы истолковать иначе. Никакие формы деятельности, кроме нелегальных, не были доступны потерпевшим поражение оппозиционерам.


...
Никогда не было доказательств того, что показания на Московских процессах были сфальсифицированы, подсудимых заставили изрекать признания, сочиненные или продиктованные другими.
Но хотя и нет доказательств, что свидетельские показания на этом процессе были сфальсифицированы, есть много доказательств обратного: что они были подлинными. Вот несколько примеров согласования между показаниями на Январском процессе 1937 г. и другими установленными фактами:
• Радек и другие свидетельствуют, что они не соглашались на убийство отдельных лиц (Процесс 54–56). Это соответствует тому, что самостоятельно показал Ягода, как мы увидим в главе, посвященной ему;
• Заявление Радека, что он получил письмо от Троцкого весной 1932 г., подтверждается официально засвидетельствованной почтовой квитанцией, найденной Гетти в гарвардском архиве Троцкого;
• Радек показал, что Бухарин сказал ему, что он (Бухарин) перешел «к плановому террору». Мы знаем из мемуаров Жюля Эмбер-Дро, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., что Бухарин решил убить Сталина задолго до этого;
• Сокольников показал, что «объединенный центр» зиновьевцев и троцкистов принял решение о планировании терактов против Сталина и Кирова «еще осенью 1932 года». Это согласовывается с показаниями Валентина Астрова, одного из сторонников Бухарина, одного из тех, чьи признания были опубликованы. Астров получил шанс отречься от этого после распада СССР, но однозначно отказался сделать это. Астров также настаивал на том, что следователи НКВД обращались с ним уважительно и не применяли к нему принуждения;
• Муралов заявил, что Иван Смирнов рассказывал ему о его встрече с Седовым за границей. В своей «Красной книге» Седов признал, что он встречался со Смирновым, хотя он заявил, что встреча была совершенно невинной;
• Муралов заявил, что Шестов принес письмо от Седова в 1932 г. с тайным сообщением, написанным антипирином (невидимыми чернилами, которые становятся видимыми при прогревании утюгом). Мы знаем, что Седов использовал антипирин для написания секретных сообщений, так как по крайней мере одно такое письмо Седова до сих пор находится в гарвардском архиве Троцкого. В нем он рекомендует, чтобы его отец Троцкий отвечал ему, тоже используя антипирин;
• Радек заявил, что именно он рекомендовал Троцкому, чтобы Витовт Путна, военачальник, преданный Троцкому, был человеком, который будет вести переговоры с немцами и японцами от имени Троцкого. Это согласуется с более поздними признаниями Путны, как свидетельствует маршал Буденный.
Большинство этих доказательств можно было бы истолковать как ложные — если бы были хоть какие-нибудь доказательства того, что признания и предполагаемые заговоры были сценарием НКВД. Однако нет никаких доказательств такого умысла по фабрикации судов.

...

Показания на Втором московском процессе в отношении убийства Кирова помещают это деяние в контекст гораздо более широкого заговора, состоявшего из ряда независимых подпольных групп, которые контактировали друг с другом через координирующий центр. Они также снимают обвинения с троцкистской организации, которая не принимала непосредственного участия в убийстве Кирова.
Традиционное объяснение антитроцкистской кампании 1930-х годов состоит в том, что это была фальсификация, которая продемонстрировала, как Сталин видел Троцкого своим главным соперником и хотел очернить его. Если бы дело было в этом, то к чему НКВД «писать сценарии» признаний, которые показали, что троцкисты не были непосредственно вовлечены в убийство Кирова? Конечно, они знали, что такое покушение планировалось зиновьевцами. В юридическом смысле это делало их также несущими ответственность. Однако, несомненно, существует моральная разница между знанием о готовящемся убийстве и участием в его исполнении. Троцкий изображен требующим убийств, но его люди не осуществляли их.
Это также трудно согласуется с тем фактом, что двое из главных подсудимых троцкистов, Радек и Сокольников (наряду с двумя менее значительными подсудимыми), получили лишь тюремные сроки на основании того, что они не участвовали ни в убийстве Кирова, ни в саботаже, в которых признались остальные из подсудимых.
То, что у нас нет свидетельств о «создании сценариев» признаний Сталиным или по его указанию, вынуждает любого честного исследователя обращаться с этими признаниями, как с подлинными, если или пока не обнаружатся доказательства такого «создания сценариев». В отсутствие таких доказательств признания на этом процессе раскрывают, что заговор с целью убийства ведущих членов партии восходит ко времени формирования блока в 1932 г. и планам убийства Кирова не позднее апреля 1933 г. Деяние Николаева выглядит как кульминационная стадия гораздо более широкого заговора.


...
3 февраля 1935 г. Агранов, руководитель уже законченного расследования убийства Кирова, сказал: «Мы не смогли доказать, что «московский центр» знал о подготовке к террористическому покушению на товарища Кирова». Это дополнительное свидетельство, что пытки не применялись, так как можно предполагать, что по крайней мере, один из подсудимых Январского процесса 1935 г. «раскололся» бы под пытками. Следовательно, это является веским доказательством того, что подсудимые на Декабрьском суде 1934 г. по делу Кирова давали показания добровольно. Некоторые из них полностью признались...
Бухарин и Рыков, признавая свою вину во многих преступлениях, караемых смертной казнью, решительно отрицали какое-либо участие в убийстве Кирова (Л 479). ...это — прекрасное доказательство того, что их не пытали и им не угрожали.